Blood runs thicker than water

Кровь гуще воды, она липнет к коже и засыхает коркой, забивается глубоко под ногти, путается в волосах, заливается в глаза и уши, но, прикрывая веки под горячим душем, Изуку не чувствует разницы вовсе. Он смывает красное и жуткое, но ощущение такое, словно вся эта мерзость просочилась уже давно в поры, оккупировала легкие и мозг. И вода кажется такой же ярко-красной, пахнет железом и страхом, свежим мясом на костях. Изуку трет кожу до тех пор, пока не становится больно. И даже тогда еще какое-то время стоит в душе и медленно стекает по кафельной стене вниз вслед за прозрачными уже давным-давно каплями воды. Он не знает, в какой момент это все стало привычным, не помнит, когда было по-другому. В разрухе послевоенной страны любые методы были более или менее законными, пока работали. И «устранение» особо опасных причуд стало частью геройского мира, строившегося вновь на костях сотен погибших людей. Он пытается забыть многое, но хорошо помнит свое собственное отражение после первого убийства. После Шигараки. Очнувшись в больнице, проведя там время под присмотром врачей и близких, он только дома решился как следует разглядеть себя в зеркало. Глаза напугали его до дрожи. Такого взгляда обычно не ожидаешь от парня чуть меньше семнадцати лет. Пусто, холодно, жестоко — вот, что пронеслось у Изуку в голове в тот момент. И он помнит, как лицо каждого одноклассника также сменилось этим «пустым» отражением, когда пришел их черед убивать. Некоторые не выдержали и ушли, никакой морали ведь уже нет, когда своими руками забираешь чью-то жизнь. Никого из ушедших не винили и не винят. Это чертовски тяжело, и даже самые стойкие лишний раз не говорят о работе вовсе. Так проще — на службе ты что-то вроде солдата. Вне службы — обычный гражданский с дополнением в виде посттравматического синдрома и перманентной депривации сна. Изуку работает без выходных уже как пару лет. На износ, как говорят люди вокруг. Но, пожалуй, никто и не догадывается, что только так он и держится на плаву. Свободная минута времени — и вот он уже стоит на крыше какой-то высотки, пока в лицо бьет ледяной колкий ветер, и думает, что можно было бы и прыгнуть, только совсем без применения причуд. Просто так улететь вниз и больше никогда не вспоминать свою и чужую кровь на лице и руках, которая не смывается, даже если ее уже и не видно. Нет, пусть лучше Изуку возвращается в пустую, простаивающую без хозяина квартиру, кладет голову на прохладную подушку и засыпает без задних ног, без снов и мыслей о том, почему и зачем он живет. Дни тянутся чередой серых карандашных набросков в чьем-то альбоме. В праздники добавляют цвет и вкусную еду, звонки друзьям, визит к немолодеющей маме, у которой с каждым годом морщинок во время улыбки все больше. Изуку их не считает, просто это заметно. Ему чертовски больно и страшно от осознания, что когда-нибудь и она оставит его. А может, и он будет первым, но тогда мама вряд ли переживет подобное потрясение. И хотя фейерверки уже давненько вызывают скорее испуг и готовность к битве, а не восторг и светлую радость, что-то глубоко внутри, где-то под ребрами, все равно прямо как в детстве замирает и тихонько бьется, пока Изуку наблюдает за вспышками разноцветных огней на новый год. Они напоминают ему о доме, о тепле материнских объятий, о родном человеке, чья причуда тоже всю жизнь заставляет это что-то в груди трепетать. Но праздники всегда заканчиваются прощанием, страница переворачивается с тихим шелестом, а на бумаге вновь выводят неровные линии эмоций и четко штрихуют события следующих дней. И снова крики, слезы, грязь на одежде и в волосах, кровь, кровь и еще раз кровь, а после долгий душ до красноты кожи и ненависть к собственному существованию. Изуку бывает так тяжело, просто до дрожи в пальцах и нервных искусанных губ, но его руки останавливают чужие теплые ладони и глубокий уставший голос. Кацуки всегда знает, когда даже во всей этой напускной стойкости облик нового символа мира дает трещины по всей длине. И Изуку чертовски благодарен. Потому что без него он бы давно сдался. Сдался и не помедлил сдохнуть следом, увидев бездыханное тело на поле боя. Сдался и молился, чтобы только увидеться после смерти в каком-то эфемерном призрачном мире, когда толком в него не верит. Но Кацуки рядом. День за днем приводит в чувства, держит ледяные ладони и греет своим теплом. И Изуку вовсе не против, что после на коже остается взрывоопасный пот. Так хотя бы сладкий аромат перебивает въевшийся запах горькой металлической крови. Изуку бредит в особо выматывающие дни, словно Кацуки давно нет, а тот, кто рядом — игра воспаленной фантазии. Но вновь и вновь получает доказательства обратного. Кацуки теплый, даже горячий. Ругается так знакомо. Скалится, когда ему больно или так хочется взорвать еще больше. И у него бьется сердце. У него бегает кровь и дрожат ресницы, изо рта идет пар, а в глазах живой блеск и отражение самого Изуку. Такого тусклого, словно потухшая свечка. Кацуки иногда тоже дрожит, в огромной усталости валится с ног, блюет, сидя на ледяном полу в ванной, после очередного мерзавца, разлетевшегося на кусочки от сильного взрыва. Но это бывает редко. Изуку все еще поражается его стойкости, силе, отстраненному холоду и стали в действиях и голосе. Кацуки может быть мягким и теплым, но никогда не станет таким с теми, кого тащит за решетку или убивает своими руками. И Изуку благоговеет, потому что не умеет также на все сто. Они вместе смотрят, как день за днем остается все меньше желающих вариться в этом дерьме серых разрушенных зданий с притонами, сборищами дилеров, проституток, наркоманов и просто отбитых наглухо преступников всех мастей. Как надежда на лучшее то появляется, то исчезает с красным закатом за крышами многоэтажек. Иногда оба хотят бросить. Бросить и свалить к чертям из этого города, из этой страны. На другой материк, другой конец планеты, лишь бы не здесь. Лишь бы не слышать вопли, крики и безумный смех. Лишь бы не видеть то, что довелось увидеть не раз. Но раз за разом остаются. И в этой стране, и в этом городе. Потому что не получается иначе от слова совсем. И Изуку знает, что вскоре, через неделю, месяц, год, рассвет наконец ознаменует новое начало, в воздухе будет привычная легкость и в ушах перестанет звенеть от напряжения. Но а пока… Пока Изуку пытается отмыть кровь с кожи, волос, одежды; пока Кацуки греет его заледеневшие ладони после очередной битвы и блюет за поворотом, привычно сплевывая напоследок ругательство; пока красный закат означает только смерть и холод. Но однажды он лишь будет концом бесконечно долгого дня. И они смогут выдохнуть.