Молитва грязными словами

Тишина в Облачных Глубинах той ночью была не просто отсутствием звука — она была физической величиной, тяжелой, как могильная плита. Она пахла вековым сандалом, холодным горным туманом и стерильной чистотой, от которой у Цзян Чэна сводило скулы. Эта тишина оседала на резных карнизах Ханьши, впитывалась в белоснежную бумагу окон, забивалась в складки одежд, словно невидимая пыль, удушающая все живое и несовершенное. И Цзян Чэн, сидящий напротив Лань Сичэня, чувствовал себя самым несовершенным элементом в этой идеальной картине мира. Заседание глав кланов закончилось часы назад, но в ушах Цзян Чэна все еще стоял гул голосов. Бесконечные споры, завуалированные оскорбления, лицемерные улыбки, за которыми прятались кинжалы, — весь этот политический яд, который он был вынужден глотать год за годом. Он вернулся в покои Сичэня не ради отдыха, а потому что в Пристани Лотоса его ждали лишь призраки прошлого и холодная постель. Он надеялся, что присутствие Первого Нефрита, его спокойная аура, послужат своего рода бальзамом. Но сегодня яд внутри Цзян Чэна оказался слишком концентрированным. Он сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, и сверлил взглядом сложный узор циновки. В голове, словно рой потревоженных ос, бились мысли: о нехватке средств на восстановление западных доков, о дерзости старейшин, о том, что Цзинь Лин снова ввязался в какую-то авантюру, и о том, как невыносимо одиноко бывает по вечерам, когда даже собаки молчат. — Ваньинь, — голос Лань Сичэня прозвучал мягко, как журчание ручья, огибающего острые камни. — Ты выглядишь так, словно несешь на плечах небесный свод. Цзян Чэн не ответил. Он даже не моргнул. Сичэнь вздохнул, шорох его одежд был едва слышен. На низком столике между ними появилась пузатая керамическая бутыль. — Я совершил небольшое преступление, — в голосе Лань Сичэня мелькнула тень озорства, того самого, редкого и почти детского, которое он обычно прятал за маской главы ордена. — Это «Улыбка Императора». Я позаимствовал ее из запасов Ванцзи, когда он готовил очередную партию для господина Вэя. Думаю, брат простит нам эту маленькую кражу. Выпьешь? Это поможет расслабить узел в груди. Цзян Чэн медленно поднял глаза. Взгляд его был мутным, полным глухого раздражения. «Улыбка Императора». Любимое вино Вэй Усяня. Даже здесь, в попытке утешить, всплывает тень того, кто разрушил и спас его жизнь одновременно. Это предложение, вместо того чтобы смягчить, лишь плеснуло масла в огонь его самобичевания. Он хотел бы ответить вежливо. Хотел бы взять пиалу, выпить, позволить теплу растечься по венам. Но вместо этого внутри поднялась черная, липкая волна злости — на себя, на Сичэня с его идеальным лицом, на этот проклятый мир. — Мне не нужно твое вино, — голос Цзян Чэна прозвучал хрипло и грубо, как скрежет металла по стеклу. — И мне не нужна твоя жалость, Лань Хуань. Оставь свои попытки "спасти" меня для тех, кто в этом нуждается. Он отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Он ушел в себя, возводя вокруг ледяные стены, привычно ожидая, что Сичэнь сейчас деликатно отступит, оставит его мариноваться в собственной желчи, как делали все остальные. Но тишина, повисшая в комнате, изменила свою структуру. Она перестала быть мягкой. Она натянулась, как тетива лука перед выстрелом. Цзян Чэн почувствовал движение воздуха раньше, чем прикосновение. А потом его мир перевернулся. Чужие пальцы — не мягкие и утешающие, а жесткие, как стальные клещи, — впились в его подбородок, с силой вздергивая голову вверх. Боль прострелила челюсть, заставляя его судорожно выдохнуть. Цзян Чэн распахнул глаза, встречаясь взглядом с Лань Сичэнем, и то, что он увидел, заставило слова застрять в горле. Исчез благостный глава Лань. Исчез мягкий свет в янтарных глазах. На него смотрел незнакомец — холодный, властный, темный. В глубине его зрачков плясало пламя, от которого по спине Цзян Чэна пробежал озноб. — Ты, кажется, забыл, где находишься, Ваньинь, — голос Сичэня стал ниже на октаву, в нем появились рокочущие, опасные ноты. Это был не вопрос, это был приговор. — Ты смеешь сидеть в моем доме, за моим столом, и игнорировать меня, словно капризный ребенок? Я не позволю такому жалкому слюнтяю, утопающему в собственной слабости, проявлять ко мне неуважение. Слово «слюнтяй» хлестнуло по лицу сильнее пощечины. Цзян Чэн дернулся, пытаясь вырваться, в его глазах вспыхнула ярость Саньду Шэньшоу. — Да как ты смеешь... — прошипел он, хватаясь за запястье Сичэня, пытаясь разжать пальцы. Но хватка была железной. Сичэнь не просто удерживал его — он доминировал. Он наклонился ближе, его лицо оказалось в опасной близости, и Цзян Чэн увидел, как раздуваются крылья его носа, вдыхая запах чужого страха и гнева. — Смею, — выдохнул Сичэнь прямо в губы. — Потому что ты ведешь себя не как глава великого клана, а как истеричная девка, требующая порки. И прежде чем Цзян Чэн успел осознать смысл сказанного, Сичэнь поцеловал его. Это не было поцелуем влюбленных. Это был акт захвата, объявление войны. Губы Сичэня смяли рот Цзян Чэна грубо, жестко, без прелюдий. Он не просил разрешения, он брал свое. Когда Цзян Чэн, ошеломленный и задыхающийся, попытался сжать зубы, Сичэнь больно укусил его за нижнюю губу, до металлического привкуса крови, заставляя открыть рот в немом вскрике. Язык Сичэня тут же вторгся внутрь, властно, глубоко, исследуя каждый уголок, подавляя, присваивая. Цзян Чэн замычал, его руки, до этого пытавшиеся оттолкнуть, вдруг ослабли, пальцы судорожно сжали белые одежды на плечах Сичэня. Этот напор, эта первобытная сила выбили из него все мысли о клане, о проблемах, о политике. Осталась только пульсирующая боль в губе, жар чужого тела и унизительное, мгновенное возбуждение, ударившее в пах. Сичэнь резко отстранился, разрывая поцелуй с влажным звуком. Его грудь тяжело вздымалась. Он провел большим пальцем по влажной, припухшей губе Цзян Чэна, размазывая каплю крови по подбородку. — Вот так, — прорычал он, глядя на Цзян Чэна потемневшим, голодным взглядом. — Теперь ты здесь. Теперь ты видишь меня. Кажется, тебя нужно хорошенько выебать, глава клана Цзян, чтобы выбить эту дурь из твоей головы. Чтобы ты вспомнил свое место. Цзян Чэн задохнулся. Возмущение смешалось с диким, почти болезненным желанием. Его тело предавало его, откликаясь на эту грубость так, как никогда не откликалось на нежность. Ему нужно было это — чтобы кто-то взял контроль, чтобы кто-то был сильнее его демонов. — Ты охуел, Лань Хуань? — выплюнул он, пытаясь сохранить остатки достоинства, но голос предательски дрожал. — Ты хоть понимаешь, что несешь? — Прекрасно понимаю, — спокойно ответил Сичэнь. Одним резким движением он рванул ворот одежд Цзян Чэна. Дорогая ткань затрещала, пуговицы брызнули в стороны, стуча по полу, как град. Цзян Чэн ахнул, чувствуя, как прохладный воздух касается обнаженной груди. Сичэнь действовал быстро и безжалостно, стягивая с него слои фиолетового шелка, превращая главу клана Цзян в простого, уязвимого мужчину. — Ты так много говоришь, Ваньинь, но твое тело говорит совсем другое, — усмехнулся Сичэнь, сбрасывая с него последнее нижнее одеяние. Его руки метнулись к голове Цзян Чэна. Пальцы грубо выдернули серебряную заколку, и тяжелая волна темных волос рассыпалась по плечам. Сичэнь намотал пряди на кулак, заставляя Цзян Чэна запрокинуть голову и открыть беззащитную шею. — На колени, — приказал он. Не попросил. Приказал. — Пошел ты... — начал было Цзян Чэн, но Сичэнь дернул его за волосы вниз, и колени Цзян Чэна с глухим стуком ударились о деревянный пол. Унижение обожгло щеки, но внизу живота скрутился тугой, горячий узел. Цзян Чэн поднял взгляд, полный ярости и вожделения, на возвышающегося над ним Сичэня. Тот медленно, не разрывая зрительного контакта, начал развязывать пояс своих одежд. Белые ханьфу упали на пол, создавая вокруг них подобие облака. Сичэнь остался лишь в нижних штанах. Его тело, обычно скрытое слоями ткани, было безупречным — литые мышцы, бледная кожа, светящаяся в полумраке. Он медленно поднял руки к голове и коснулся самого святого — лобной ленты. Цзян Чэн замер. Лобная лента клана Лань. Символ сдержанности. Символ того, что трогать дозволено лишь семье и избраннику. Сичэнь снял ее медленно, позволяя длинной белой полосе ткани с вышитыми облаками скользнуть сквозь пальцы. — Руки за спину, — скомандовал он. Цзян Чэн, загипнотизированный этим зрелищем, повиновался. Он завел руки назад, и тут же почувствовал, как прохладный шелк ленты обвивает его запястья. Сичэнь связывал его. Связывал своей священной лентой. Это было кощунство. Это было высшее проявление собственничества. — Ты будешь послушным, — шептал Сичэнь, затягивая узел крепко, надежно, лишая возможности сопротивляться. — Ты будешь моей игрушкой, пока я не решу иначе. Сичэнь обошел его и встал перед лицом. Он спустил штаны, освобождая свой член — твердый, налитой кровью, истекающий предвкушением. Запах мужского возбуждения ударил в нос Цзян Чэна, смешиваясь с запахом сандала. — Открой рот, — голос Сичэня стал хриплым. — Возьми его. И постарайся не использовать зубы, если не хочешь, чтобы я тебя наказал. Цзян Чэн колебался лишь секунду. Смесь стыда и желания была невыносимой. Он подался вперед и коснулся губами горячей бархатистой плоти. Сичэнь с шипением втянул воздух. Когда Цзян Чэн взял его в рот, мир сузился до размеров этой комнаты, до ощущений во рту, до вкуса чужой кожи. Сичэнь положил руку ему на затылок. И здесь случился тот самый диссонанс, который ломал психику Цзян Чэна окончательно. Слова Сичэня были грязными. — Глотай, сучка, — рычал он сверху. — Давишься? Терпи. Ты же любишь страдать. Ты же любишь, когда тебе больно. Посмотри на себя, великий Саньду Шэншоу, сосешь мой член, как дешевая шлюха в борделе. Тебе нравится этот вкус? Вкус моей власти над тобой? Но его рука... Его рука на затылке Цзян Чэна действовала совершенно иначе. Пальцы нежно перебирали распущенные волосы, массировали кожу головы, ласково направляли, а не давили. Большой палец поглаживал висок с такой трепетной нежностью, словно Цзян Чэн был сделан из хрупкого фарфора. Тело Сичэня напрягалось, бедра подрагивали, но он сдерживал себя, не позволяя себе грубо трахать рот партнера, хотя слова его обещали именно это. — Глубже, Ваньинь, — уже мягче, почти умоляюще прошептал он, и эта смена тона заставила сердце Цзян Чэна пропустить удар. — Да, вот так. Какой ты умница. Цзян Чэн старался изо всех сил, работая языком, втягивая щеки, борясь с рвотным рефлексом, когда член проникал слишком глубоко. Он чувствовал себя грязным, использованным и... абсолютно, невероятно счастливым. Впервые за долгое время в его голове не было мыслей. Была только цель — доставить удовольствие. Но Сичэнь не дал ему закончить. Он резко, почти грубо вытащил член изо рта Цзян Чэна и рывком вздернул его на ноги. — Хватит, — отрезал он. — Я не собираюсь кончать тебе в рот. Ты нужен мне для другого. Он толкнул Цзян Чэна на кровать. Жесткая постель клана Лань приняла его тело. Цзян Чэн, со связанными за спиной руками, оказался совершенно беспомощен. Он попытался перевернуться, но Сичэнь уже навис над ним, придавливая коленом бедро, не давая пошевелиться. — Не дергайся, — Сичэнь перевернул его на живот, лицом в подушку. — Лежи смирно. Цзян Чэн слышал, как Сичэнь возится рядом, звук открываемого флакона. А потом на его ягодицы, в ложбинку между ними, полилась прохладная маслянистая жидкость. — У тебя потрясающая задница, Ваньинь, — прокомментировал Сичэнь, и в его голосе слышалась откровенная похоть. — Упругая, напряженная. Она так и просит, чтобы ее раскрыли. Чтобы в нее вошли и присвоили. Пальцы Сичэня, скользкие от масла, коснулись входа. Цзян Чэн инстинктивно сжался, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить стон. — Расслабься, — скомандовал Сичэнь, и первый палец медленно, но неумолимо скользнул внутрь. — Если будешь зажиматься, я порву тебя. И поверь, мне плевать на твои стоны. Ты сам этого хотел. Ты напросился. Снова эта ложь. Слова были жестокими, обещающими боль, но движения пальцев были виртуозно осторожными. Сичэнь растягивал его медленно, добавляя масла, массируя напряженные мышцы, давая привыкнуть. Он готовил его так тщательно, словно Цзян Чэн был драгоценностью, которую боялись повредить. — Ублюдок... — простонал Цзян Чэн в подушку, чувствуя, как внутри него становится пусто и горячо от чужих пальцев. — Ненавижу тебя... — Врешь, — усмехнулся Сичэнь, добавляя третий палец и начиная двигать ими, имитируя толчки. — Ты любишь это. Ты любишь, когда я делаю с тобой все, что захочу. Признай это, шлюха. Скажи, что ты хочешь мой член. — Я хочу... — сдался Цзян Чэн, теряя остатки гордости в волнах удовольствия, накатывающих на простату. — Хочу... Трахни меня, Сичэнь! Сейчас же! Сичэнь убрал пальцы. Цзян Чэн почувствовал, как головка члена уперлась в подготовленный вход. Горячая, твердая, нетерпеливая. Сичэнь навалился сверху всем весом, прижимая грудью спину Цзян Чэна, дыша ему в самое ухо. — Я выебу из тебя всю твою спесь, Цзян Ваньинь, — прошептал он, и вошел. Вошел одним плавным, мощным движением, до самого основания. Цзян Чэн вскрикнул, выгибаясь дугой, насколько позволяли путы. Ощущение наполненности было ошеломляющим. Казалось, Сичэнь заполнил собой все его существо, вытеснив все остальное. — Блять... как же узко... — простонал Сичэнь, замирая на секунду, давая им обоим привыкнуть. — Ты сжимаешь меня так, словно хочешь откусить. Жадная дырка. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, полностью выходя и снова входя на всю длину. Каждый толчок отзывался в теле Цзян Чэна вспышкой наслаждения, граничащего с болью. Трение было невероятным. — Громче, — требовал Сичэнь, ускоряя темп. Шлепки кожи о кожу становились громче, ритмичнее. — Я не слышу тебя. Ты стонешь, как девственница. Кричи мое имя! Пусть все Облачные Глубины знают, кто тебя сейчас имеет! Цзян Чэн уже не мог сдерживаться. Он стонал, и эти звуки были грязными, животными. — Сичэнь... ах... Сичэнь! Лань Сичэнь, услышав свое имя, словно сорвался с цепи. Он перестал сдерживаться. Толчки стали резкими, глубокими, выбивающими воздух из легких. Он вколачивался в Цзян Чэна с яростью, которая пугала и возбуждала. Он схватил Цзян Чэна за волосы, заставляя поднять голову, и, не прекращая двигаться бедрами, начал покрывать поцелуями его плечи, шею, мочку уха. И снова этот контраст. — Ты моя подстилка, — шептал он, кусая нежную кожу за ухом. — Моя грязная, испорченная игрушка. Тебе нравится, когда я использую тебя? Нравится? Но губы его целовали мягко, трепетно, словно извиняясь за каждое грубое слово. Руки, которые держали Цзян Чэна за талию, оставляя синяки, вдруг скользнули вверх, поглаживая ребра, успокаивая. — Да... да... — бессвязно бормотал Цзян Чэн, его разум плавился. Он чувствовал, как приближается пик. Это было похоже на лавину, которую невозможно остановить. Сичэнь почувствовал это. Он сменил угол, ударяя точно в простату, раз за разом, безжалостно, идеально. — Кончи для меня, — приказал он. — Давай, покажи мне, как ты течешь. Цзян Чэн закричал, уткнувшись лицом в подушку, когда оргазм накрыл его с головой. Его тело содрогалось в конвульсиях, семя выплескивалось на простыни, пачкая живот. Сичэнь, чувствуя, как мышцы Цзян Чэна сжимают его член в спазме, сделал еще несколько яростных, глубоких толчков и с рычанием излился внутрь, наполняя его своим теплом, своим семенем, своей сутью. Они замерли, тяжело дыша, сплетенные в единый клубок из пота, запахов и разгоряченных тел. Сердце Цзян Чэна колотилось так, что казалось, пробьет грудную клетку. Сичэнь медленно вышел из него и обессиленно рухнул рядом. Несколько минут в комнате было слышно только их сбивчивое дыхание. Затем Сичэнь зашевелился. Он приподнялся на локте и потянулся к рукам Цзян Чэна. Его пальцы, теперь снова нежные и аккуратные, распутали узел на ленте. Белый шелк, влажный и помятый, упал на постель. Цзян Чэн со стоном распрямил затекшие плечи, но не отодвинулся. Сичэнь лег обратно, притянул Цзян Чэна к себе, укладывая его голову себе на плечо. Он начал медленно перебирать растрепанные волосы любовника, расчесывая их пальцами. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не давящей, не могильной. Она была теплой, уютной, наполненной негой и покоем. Цзян Чэн лежал, глядя на полог кровати. В голове было пусто и звонко. Никаких мыслей о клане. Никаких забот. Никакой боли. Только приятная усталость в мышцах и ощущение защищенности. — Это... — голос Цзян Чэна был сорван, хрипл, но в нем больше не было злости. — Это было то, что мне нужно. Сичэнь продолжал гладить его по голове, молча слушая. — Мне не нужна была жалость, — продолжил Цзян Чэн, находя в себе силы говорить правду. — Мне нужно было, чтобы кто-то выбил меня из моих мыслей. Не просто пожалел, а заставил забыть обо всем. Сломал эту броню, которую я таскаю. Заставил заткнуться этот голос в голове. Он повернул голову и посмотрел на Сичэня. В глазах главы Лань снова плескалось то самое спокойное, глубокое озеро, но теперь на дне его светилась теплая, безграничная нежность. — И хорошо, что это оказался ты, — усмехнулся Цзян Чэн, и улыбка эта вышла кривой, но искренней. — Представляю, что было бы, если бы это был Вэй Усянь. Он бы своим трепом свел меня с ума еще до того, как мы дошли бы до кровати. Сичэнь тихо рассмеялся. Он наклонился и поцеловал Цзян Чэна. Нежно, медленно, смакуя каждую секунду. В этом поцелуе не было ни грамма той агрессии, что была полчаса назад. Только любовь и забота. — Я рад, что ты вернулся, Ваньинь, — прошептал Сичэнь, прижимаясь лбом к его лбу. — Я рад, что твой разум наконец спокоен. В этот момент Лань Сичэнь подумал, что готов быть кем угодно — жестоким тираном, грязным извращенцем, нарушителем всех трех тысяч правил, — лишь бы видеть этот покой в глазах любимого человека. Лишь бы иметь возможность забирать его боль, даже если для этого приходится причинять другую, сладкую боль. За окном начинался рассвет, окрашивая Облачные Глубины в нежные цвета, но в Ханьши, под теплым одеялом, двое мужчин наконец-то нашли свой мир.