Шея вместо холстов.

      Оружие поэтов и ветров — язык и уста. Они словно ножи: при использовании мастером не ранят, а оставляют самые красивые узоры, словно художники.       Их неудобно прятать, но в целом и не хочется. В них было что-то особенное.       То как скользят по шее губы, как зубы аккуратно впиваются в плоть, как расцветают алые следы, пока пульс набирает обороты, а язык движется ниже, к ключицам и дальше..

Брр, мурашки по коже.

      Шото невольно вздрогнул, вспомнив, как на него вчера "напал" Кадзуха.       А казалось, что он просто почитает перед сном, пока его муж будет как всегда лежать и слушать, а не... отвлекать...

***

      Начиналось всё, казалось бы, хорошо. Дела по дому были сделаны, на работе всё хорошо... Был тихий июльский вечер, на стенах комнаты играли лучи заходящего солнца, пока окна не были зашторенны. Завтра был новый день, перед которым стоило было отдохнуть. Работа брала своё, да и крестник Каэдэхары должен приехать.       Они как всегда лежали вместе в одной постели. Тодороки вслух читал какую-то очередную книгу, в то время как его супруг раскинулся рядом, голова старшего мужчины лежала в него на груди.       Это было неизменно. Каждый вечер, одна и та же картина, изредка прерываемая... “сменой ветров”       Руки бывшего ронина внезапно отпустили свою слабую хватку на простынях, голова приподнялась с груди мужа. Анемо аллоген приподнялся на локтях, заставив владельца Крио Глаза Бога приподнять бровь и замолчать, опустив книгу.       — Кадзо? - не сдержал короткого вопроса Тодороки. Что бы сейчас не задумал блондин, его целью явно был он.       Кадзуха не ответил сразу, молча двинувшись вперёд, заставив голову младшего мужчины откинуться в подушки, а пальцы - разжаться. Книга из рук одного из топовых героев мягко упала на пол, звук падения был заглушен мягким ворсом ковра.       — Знаешь, Шо, я тут заметил кое-что... - начал было старший, приблизив лицо. Их разделял дюйм, не больше. - Сегодня сменили направление ветра.       Дыхание анемо героя обдувало губы. Шото чувствовал, как начинает набирать обороты сердце, когда уста супруга поднялись чуть выше, к месту где когда-то красовался шрам из прошлого, пригубив бледную кожу.       Сначала это был лишь невесомый мазок, почти случайность. Но затем язык, то самое «оружие поэта», уверенно и властно прочертил дорожку к подбородку, а оттуда к пульсирующей жилке на шее. Шото невольно запрокинул голову, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.       Катастрофа. Кадзо только начал, а для бедного Тодороки это уже становилось катастрофой!       От точки пульса уста перешли к ключицам, все оставляя путь из отметин. Шото в очередной раз резко выдохнул через нос на уже не первый укус супруга. О Царица, как впивались зубы инадзумца в его плоть—       — Ты слишком напряжен, — выдохнул Кадзуха прямо в ложбинку между ключицами, наслаждаясь тем, как судорожно вздохнул его муж. — Позволь мне... написать на тебе свою собственную историю.       И он продолжил. Его руки, знающие цену каждому движению, теперь уверенно исследовали тело Шото, превращая каждый сантиметр его кожи в холст, на котором расцветали алые, жаркие цветы их общей страсти. Крио аллоген чувствовал, как его собственный лед тает под этим натиском, оставляя лишь чистый, первобытный огонь.       Воздух в комнате стал густым, пропитанным жаром, который исходил от Кадзухи. Бывший ронин больше не был тем спокойным слушателем — он превратился в искусного охотника, чей язык и губы стали его главным инструментом.       — Кадзо... — выдохнул Шото, когда муж прижал его к матрасу, нависая сверху. Кадзуха не стал отвечать словами.       Он впился в губы Шото глубоким, жадным поцелуем, который мгновенно лишил того остатков самообладания. Это был не просто поцелуй — это была стихия, сметающая всё на своём пути. Вкус кленового листа и чего-то неуловимо «ветреного» обжигал.       Когда Кадзуха оторвался от его губ, он сразу же переключился на шею. Его зубы, острые и решительные, прихватили бледную кожу прямо над ключицей. Шото едва слышно вскрикнул, выгибаясь навстречу этой сладкой боли.       Один за другим на шее и плечах Шото расцветали яркие, багрово-алые отметины. Кадзуха действовал с пугающей точностью: сначала глубокий, тягучий засос, заставляющий Шото мелко дрожать, а затем резкий, дерзкий укус, от которого в глазах темнело.       Пальцы Шото зарылись в светлые волосы мужа, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли — что вернее — прижимая его еще ближе. Каждый новый след на его теле отзывался электрическим разрядом внизу живота. Пульс Шото бешено колотился под самым языком Кадзухи, и старший, казалось, упивался этим ритмом, ускоряя свои движения.       Он спускался всё ниже, к ложбинке между ключицами, оставляя там самый глубокий и заметный след. Шото знал: завтра ему придется надеть что-то с очень высоким воротником, чтобы скрыть «художества» своего супруга от крестника и коллег. Но сейчас, под тяжестью горячего тела Кадзухи, под его властными губами и острыми зубами, это казалось такой ничтожной платой за этот пожар.       Блондин чуть отстранился, лишь на мгновение, чтобы полюбоваться плодами своего труда. На бледной, почти фарфоровой шее Шото, прямо на границе между льдом и пламенем его натуры, горели яркие, рваные «лепестки». Кадзуха мягко провел большим пальцем по свежему следу от зубов, наблюдая, как алый цвет становится еще насыщеннее.       — Ты выглядишь... как самое прекрасное видение из моих снов, — выдохнул владелец анемо глаза бога, и его голос вибрировал от сдерживаемого обожания.       Шото прерывисто дышал, его глаза подернулись дымкой, а пальцы продолжали судорожно сжимать простыни. Он чувствовал себя обнаженным перед этим взглядом, даже несмотря на одежду.       Но Кадзуха еще не закончил. Его «перо» требовало новых мазков. И всё же Тодороки был готов продолжать быть его холстами.       Каэдэхара двигался плавно, словно в танце, чередуя нежные, едва ощутимые прикосновения губ с агрессивными, властными отметинами. Под его напором Шото плавился, как воск под пламенем свечи. Каждый новый «узор» на его шее отзывался тягучей сладостью во всем теле, заставляя забыть о книгах, о завтрашнем дне и о том, что в этой комнате вообще существует кто-то, кроме них двоих.

***

      Чёрт. Губы Каэдэхары были кистью для каллиграфии, а шея Тодороки — бледным пергаментом, что нужно было исписать. И те отметины на его коже — пурпурная поэзия, понятная только им двоим.       — А... Шото-оджи, с вами точно все хорошо? - неуверенно поднял бровь Акио, заметив как у приехавшего за ним героя ушли мысли в сторону.       — Лучше не спрашивай, малой, - Шото вернул взгляд к юноше, пытаясь не выдавать мыслей. Он всё ещё прокручивал в голове вчерашние события. - Лучше не спрашивай.       Нечего было пацанёнку знать, что вчера делал его крестный. Никому не надо было знать. Ни его бывшим одноклассникам, ни тейватцам.       Никто не должен узнать, что за буря вчера их настигла.