Оттепель во время метели

Зима в этом году выдалась особенно лютой и снежной: метели неистовствовали, а морозы пробирали до костей. Снега насыпало столько, что большую часть утра приходилось тратить на банальную расчистку дороги к бане, сараю и конюшне. И никакой благодарности: лошади, одуревшие от безделья, холода и скудного завтрака, недовольно фыркали. Жан устало плюхнул ведро с водой рядом с одной из них: холеной совсем юной кобылкой — это была ее первая или вторая зима. Он начал гладить ее по загривку и поить из ведра. — Все титаны точно превратились в большие сугробы, — бормотал он себе под нос. — Можно считать, что мы победили? Лошадка недоуменно что-то проржала: мол, чего ты, Кирштайн, дурак совсем? Какая тебе победа, мечтатель? — Да знаю я, — и Жан ласково потрепал ее за ухом. Сегодня предстояло много работы: расчистить плац, растопить все печи, согреть полностью замок, натаскать воды, убрать пустующие комнаты и подготовить их, натопить баню. С соседней базы наконец-то вернется вторая половина их отряда: Ханджи решила свернуть эксперименты и уйти на зимовку. А, значит, уже сегодня Жан их всех увидит. Ханджи, Ривая, Эрвина, Микасу, Эрена… ох, Эрена. Они были порознь всего пару месяцев, но казалось, будто прошли годы. Жан осознавал, что неприязнь и злоба между ними давно уже переросла в беспокойство и уважение, но вот когда появилась еще и щемящая нежность он не помнил хоть убей. Возможно, когда они вместе стащили бурбон у Шадиса и после, абсолютно пьяные, хихикали рядом со складом снабжения и обсуждали девчонок. Или когда спасли друг другу жизнь по очереди во время очередной особенно опасной вылазки. Или, может, когда спорили до хрипоты из-за очередной ерунды. Или когда поцеловались впервые в той тесной и пыльной подсобке со швабрами. Пахло мокрыми тряпками и затхлостью, а губы у Эрена были такие мягкие и нежные, что хотелось целовать их вечно. Отдрочили они, кстати, впервые друг другу там же, пару дней спустя. А затем всем на потеху стеснялись и бегали друг от друга. Жан все пытался себя убедить в чувствах к Микасе: это было полностью безопасно, ведь она никогда не ответит ему взаимностью. Ею можно было восхищаться издалека и не накладывать на себя и нее никаких обязательств — какая любовь во время войны? — и в то же время всегда рассчитывать на нее. Не то, что Эрен, на которого точно нельзя было рассчитывать и которым Жан и не планировал никогда восхищаться. Но именно он, неидеальный и оттого такой живой, отвечал взаимностью и будоражил одним своим видом так, что все прочие мысли уносились прочь. Они не говорили о так называемом статусе своих отношений: у обоих на задушевные признания не было времени, сил и желания. Закреплять что-то словами казалось опасным, ведь чем прочнее связь, тем больнее будет потом. Но неважно, было это сказано вслух или нет, Эрен теперь являлся важной частью жизни Жана; и не потому, что человечество возлагало на того огромные надежды. А потому что он классно целовался, смотрел с тем самым огнем в глазах и сладко, абсолютно бесстыдно стонал в те редкие моменты, когда им удавалось уединиться. Все эти эксперименты Ханджи, которые раньше вызывали смутное веселье (а то как же — прилипала Йегер попал в лапы сумасшедшей ученой), теперь сжимали что-то внутри. Они все так мало знали и поэтому разбирали единственного лояльного им шифтера на части: отрезали конечности, выкалывали глаза, помещали в экстремальные холод и жару. Эрен, разумеется, сносил это все со стоицизмом и уверенностью, но вот у Жана не было ни дня, чтобы он не думал: а вдруг сегодня, именно сегодня, регенерация даст сбой? И тогда Эрен, его Эрен… Жан мотнул головой. Ерунда какая-то в мозги лезет. Армин же зачитывал им всем вслух вчера письмо от Ханджи, крайне воодушевленное и полное надежды. И в постскриптуме там было ехидненько так написано, что Эрена вернут Жану целым и здоровым. А ведь он так и знал, что скрывали свои отношения они плохо. Если целоваться и трахаться еще можно было тайно, то спрятать взгляды было абсолютно невозможно. День за физической работой шел быстро и скоро: сперва Жан на пару с Конни расчистил плац, разнообразив тяжелый труд шутками и воспоминаниями о кадетском корпусе. Светлая грусть сопровождала все эти рассказы. В те времена они могли себе позволить быть детьми, наивными, самоуверенными, наглыми, мечтающими. И все были рядом. Мина, Томас, Марко… сейчас имена в памяти, покрытые пылью времени и скорби, а тогда — люди, товарищи, живые, яркие, чего-то желающие. Почти весь день Жан стоял на колке дров, пока Армин и Саша готовили и перепроверяли запасы к зимовке, а Конни бегал за водой. А ближе к вечеру замок стал полностью готов к приему отряда: полностью натоплен и освещен. Жан снял с одной из печей просушенные одеяла и подушки и, немного подумав, потащил в свою комнату сразу два комплекта. Раз все и так уже в курсе, какой смысл скрывать и дальше? Неуставные отношения давно перестали кого-либо напрягать. С этими мыслями он и разложил теплое белье на кровати, с удовольствием скинул с себя форму, расстегнув ремни снаряжения и скинув их на пол. Взбил подушки и на секунду замер. Впереди была зимовка. Без вылазок, без экспериментов, с одними только тренировками и бесконечной колкой дров. Почти как в прошлом и, как отчаянно хотелось верить, в будущем. Шум с улицы выдернул Жана из воспоминаний и заставил выглянуть в окно. Отряд приехал! Эрен внизу сразу же словно почувствовал, что на него смотрят, поднял голову вверх и приветственно замахал, так рьяно, что варежка слетела с ладони в снег, и Жан фыркнул. За общим ужином шум стоял невероятный. Все обменивались новостями, делились случившимися историями, и больше всех говорила, конечно, Ханджи: она восторженно рассказывала о разработке нового оружия и открытиях в этом своем титановедении. Болтала она бойко и уверенно, и даже Риваю не удавалось перебить ее. Эрен сидел рядом с Жаном, вытянул ноги под столом и с огромным удовольствием поглощал печеную картошку. Свободной же от еды рукой он то и дело водил Жану по бедру, то лениво-задумчиво, то сжимая чуть ли не синяков. Скучал. Эрвин, стоило Ханджи отвлечься на еду, тут же заговорил о дальнейших перспективах, о будущем походе на Шиганшину весной, и от этого екнуло что-то внутри. Эрен тоже отложил вилку и внимательно слушал командира, затем перевел взгляд на Жана. — Мы многому научились, — с набитым ртом забубнил Эрен, — затвердеванию, контролю над регенерацией… Я теперь могу ускорять или замедлять ее, прикинь? — Чего ж хорошего, замедлять, — буркнул Жан, поняв, что слова эти были адресованы не столу, а ему лично. — Сегодня обязательно попробуем, — мурлыкнул Эрен. — Где там, говоришь, твоя комната? — Наша, — с нескрываемым удовлетворением ответил Жан и насладился тем, как у Эрена округляются глаза. — Я подумал, чего прятаться? — Я подумал, что скучал, — шепнул Эрен и снова повел рукой Жану по ноге. После этих слов весь окружающий мир затих. Эрвин что-то говорил на фоне, Ханджи бурно спорила с ним, но Жан и не слышал, будто ему снега в уши напихали. — Моя комната по лестнице на второй и налево, — отмер он, и Эрен лукаво подмигнул. — Наша, — шепнул он Жану на ухо и встал с лавки. *** Спустя несколько часов разгоряченный, абсолютно обнаженный, с мокрыми, липнущими к щекам волосами, Эрен уже валялся в кровати. Свет от свечей приятно играл бликами на его еще влажной коже. При виде заходящего Жана он тут же приподнялся и расплылся в улыбке, похлопал ладонью по простыне рядом с собой. Жан лег на кровать и чуть было не застонал от облегчения. Уставшие за целый день физической работы мышцы приятно заныли, тепло от разогретого матраса и тяжелого одеяла начало проникать в каждую точку тела, а свежая ткань приятно защекотала кожу. Эрен тут же прильнул к нему, потянулся в объятия, его гладкая, горячая кожа контрастировала с прохладным после улицы плечом Жана. — Скучал, — повторил он, увлекая в поцелуй. От Эрена приятно пахло чистым бельем и ромашковым мылом. — Очень. Жан выдохнул и ответил. Его руки забегали по спине Эрена, идеально гладкой, без единой царапинки или шрама. Он впился в нее ногтями, оставляя яркие красные полосы, и прикусил Эрену губу, с наслаждением впитывая его полуудивленный влажный стон. Затем спустился ниже, от губ к шее, принялся покрывать ее глубокими поцелуями, до засосов, которые всё равно сойдут за ночь. Удовлетворённо наблюдал за мгновенно появляющимися красными пятнами и тут же зализывал их. Эрен зарылся Жану в волосы, вцепился в них пальцами, чуть ли не до боли, притянул к себе. Чего у них только не было в сексе! И быстрая дерзкая дрочка, и страстная бурная близость, чередующаяся с нежным медленным изучением друг друга. На этот раз Жан думал, что будет страстно и быстро: возбуждены они оба были до предела, член у Эрена то и дело задевал его рубашку, и они оба дергались от прошибавшего удовольствия. Жан представлял его в себе так явно, что застонал от предвкушения, целуя сильнее. Губами он обхватил сосок, начал аккуратно покусывать его, и Эрен не выдержал. Оторвал Жана от себя, перевернул на спину, оказался сам сверху. Поцеловал в губы и начал расстёгивать рубашку, нарочито медленно, наслаждаясь моментом. — Масло… я принес, — шепнул Жан. Соображал он уже слабо: Эрен, сильный и страстный, целовал его так, что все мысли отшибало еще на подлете, оставляя только сладкий туман в голове и огонь внизу живота. — Хочешь? — шально улыбался Эрен. — Блядь, да! Эрен стащил с Жана рубашку — все равно рванул через голову, зачем только расстегивал — и сразу же начал плавно расстёгивать брюки. О чем-то задумался, провел по коже пальцами, дёрнул вдруг резко ремень на себя. — Жан… — тихо спросил Эрен, — а ремни от снаряги у тебя где? Соображать, когда Эрен находился так близко, было тяжело, но Жан все же неопределенно махнул рукой в нужную сторону. — Недалеко от окна… — пробормотал он, и Эрен, тут же оживившись, вскочил. Он подбежал к подоконнику, поднял ремни с пола и аккуратно положил их на кровать, с Жаном рядом. Холодная грубая кожа коснулась его бедра, заставив вздрогнуть. — Связать меня хочешь? — усмехнулся Жан. — Нет. Хочу, чтобы это сделал ты. Жан лишь изумленно уставился на Эрена и по его самодовольной улыбке понял, что покраснел. До кончиков ушей, не иначе. Эрен достал бутылек с маслом и смазал пальцы. — Понимаешь, — его голос был низким, слегка дрожащим от желания. Он скользнул в Жана внутрь сразу двумя пальцами, а второй рукой накрыл ему член, сжимая в ладони, и эта двойная ласка сводила с ума. — В эти месяцы как-то особенно пусто ощущалось. Без тебя. Эрен прильнул губами Жану к бедру, продолжал неспешно трахать его, заставлял выгибаться и стонать от наслаждения, целуя нежно и страстно одновременно. Он вбивался в него пальцами, впивался поцелуями, как будто хотел как можно скорее заполнить пустоту, оставленную их разлукой. Никакая Ханджи с ее скальпелями, никакой Ривай, о, Жан боялся даже думать, но никакой Армин никогда не будут иметь над душой Эрена столько власти, сколько было у Жана в этот момент. Власти, которой он никогда не захочет и не сможет воспользоваться. — Как же ты меня трахать будешь, если я тебя свяжу? — шепнул он, проводя ладонью Эрену по щеке, отпуская от своего бедра. Коснулся пальцами губ, запустил пару в рот, и Эрен тут же обхватил их губами, прильнул языком, облизывая шершавые подушечки, пуская их все глубже, к горлу, позволяя Жану ускоряться и ускоряясь сам. — Сверху сядешь, — хрипло ответил Эрен, когда наконец выпустил пальцы из плена своих губ. Глаза у него мутнели от возбуждения, и Жан тоже поплыл. — Как мне тебя связать? — Сильно, — ответил Эрен просто, и Жан осторожно взял один из ремней в руку. Он был жестким, привычно врезающимся в кожу. Пах потом, сталью и снегом — запахом их ежедневной, смертельной рутины. Переносить это в тепло и интимность постели казалось странным и порочным. Но в глазах Эрена, следившими за каждым его движением, горел такой немой, жаждущий запрос, что сомнения отступили. Этому сумасшедшему попробуй откажи! Выставит из твоей собственной постели и отправит додрачивать в баню! Жан улыбнулся нелепым мыслям, а Эрен тем временем послушно лег, выгнулся в спине, чтобы продеть ремень было проще. Первая кожаная полоска легла прямо на твердый от возбуждения сосок, и Эрен застонал. — Затягивай туже… Сильнее, чем баллоны с газом крепишь! — Ебнутый, — отозвался Жан. — Упадет все от боли! — Не упадет. Ты себя голым вообще видел? От меня если половину отрезать, все равно хер стоять будет при твоем виде. — Мастер комплиментов, — фыркнул Жан и послушно затянул сильнее под удовлетворенный выдох. Второй ремень последовал за первым, обвязав Эрену торс крест-накрест. Туго затянутые пряжки впивались в бока — точно оставят следы, возможно, даже до крови. Этот ненормальный будто и не замечал боли, игриво вытянул руки назад, к изголовью кровати. Ремень скользнул между запястий, обвил их, и такой вид возбуждал до невозможности. Распластанный по кровати, горячий, желающий и абсолютно доверяющий, такой Эрен заставлял кровь в жилах кипеть. Пряжка щелкнула где-то рядом с ладонью, и Жан подергал за нее, проверяя надежность. Привязал он крепко, это без сомнений. Эрена безумно хотелось обласкать, довести его в таком состоянии до исступления и мольб, но не в этот раз. Подобные долгие томления хороши, но не сразу после нескольких месяцев разлуки. Поэтому Жан не стал тянуть, щедро вылил масло на ладонь, растер по члену, от основания к головке, осторожно направил в себя, и Эрен сразу же дернул бедрами, входя глубже, до конца. Заизвивался, натягивая ремни, всем своим телом рвался вцепиться в Жана, задвигаться быстрее, но кожа лишь глубже впивалась в плоть, сдерживая и превращая каждое движение в вымученное, сладостное напряжение. Эрен смотрел с податливой нежностью, шептал что-то про то, как ему хорошо и как он Жана любит. — Я тебя тоже, — шепнул Жан, наклонившись за поцелуем, теряя ритм и такт движения бедер. Эрен тут же ответил, стонал ему в губы, вбиваясь в него все сильнее. Весь мир сократился до этой крохотной комнатки, скрипящей кровати и дыхания их обоих, хрипловатого и горячего. Эрен резко ускорился, задышал часто-часто, и Жан подался навстречу толчкам, чувствуя, как подступает оргазм и к нему самому. Он кончил между их животами и почувствовал, как Эрен тоже достигает пика с тихим расслабленным стоном, как осторожно выходит из него. *** Почти весь оставшийся вечер они лежали вместе, ни о чем толком не разговаривая. Эрен разглядывал жуткие красноватые следы на запястьях чуть ли не с благоговением, водил по ним пальцами, давил на припухшую кожу, морщился. Просто смотреть на это было невозможно — эта сторона Эрена, когда он молча разглядывал собственные увечья, пугала порой до усрачки. Жан сбегал до аптечки и притащил мазь, которую частенько использовал после особенно жестких тренировок, и, не слушая возражения, нанес ее Эрену на грудь, на руки, особенно уделив внимание местам, куда впивалась пряжка. Желтоватая мазь жирно заблестела в свете свечей, и в комнате запахло шалфеем и ромашкой. — Зачем оно тебе? — спросил Жан, сдержал голос, не сорвался, и осторожно коснулся одного из следов на груди. Эрен ответил не сразу, с минуту где-то молчал. — Я вот думаю… перед моим отъездом мы долго целовались, помнишь? — Причем тут… — начал Жан, но Эрен перебил его, все ещё смотря куда-то в потолок: — Ты меня целовал. Армин обнял и махнул волосами по щеке. А на следующий день я сжег себе все лицо, когда вылезал из этой твари. Оно заживало, конечно, восстанавливалось, а я все думал, а я ли это? Или я умер еще тогда, в Тросте, а это все мой кошмарный сон? Жан не стал опровергать сразу. Он лишь обнял Эрена, схватил за больное запястье, услышал недовольное шипение от боли и только тогда заговорил: — Перестань, — голос его дрогнул. — Ты это ты. Упертый, невыносимый идиот, который любит вбивать себе в башку всякие глупости! — Говоришь, будто самый умный, — буркнул Эрен в ответ, но уже гораздо спокойнее. Кажется, Жан нашел нужные слова. — Я и есть самый умный, — усмехнулся он и накинул на Эрена одеяло. — Спать давай будем. Больше они в этот вечер не проронили ни слова. Утомившийся с дороги Эрен отрубился моментально, засопел, раскинулся на всю кровать. Метель выла за окном, замок стонал, но впервые за много месяцев Жан Кирштайн чувствовал покой. И подумал, что вот бы эта зима никогда не заканчивалась.