К морю

Солнце нехотя восходило над самой старой частью города, когда-то натужно дышавшей натруженными легкими заводов. Утро занималось ясным, безветренным, по-летнему жарким. Самое подходящее время для того, чтобы ненадолго покинуть своё обиталище и поприветствовать взбирающийся по небу сияющий диск. Холодное лезвие складного ножа скользнуло выверенным движением вдоль карандаша, срезая с его конца светло-коричневый лепесток деревянной стружки. Грубые руки подняли карандаш на уровень уставших лучистых глаз, но отточенный грифель досадно раздвоился в воздухе полупрозрачными дребезжащими линиями. Родион поморщился. Глухая боль перекатывалась в голове чугунным ядром, яростно ударясь изнутри о череп — ощущение привычное, но от того не менее неприятное. Такое же неприятное, как незаметное подрагивание рук и настойчивый скулёж тахикардии, забившейся о рёбра. — Блядство, — приглушенно рыкнул мужчина, проводя ладонью по лицу. За спиной послышался металлический шорох отъезжающей в сторону двери-купе, отделяющей мрачное обиталище Меглина от мира. Родион не обернулся, лишь краем глаза выхватил длинные ноги, скрываемые мешковатыми джинсами, и потертые чёрные кеды. Есения молча уселась на металлическую ступеньку чуть выше Родиона, устроила подбородок на согнутых коленях и окинула безразличным взглядом унылый пустырь перед зданием старого завода. Меглин всё же поднял голову, кидая на стажёрку оценивающий взгляд. Порывы утреннего ветра перебирали спутанные пряди тёмных волос, острые черты лица будто разгладились, подернутые пеленою усталости. Похожа. Невыносимо похожа. Есения обхватила тонкими руками колени, походя при этом на хрупкую фарфоровую куклу — щёлкнешь по ней пальцами и сломаешь, однако это впечатление было обманчиво. В глазах Стекловой клубилась глухая усталость, будто и не было вчера той испепеляющей ярости, безудержной, отравляющей ненависти, что затопила тёмно-карие, будто крепкий чай, радужки. Меглин отвел взгляд, возвращаясь к своему занятию. Нож с тихим шорохом стачивал грифель. — Тебе понравилось? — О чём ты? — тихо пробормотала Есения, запуская пальцы во всклокоченные длинные волосы. — Ты знаешь, о чём, — усмехнулся в бороду мужчина. Где-то в вышине стремглав пролетела стая птиц, и лишь их перекликающиеся голоса заполнили несколько мгновений тишины. — Ты спрашиваешь, садистка ли я? — Только честно. — отозвался Меглин. — Если не боишься. — В глубине души — да. Мне понравилось. Это меня пугает. — отрешенные слова срывались с её губ тихими выстрелами. Каждый — в саму себя, в ту часть, которая была самой привычной и безопасной. Прежде. Родион хмыкнул. — Почему? — Это же... ужасно? — Ты меня спрашиваешь? — он вопросительно поднял брови. На бледном лице Есении не было и следа болезненного сожаления, хотя девочка в инфантильном платье, которая впервые появилась на пороге дома Меглина два месяца назад, уже согнулась бы в судорогах под гнетом вины и стыда. Та девочка вообще не оказалась бы в поле один на один с серийным убийцей. Она бы проходила стажировку в далёком дождливом Питере, перекладывая документы в душном офисе. По крайней мере так хотел её отец. Меглин смотрел на Есению, ссутулившуюся на холодной металлической лестнице, и не мог самому себе ответить: как много в его стажёрке осталось от той по-своему наивной выпускнице юридического факультета, которой она являлась не так давно. Наверное, немного. Наверное, правильная и благодушная Есения исчезла, испарилась в тот миг, когда из глубин её сознания поднялось что-то яростное и необузданное, что-то, что ликовало, наблюдая невыносимые страдания того, кто, в сущности, их заслужил. — Как это было? Убийство меняет окончательно и бесповоротно, это не требовало подтверждения. Есения не решилась на последний удар, она подошла к самому краю пропасти, но остановилась. Родион её остановил. — Меня как будто током ударило, — донесся до его слуха ответ. Проржавевшие ступени хрипло вскрикнули под ногами девушки, когда она спустилась чуть ниже, и её лицо оказалось на одном уровне с лицом Меглина. Взгляд темно-карих глаз полнился теперь каким-то искрящимся возбуждением. — Это было как секс, только круче. Родион вглядывался в омут сумубура её глаз и не видел там даже намёка на раскаяние. Первый раз особенный. Свой Меглин помнил даже слишком хорошо. Чужие пальцы гладят его по лицу. Ладони нежные, мягкие, самые лучшие в мире. « Все будет хорошо», — шепчет голос, утопающий в тревожной тьме. Родион тяжело моргнул, когда в висок вошла игла раскалённой боли, а пальцы, сжимающие нож, задрожали. Есения по-прежнему впивалась в него взглядом, в котором помимо неожиданно яркого пламени возбуждения было еще что-то. Немой вопрос, невыносимая потребность в его ответе. Ей было важно, что он скажет, ей было нужно узнать, что он увидел, заглянув в темную вьюгу ее глаз. Бессмысленную жестокость? Глупость, безоглядное желание попробовать на вкус мир его безумия или тот же надлом, что был в нём, Андреевиче и многих, многих других «своих», сгорающих заживо изнутри из-за неспособности жить среди обычных людей? Оля так же на него смотрела за секунду до грохота выстрела. — Бедняжка, — выдавил Родион, прочистив пересохшее горло. — Что же за мужики тебе попадались? Меглин протянул стажёрке наточенный карандаш. Та взглянула на его руку почти настороженно. Родион вопросительно вскинул брови — бояться поздно, нужно было делать это раньше. Мужчина встал со своего места, и мир вдруг повело лихой дугой. Глухая боль впилась горячими пальцами в извилины мозга, распукая их на путаные кольца. Родион прикрыл глаза, вспоминая, куда завалились ключи старого Мерседеса. Несколько шагов вниз по лестнице отозвались в грудной клетке грохотом, который, кажется, можно было услышать, если напрячь слух. Локоть вовремя наткнулся на узкие перила, принимая на себя вес согнувшегося пополам тела. — Тебе плохо? — узкая ладонь легла на его плечо, в лицо вперился пронизывающий взгляд серьезных глаз. Есения честно старалась скрыть тревогу, но её брови все же обеспокоено сдвинулись к переносице, а тонкие пальцы излишне сильно сжали ткань рубашки Родиона. Воздух натужно покидал грудную клетку, выходя с каким-то хрипом, голову будто сжало стальными тисками. — Всем в какой-то степени плохо, — криво усмехнулся мужчина. — Плащ мне принеси. Стажёрка кинулась наверх, успев бросить опасливый взгляд через плечо, и скрылась в прохладном полумраке за металлической дверью. Родион часто заморгал, силясь избавиться от ярких вспышек, плывущих перед глазами, будто бензиновые пятна, ползущие по грязной осенней луже. Сердце болезненными ударами отмеряло время — одна секунда, две, семьдесят. Мимо будто пролетел час, а затем и целые сутки. Меглин не сразу смог сфокусировать взгляд на видавшей виды светло-бежевой ткани, ткнувшейся ему почти под самый нос. Рука машинально нащупала левый карман и знакомый металлический холод ключа, что его оттягивал. — Ты так за руль сядешь? — окликнула Меглина Есения сквозь шершавый шум, наполнивший уши. Ответом ей стало неразборчивое бормотание. — Я отвезу тебя. Девушка потянулась к ключам, выуженным из кармана, но Меглин лишь неопределенно махнул в её сторону рукой, на ходу натягивая на себя плащ. Есения что-то крикнула вслед, но её голос остался лишь смазанным всплеском звука на периферии сознания. Онемевшие ноги, выступающие невпопад, спустили Родиона с металлической лестницы, а затем довели до увязшего в бледной поросли высокой травы Мерседеса, оставленного вдалеке от здания старого завода. Меглин рухнул на продавленное сиденье и прижался лбом к металлической дуге руля, потирая виски, пульсирующие мучительной болью. Трясущейся рукой Родион потянулся к бардачку, чтобы нащупать прохладную поверхность полупустой бутылки какого-то дешевого пойла, которую он оставил там с прошлого приступа. Перед глазами смазанным пятном мелькнула желтая этикетка, пальцы почти рефлекторно открутили металлическую крышку, и в горло обжигающим потоком хлынула спиртозно-горькая жидкость. Родион откинулся на спинку кресла, жмуря глаза, перед которыми вспыхнули расплывчатые ярко-красные пятна. Воздух с усилием входил в его лёгкие и покидал их, вырывая тягостное хрипение из горла. «Я больше не могу, Родион.» Он тоже больше не мог. Сил просто не осталось. «Ты же мой друг, помоги мне.» Он будто наяву слышал тот голос и мучительную мольбу, пронизавшую его. — Помог, — хрипло рассмеялся он. — Чем помог-то? Чем помог, Оль? Грудная клетка задребезжала в шершавом смехе, а трясущиеся пальцы сами собой заползли в волосы. «Просто оставь её в покое,» — донесся шепот где-то на расстоянии двух десятилетий. Не получится. Даже сейчас, зажмурившись, он видел перед собой её. Острые черты лица, тонкие губы, блестящие глаза, вечно глупые вопросы. «Тебе плохо?» Ему никогда хорошо и не было. И лучше нисколько не становилось от осознания того, что за последние три месяца настойчивая стажёрка, с ноги ворвавшаяся в его жизнь, постепенно захватывала метр за метром минное поле, отделяющее его разум от окружающего мира. Есения как будто невзначай каждый день делала шаг навстречу, подбиралась ближе, заявляла права на всё большее пространство и доверие. Меглин с радостью повесил бы вину за эту нелепую стажировку на старшего Стеклова, совершенно бесхарактерного в отношении дочери, но он не видел смысла в убеждении самого себя в том, что у него не было возможности отказаться. Андрей мог надавить на дочь, отстранить от криминалистики, хоть бы и дома запереть, но для этого Родион должен был отказать девушке в обучении. Вместо этого он буквально вручил ей ключи от камеры заключения, в которой он добровольно укрывался от слишком яростной действительности, опаляющей все органы чувств беспощадным, нескончаемым тремором. Вначале он объяснял это желанием подготовить себе смену. Родион мог сколько угодно уверять себя и Бергича в том, что все идет вполне сносным образом, однако с каждой проглоченной таблеткой, с каждой выкуренной сигаретой он все явственнее ощущал, как песок времени утекает сквозь его пальцы колкими ручьями. Он собирался снять с себя потрёпанный бежевый плащ и повесить его на чьи-то другие, молодые, еще не ссутулившиеся под гнётом мрака чужих тайн, плечи, а для этого нужно было вынести несколько месяцев интеллектуального террора юной егозы, истово верившей, что именно она сможет отпечатать букву закона на лбу каждого убийцы, насильника и вора. Меглин щетинился, кололся и рычал, испытывая стажёрку, и не заметил, как та стала какой-то неотъемлемой частью его работы. Несущественным на первый взгляд нюансом, который при ближайшем рассмотрении менял всё. Родион не мог даже толком охарактеризовать, какого рода чувства его привязали к Есении. Привычка? Нет, вовсе не она. Меглин привык к обшарпанному лофту, который много лет назад он обустроил на верхнем этаже отжившего завода, привык к бесчисленным рядам кактусов, выстроившихся на длинных полках под огромным полукруглым окном, и к хрипящему проржавевшими легкими Мерседесу, но всё это было лишь переменными, с которыми он мог бы попрощаться при необходимости. С лёгкой душой попрощаться с цепким взглядом тёмно-карих глаз, извечным карандашом в тугом пучке и бесчисленными глупыми вопросами у него бы не вышло. Не была это и тупая пошлая страсть, хотя ей тоже нашлось место в крошеве невыносимо ярких цветных осколков ощущений, кружащих перед его глазами опостылевшим калейдоскопом каждый чёртов день. На ум как будто бы должно прийти одно слово, фальшивое, до странного наивное и перекособоченное, то самое, которое Меглин давно позабыл в бездумной гонке за завтрашним днём. Это слово было чуждо Родиону, оно больше подходило молодым лощёным щеглам и отчаянным пустословам-романтикам, а не ему, ощетинившемуся на весь свет чудовищу, каждый день проживающему как последний на этой земле. У него всё было иначе. Не придумало ещё человечество имени тому скопу ощущений, что заставляла его переживать неожиданно ворвавшаяся в его жизнь стажёрка с избытком понятий о справедливости и отсутствием инстинкта самосохранения. От чувства, всё глубже и глубже пускавшего корни в грудную клетку, хотелось одновременно погрузиться в тихий, долгий сон и кричать, выть, срывая горло, опустошая лёгкие. Такое нельзя вместить в одно несчастное слово. Было бы гораздо проще, если бы Есения сама держала дистанцию. Если бы она оставляла Меглина на расстоянии, не старалась понять, опускала глаза в пол и обращалась к нему на витиевато-чуждое «Вы», как это было в самом начале. Сейчас она без тени страха ступала за границу, за которую Родион прежде не пускал никого, из раза в раз бросала ему колкости и по-свойски беглое «ты». Она должна была бежать прочь, но вместо этого, не внемля прочим убеждениям, из раза в раз усаживалась около зверя, обнимала того за загривок, не представляя даже, насколько близко находятся скалящиеся зубы к её сонной артерии. Иногда Родион задумывался, действительно ли он должен истязать себя ради неё. Вопрос морали для него всегда был сомнителен, обычно, когда в его сознании нестерпимым зудом зарождался очередной вопрос «А можно ли..?», утробное рычание, доносившееся откуда-то с задворок сознания, отвечало ему благостным «Можно». Почему именно в этом случае, когда он сам предпочёл обуять поднимающуюся внутри жажду, судьба принялась его испытывать мучительным соблазном? Неужели он не имеет права принять подношение, когда ему так любезно предоставляют его на блюде? Он вполне может ответить на объятия, подпустить ближе, а затем сжать её рёбра до сухого хруста, испугать до трясущейся души, заставить рыдать и молить отпустить. Тогда он сможет наконец ей сказать: «Ты видишь? Видишь меня полностью? Такой вот я, и таким же останусь». «Не смей её трогать» Родион с силой ударил по сигналу, склоняясь лбом к сложенным на руле рукам. — С-сука, — выдохнул он сквозь зубы. Он мог бы отказать мольбам Андрея или Есении, мог бы заткнуть голос того, что еще осталось от его совести, но не мог игнорировать её просьбу. Не после того, что он сделал. Не после того, в чём был виноват.

***

Робкий вопрос и надежда в глазах. Улыбка нерешительно забрезжила в её губах, будто Есения заранее знала, что Родион не откажет. В его голове рождается отрицательный ответ, который уже доходит до языка, перекатывается на нём колким репьем, а затем вдруг растворяется под таким открытым взглядом карих глаз. Родион силится собрать растерянную желчь, однако губы вдруг сами собой начинают подрагивать в неполноценной и не свойственной ему улыбке. — Ты же знаешь, — он запинается, перебирая в голове слова, однако ни одно из них не подходит. Родиону кажется, что любая фраза, кроме «Хорошо, я приду», прозвучит сейчас по-идиотски. — Я людей не очень люблю, — находится наконец он. — И они отвечают мне взаимностью. Пока что мне тебя вполне хватает. Губы как будто наконец вспомнили, как правильно складываться в улыбку, пальцы почему-то сами собой начали барабанить по рулю, а в салоне Мерседеса стало неожиданно душно. Есения понимающе кивнула головой и устремила взгляд в своё окно, но по её лицу проскользнула трескучая искра веселья. В поджатых губах девушки, наклоне её головы, даже постукивании ноги по полу как будто читалось: «Не обманывай себя, Меглин». Он правда обманывал. Родион знал, что согласился в тот момент, когда с её губ слетели эти дурацкие слова про день рождения и сбор друзей из университета. Меглин едва ли мог объяснить самому себе причину, по которой всё же явился в стилёвый ресторан на набережной, не имея при себе подарка, разумеется. Возможно, та часть мужчины, что ещё сохранила намёк на моральные принципы, отчаянно хотела, чтобы ему было мучительно плохо. Вечер стал тягостной пыткой. Он стекал по позвоночнику струёй расплавленного жара, стелился в голове туманом томительного желания. Воздух полнился пустыми разговорами и громким смехом. За столом собрались самые яркие звёзды последнего выпуска юридического факультета — в глазах Меглина они были лишь вооружённой юношеской категоричностью шпаной, с ещё не поломанными надеждами. Двое гостей проявляли к Есении особенный интерес. Один — белокурый, простой, на все пуговицы застёгнутый. Обыкновенный Вася-Петя, на лице которого большими печатными буквами было набито: «ХОРОШИЙ». И этот Хороший смотрел на Есению взглядом алкающего воды в пустыне, тянулся к ней, как бледный мотыль тянется к яркому свету огня, не подозревая, что пламя сожрёт его, даже не насытившись толком. Другой — образцовый манерный щегол, позолоченный отцовским капиталом. Такие обычно за свой пубертат успевают поиметь всех девок в параллели, а иногда и за её пределами. Он бросал на виновницу торжества более хищные взгляды, криво усмехался ей через стол и пил свой виски из гранёного рокса. Меглину смешно — два сопляка так стелются перед Есенией, хотя все самые жаркие взгляды сегодня она подарила ему. Родион мог в любой момент встать, уйти и даже не оборачиваться, чтобы определить, что девушка последовала за ним. Родиона тошнило от самого себя, ведь мысль о том, что тощая девчонка с глазами цвета крепкого чая добровольно привязала себя к нему, заставила его звериное нутро с жадностью раззявить тысячезубую пасть в ожидании подношения. Время текло, будто пролитый кисель, расползающийся тягучим пятном по накрахмаленной скатерти. Спустя, кажется, сотню взглядов, пробегающих от Есении к Родиону и обратно, всё вино оказалось допито, и утомлённые гости разошлись, забрав с собой чад бездумного веселья. Есения вполне ожидаемо оказалась на пассажирском сиденье голубого Мерседеса с огромным букетом в руках. Родион вёл сквозь ночную мглу уставшего мерина, пока в голове проносилось множество обжигающих обрывков мыслей, ни один из которых не задерживался долее, чем на мгновение. Разгорячённая вином стажёрка читала вслух отрывок из книжицы, которую не глядя сунул ей в руки Меглин в совокупности со скупым «С днём рождения». Текст был заезжен, даже засален, и полнился какого-то романтического бреда, но это лишь раззадоривало Есению, едва сдерживающую смех. Родион не помнил, как они добрались до здания старого завода, сиротливо забившегося под магистральный мост. В какой-то момент Меглин вдруг осознал, что он уже стоит на пороге своего дома, и его взгляд категорически прикован к стройному силуэту, выступающему из мрака. Опасно высокие тонкие шпильки, непомерно большой букет, шуршащий множеством слоёв поблескивающей обёртки, сияющий взгляд, овеянный полупрозрачным винным туманом, — такая молодая, яркая, искренняя, Есения казалась в мрачном обиталище Родиона чем-то инородным. Ей не было места в его доме, его мире. Тут она увянет так же быстро, как нежный цветок, брошенный в пепелище догоревшего костра. Горячий пепел обожжет доверчивые лепестки, заставит их потемнеть и сжаться в жестоких объятиях угасающего жара. Родион не имел права срывать этот цветок, ведь уже заставил его обрасти колючими шипами и ощетиниться на мир, прежде казавшийся столь приветливым. Есения знала, что, переступив опасную грань, назад пути она не найдёт, однако её взгляд пылал мольбой: «Возьми меня, возьми меня с собой, куда бы ты ни шёл.». Родион всё больше сомневался, что сможет задушить сросшийся с его разбитым сознанием эгоизм, чтобы суметь ей отказать. — Чушь какая-то, — хмыкнула Есения, пробегаясь взглядом по последней странице бульварного чтива. — «Он посмотрел в её томные глаза и обнял за талию…» — девушка подняла глаза на Меглина, и тишина пустынного лофта расцвела звуком её полупьяного радостного смеха. Наверное, где-то во вселенной существуют те самые весы, которые положением своих чаш могут указать верный путь, пролегающий аккурат между порывами страсти и доводами холодного рассудка. Извечный вопрос: за что хвататься, продираясь сквозь дебри жизни — за разум или за душу? Однако это всё паршивая лирика, пустопорожная полемика усталых воспалившихся умов. Родион долгие годы жил один на один с изломами своего сознания и за это время утвердился в мысли, что по лезвию ножа его сможет провести только засевшее где-то внутри немое чутьё, направлявшее его, уводившее от тех ударов жизни, от которых удавалось. Родион никогда не поступал так, как следовало бы сделать, он поступал так, как ему подсказывало чутьё — единственный его союзник в войне со всем миром и самим собой. И как бы он ни убеждал себя, что пришло время сделать рациональный выбор, поступить наконец так, как точно будет правильно, в глубине души он знал, что однажды проржавевшая цепь самоконтроля с громким и яростным звоном порвётся. В тот миг он понял, что проиграл себе в битве за последнюю душу, которую мог ещё оставить нетронутой и целой. Приговор был подписан, зверь сорвался с привязи, и судьба девушки, которую занесло в эту мрачную пустыню ветром рока, теперь зависела только от того, как быстро она сможет бежать прочь. — Согласен, — отозвался Родион, делая шаг ей навстречу. Он высвободил идиотскую книгу из её пальцев и не глядя швырнул в сторону. Глухой хлопок от столкновения твердой обложки с полом показался громогласным на фоне тихого рокота мужского голоса. — Всё намного проще. Следующий миг — агония. Цветы упали из ослабевших рук, фальшиво зашуршали, распадаясь скопом обиженных розовых лепестков и измятой бумаги. Есения протяжно выдохнула, запустила тонкие пальцы Родиону в волосы, подалась навстречу. Меглин был нежен, его руки скользнули вверх по её спине в почти невинном касании. Он должен был её утешить, ведь несчастная кукла не осознала, что чудовище завершило свою охоту, даже не начав её толком, вонзило когти в жертву, не потрудившуюся даже попытаться убежать. Её губы оказались мягкими, но настойчивыми, пальцы блуждали с дрожащим нетерпением по плечам, шее, лицу Родиона, одновременно желая окончить всё прямо сейчас и растянуть искрящееся томление как можно сильнее. Руки Родиона сомкнулись на тонкой талии безапелляционно крепким хватом, зубы прикусили нижнюю губу девушки, вырывая из горла тихий и жаркий стон. Меглин впился в Есению и будто перестал дышать, однако в этот момент он вдруг осознал, что чувствует себя как никогда живым. Ни бессчетное количество дымных сигарет, ни дешевый портвейн, прожигающий горло, ни ампулы бесполезных седативных не заставляли его с таким упоением предаваться жизни, её оглушительному, безумному ритму, звенящему в каждой капле дождя, в каждом дуновении ветра и луче солнца. Всё потому, что Есения лучше седативных. С ней невыносимо сложно, ужасно бессмысленно и до омерзения странно, а что самое главное — не больно. Рядом с ней Родиону было не больно, поэтому он не мог её просто отпустить, не хотел и не собирался. Она сделала выбор, пусть и неправильный, и Меглин позволил себе её не отговаривать. Сейчас ему было невыносимо, немыслимо, просто охуительно хорошо. Он не был уверен, что заслуживает такого. Пальцы Родиона нащупали металлическую застёжку на спине чёрного платья и молния, повинуясь движению его руки, послушно разъехалась в стороны. Рука мужчины оказалась на тёплой гладкой коже, и в груди Родиона вспыхнуло алчное ликование. Есения подрагивающими руками высвободила из петель все пуговицы его рубашки и скользнула ладонями под измятую ткань. Губы следователя и его стажёрки снова встретились в неторопливом, будоражащем касании. Два человека, утопшие во тьме осенней ночи, опоздали, чтобы прожить эту жизнь по заранее заготовленным шаблонам, и теперь в спешке не было смысла. Они оба шагнули за собственную черту и вместе канули в бездну, которую выкопали себе сами. Было горько и вместе с тем томительно-сладко. Меглин не помнил, как они рухнули вдвоём на его огромную кровать, как его пальцы скользнули по горячей коже её груди, живота, бёдер. Всё вокруг слилось в кипящем киселе горько-сладкого бреда, отдающего привкусом иступленного отчаяния. Далеко на задворках сознания билась мысль, что первые же лучи солнца окатят их волной ледяного осознания и сожаления, но это должно было случиться только завтра. Сейчас Родион заткнул голос совести и захлебнулся в их общем с Есенией безумии. Сейчас ему было просто хорошо, и он не хотел за это оправдываться.

***

Больно. Как же ему отчаянно, безбрежно, нечеловечески, сука, больно. То не была агония очередного приступа. Сердце не ломало рёбра своим отчаянным грохотом, руки не тряслись, голову не наполнял шум тысячи голосов. Тело будто устало сносить болезнь сознания и отстранилось от духа, оставив тот содрогаться в лихорадке. Мир встал, застыл под надтреснутым слоем янтарной смолы, задержал дыхание, оставив Родиона сгорать изнутри от фантомного пламени. Мысли едва ворочались, загнивая в яде лихорадки, тело застыло, скованное беспощадным параличом. Где-то вверху нервно мигали старые длинные лампы, кидающие безрадостные блики на мутный, кое-где потрескавшийся кафель. Вода в пожелтелой керамической ванне давно остыла, но Родион не чувствовал и этого. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего пожарища охватившей его муки. Больничные коридоры были длинными и гулкими, а ночь — безлюдной, сокрытой под вуалью собственной скорби. Звук шагов разносился далеко, но для Родиона всё равно остался лишь ещё одним изломом у дальнего края сознания. Он не помнил, в какой момент его взор коснулся худого бледного лица, что расчертили влажные тропы слёз. Девушка, красивая и очень несчастная, смотрела на него с мольбой, настолько оглушительной, что её хватило лишь на дрожащий шепот, который Родион так и не расслышал. На заплаканном лице не было ни томных теней, ни манящего оттенка помады — лишь боль, истязающая самое нутро. По ком так тоскует девочка, из тонких линий и острых углов? — Ты говорил, что хочешь, чтобы я держала тебя за руку, вот я и держу. — её шёпот похож на шелест ветра в волнах колючей полевой травы, на голос скрипки с кудрями надорванных струн. — Ты чувствуешь? Он просил. Да, точно, он просил. Тогда, в другом мире, еще не заполненном до краёв нестерпимой агонией, он хватал её за пальцы и молил о том, чтобы она не пыталась его спасти, когда время выйдет, он просил её поклясться, что она позволит ему уйти тихо, без лишних волнений, надежд и страхов. Есения, она всё же пришла. Девушка смотрела на него и плакала, не понимая даже, узнал ли он её за пеленой горячего бреда, она шептала его имя, всё ещё надеясь, что он ей ответит. Зря, ведь все его силы уходили на то, чтобы просто держать глаза открытыми, просто оставаться рядом с ней. Меглин почувствовал, как глубоко внутри, погребённое под тонной разочарования, зашевелилось чувство, о котором он давным-давно позабыл. Кажется, оно называлось благодарностью. Родион беззвучно благодарил тощую девочку с глазами цвета крепкого чая за то, что она была здесь, за то, что не отвернулась, за то, что по сути отказалась от всего привычного, чтобы сейчас протирать коленями грязный кафель больничной палаты, лить слёзы над тем, кто на этом свете даже задержался. Есения прижалась к его лбу своим, лихорадочно горячим, по ощущениям Родиона. Из горла девушки вырвался шершавый выдох, обжёгший потрескавшиеся мужские губы. Родион, если бы мог, прокричал бы слова последней просьбы, засевшей в голове, но язык наглухо присох к нёбу. Меглин лишь надеялся, что отчаянное желание и без того читается в его глазах. Худощавые руки, обнимавшие его за плечи, содрогнулись, и девушка отстранилась на полвдоха. Её глаза застыли, обращаясь в скорбную гладь разбитых зеркал. — Я тебя люблю, — она бессильно протолкнула звуки вверх по истерзанному криком горлу, будто прощаясь с самой собой. Три тихих слова ударили сильнее короткого ножа, натужно вошедшего в грудную клетку. Тело вздрогнуло, хотя бояться было уже нечего. Родион был готов спуститься вниз, в зияющий холодом мрак, ведь Есения держала его за руку. Так было не больно. Родион не видел, как вода в пожелтевшей керамической ванной окрашивается в скорбно-багровый цвет, не слышал, как Есения задыхалась от всхлипов, шептала его имя и бесконечные «Прости». Он чувствовал лишь хватку тонких пальцев на своём запястье, и ему этого было достаточно. «Какая же ты мразь, Меглин,» — промелькнуло в голове. Он оставлял её теперь одну, перевернув весь её мир с ног на голову, оторвав от всего, что она привыкла любить и чувствовать. Он ускользал в омут безвременного покоя, не попрощавшись, не объяснившись с ней. Она заслуживала больше, гораздо больше, чем он мог ей дать, но ему не хватило сил уверить её в этом, вовремя оттолкнуть и занести колючей проволокой все подступы к его душе. Он эгоист. Почему она так яростно пыталась это отрицать? Тьма подступала, остервенело вгрызаясь в то, что осталось от его сердца. Свет одинокой нервной лампы под потолком мерк в глазах, Родиону казалось, что он проваливается в глубокий, долгожданный сон. Сердце силилось продолжить свой бег, болезненно сжималось, отсчитывая последние мгновения, но Родиона это уже не беспокоило. Ему больше не было страшно.

***

Небо пропиталось золотистым соком восходящего солнца, нежные лучи света легли на бескрайнее поле, досматривая последние сны ночи. Ветер нес с собой едва уловимый запах утренней росы, прохлада отступала вместе с тенями, сменяясь теплом грядущего дня. Есения оперлась спиной об угловатый металлический бок чёрной Волги, устремляя взгляд в сияющую даль рассвета. Глаза норовили закрыться: сказывались сутки, проведенные за рулём автомобиля и тревожность минувшей недели. Сон ласково нашептывал на ухо, уговаривая скользнуть в его объятия, но Стеклова упрямо цеплялась за реальность, на желая погружаться в глухую дрёму. Казалось, что она закроет глаза, и всё исчезнет, рассыпется мириадами тёплых искр, оставляя её один на один с холодной и неприглядной действительностью. Стеклова запустила руку во внутренний карман куртки, а затем извлекла на свет полупустую пачку сигарет. Щелкнула крышка зажигалки, и в воздух лениво поднялась, извиваясь, сизая лента табачного дыма. Есения не глядя протянула руку с оставшимися сигаретами в сторону. Её ладони коснулись чужие тёплые пальцы, забирая лёгкую картонную коробку. Справа послышался ещё один щелчок зажигалки, за которым последовал протяжный выдох. Стеклова повернула голову в сторону. Она забыла, как легко можно было пропасть, смотря на него в минуты такого редкого благостного спокойствия. Черты его лица разглаживались, не тревожимые ураганом мыслей и видений, что были заключены в его голове, а глаза превращались в омуты, на поверхности которых царил безукоризненный штиль. Есения чувствовала, что в такие моменты неутихающая гражданская война, терзающая его душу многие годы, на время замирала, давая возможность остановиться и без спешки сделать пару лишних вдохов и выдохов. Есения многое отдала бы, чтобы продлить это затишье на всю оставшуюся жизнь. Меглин в очередной раз выдохнул курчавый дым, впиваясь взглядом в рассвет, ползущий от дальнего края поля. Мимо остановившейся у обочины Волги проносились машины, наполняя воздух шершавым гулом — единственным напоминанием об оставшемся позади городе. — Дыру прожжешь, — безразлично отозвался мужчина, улавливая краем глаза взгляд Есении. Стеклова, не обратив внимания на его хмурое бормотание, склонила голову к плечу. — Почему Самарин ждал тебя именно в том доме? — тихо проговорила она. Вопрос был шагом по тонкому льду, и Есения была готова к тому, что Меглин ощетинится и оттолкнёт её, но возможность узнать правду была слишком заманчивой. — Первый раз, — отрешенно пробормотал мужчина, всё так же глядя на далекую линию горизонта. — Что? — Убил я там в первый раз. — Родион бросил недокуренную сигарету и придавил её носком потёртого ботинка. — Двоих — мужчину и женщину. Есения закусила губу. Не то чтобы она ожидала услышать слова, снести которые было бы проще. Слово «проще» в принципе почти забылось ею в угаре тоски последних трех лет. — Сколько тебе тогда было? — Двенадцать или около того. Помню только, что мелкий был. Двенадцать. Он живёт в своём персональном аду, обрушившемся на него с первой каплей пролитой им крови, с двенадцати лет. Есения вспомнила, какая туча слухов окружала фигуру Меглина всего пару лет назад. Следователи, опера, юристы — все отчаянно желали узнать тайну лучшего сыщика, вникнуть в тот самый магический «метод», который безошибочно вёл его по следу самых извращенных сознаний. Скольким из них представлялось возможным, что Меглин просто искал свое собственное отражение в каждом чудовище, покинувшем сумрак? Он платил за некое тайное знание своей перманентной болью, своими кошмарами о жертвах, рыдающих кровавыми слезами, своей собственной искалеченной судьбой. «Метода» не было. Была только чья-то поломанная жизнь. — Я тебя так и не поблагодарил. — низкий голос выдернул Стеклову из размышлений. — За что? — Ты тогда была со мной, держала за руку. Спасибо. Есения выдохнула и на секунду зажмурилась. — За то, что убила тебя? — она вскинула подбородок, бросая взгляд на мужчину, хотя тот всё так же на неё не смотрел. —Ты знала, что я попросил бы об этом, если смог. Убить подчас милосерднее, чем позволить доживать до самого конца. Да и убила ты меня так себе, если уж на то пошло. — Родион едва слышно хохотнул. Есения хмыкнула в ответ. Наверное, он прав. Наверное, если бы его и правда не стало, Есения сама бы постепенно иссякла в огне своей тоски по тому, с кем жизнь её сводить не должна была. Есения знала, что Меглина нельзя выбрать «чуть-чуть», отчасти, только наполовину. Ему можно было лишь отдаться полностью, нырнуть в его омут, позабыв всё что связывало тебя с прежним существованием. Он никогда ничего не обещал и не приукрашивал. Он сплошь состоял из табачного дыма, промозглых теней, скрывавшихся в сырых переулках, и вечного сюра, увлекающего тебя всё дальше в дебри ночных кошмаров. Он был её болезнью, а не исцелением, как бы сильно она ни хотела верить в обратное. Женя же был неугасающим светом, лучами солнца, которые закупорили в бутылку и настояли до состояния сладкого вина. Есения несколько лет пила это вино, надеясь, что когда-нибудь оно перестанет отдавать вкусом пепла на её языке. Ей нужно было узнать, что вино было отравлено, чтобы понять, почему она все эти годы так отчаянно бежала прочь от солнечного света. Всё потому, что она с самого начала была соткана из угрюмого холода длинных зимних ночей, и место её обреталось в тёмных закоулках разума сумасшедшего, с которым она без раздумий согласилась сбежать по наклонной жизни в самую бездну. Есения бросила через стекло взгляд на заднее сидение Волги, где спала глубоким сном Вера. Золотистые лучи солнца нежно ложились да детские щёки, вплетались в пушистые ресницы, щекотали сопящий нос. Есения неслышно вздохнула, вспоминая белый конверт и ложь, так легко слетевшую с языка. Есения сказала, что не вынесла бы правды, хотя на самом деле имела в виду, что не вынесла бы, если бы правду знал ещё кто-то кроме неё. Она сохранит в тайне знание о том, чьё имя было написано на том злополучном листе. Она сохранит в тайне то, что теперь её дочь наполовину сирота. — И что мы будем делать дальше? — вопросила Есения, вновь обращая взгляд к профилю, очерченному бледно-розовыми лучами рассветного солнца. Родион глубоко вздохнул и чуть прищурился. — Жить, полагаю, — пророкотал он, подумав. Есения закусила губу, отворачиваясь. Она не улыбнулась, у неё просто не осталось на это сил. Вместо неё сейчас улыбалась её душа. — Хороший план. — Других не придумываю, — глухо фыркнул Меглин. Есения запрокинула голову, устремляя взгляд в безбрежную ясную высь. Бледная голубизна мешалась с розоватыми отсветами восходящего солнца, рваные облака стелились по небу впитавшей в себя краски утра ватой. Огромное небо для огромного мира, который Есении стал совершенно не нужен. Её вселенная сузилась до чёрной Волги и двух людей, которые пойдут с ней одной дорогой. Она вместе с ними сбежит, оставив за спиной тайны, больше не умещающиеся на её плечах. Она уедет с ними прочь. К морю.