Во благо

      Петя открыл глаза.       Он лежал на полу своей комнаты.       Кулон мерцал под кроватью. Тускло, но мерцал.       Сон.       Ему снился сон.       И в этом сне ему было спокойно. Так хорошо. И спокойно.       Кровать будто пережила множество военных конфликтов между феями и лютами. Всё было разворошено.       Зеркало было разбито. Костяши левой руки пылали острой болью.       Петя ходил во сне? Или он просто не помнит свой психоз? Что случилось?       Часовая стрела подтянулась с запястья. Петя направил её, чтобы отмотать время для кожи костяшек назад. Вот рука и чистая. Словно и не было порезов и ран.       Голова остаточно кружилась после сна.       Интересно, Огнев правда приходил? Или голос часодея тоже был частью воображения.       Гуменник стал собирать вещи. На полу валялись стёкла, кожурки апельсинов, учебники и даже несколько пар обуви.       Что он творил ночью?       Утро застало все крыши дымкой. Серая мгла утопила в себе несколько башен часовой школы.       Петя ощущал, как мурашки бегут по коже, пока ледяной ветер дует будто бы со всех сторон. Холодно. И почему-то пусто.       В душе пусто.       Кулон остался лежать под кроватью сегодня. Петя вдруг осознал, что носить его на себе — самовольное мучение. Память не нужна Илье, а Пете? Нужна ли она?       Зачем ему помнить это? Помнить каждую секунду из общей жизни? Зачем?       Голос Ильи наконец-то иссяк. Его больше нет здесь. Он остался где-то там. Под кроватью.       Тишина между рёбер была звучной. Любое слово о дружбе или времени вызывало долгое эхо внутри. Петя ему какое-то время сопротивлялся, а после свыкся.       Илья был далеко. Он был не рядом. И он никогда рядом не будет. Пройдут столетия. Пройдут и тысячи лет. Илья останется секундой в памяти Пети.       И благо, что в этой секундочке для Ильи, никогда больше не будет места для тоскующего по другу часодея.