в тени большого дерева

Они сидели под старым деревом уже довольно давно. Дурин устроился на корнях, которые, словно гигантские змеи, выползали из земли, создавая удобные естественные сиденья. Он болтал ногами и рассеянно теребил травинку, наблюдая за тем, как солнечные лучи пробиваются сквозь густую крону и танцуют на траве золотистыми зайчиками. Странник стоял, прислонившись спиной к могучему стволу, и, казалось, дремал с открытыми глазами. Шляпа скрывала его лицо в тени, но Дурин почему-то был уверен, что друг вовсе не спит, а просто делает вид, что его здесь нет. Он всегда так делал. В лесу стояла та особенная тишина, которая бывает только в погожий день, когда всё живое довольно солнцем и теплом и не считает нужным шуметь. Где-то далеко стучал дятел, шуршали в траве мелкие букашки, а больше — ни звука. — Касаччи? — тихо позвал Дурин, чтобы не нарушать эту тишину, но и не в силах больше молчать. — М? — отозвался тот почти сразу, подтверждая догадку. — Можно я спрошу кое-что? — Ты уже спросил. Дурин улыбнулся этому привычному ворчанию. Хвост за его спиной слегка шевельнулся, выдавая лёгкое волнение. — Это важно. Для меня. Странник чуть повернул голову. Этого было достаточно — Дурин понял, что его слушают. Дракончик глубоко вздохнул, собираясь с духом. Он смотрел куда-то в сторону, на игру света и тени, боясь встретиться взглядом со своим собеседником. Травинка в его пальцах безжалостно скрутилась. — Что такое любовь? Вопрос повис в прозрачном воздухе, и даже дятел на мгновение перестал стучать. Странник не шелохнулся, но Дурин, сидевший к нему вполоборота, заметил, как дрогнули пальцы, лежащие на сгибе локтя. — Для тебя, — продолжил он, набравшись смелости и, наконец, подняв глаза. — Я знаю, что люди и другие существа чувствуют её по-разному. Для одних это забота, как у меня с братом. Для других — что-то... другое. Я читал в книгах, слышал песни Венти... Но мне интересно, что это для тебя. Что такое любовь для Странника? Тишина стала тягучей, почти осязаемой. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь листву, скользнул по лицу Странника, и Дурин увидел, что тот смотрит на него в упор. Во взгляде цвета индиго не было привычной насмешки или желания отшутиться. Там была лишь пустота, которую дракончик, сам того не ведая, пытался заполнить своим вопросом. — Это сложный вопрос, — наконец произнёс Странник, и голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца. — И опасный. — Опасный? — удивился Дурин, нахмурившись. — Почему? — Потому что у него нет правильного ответа, — Странник отлепился от дерева и сделал несколько шагов вперёд, оказавшись на солнечном свету. Теперь Дурин видел его спину, напряжённую линию плеч, руки, сжатые в кулаки и спрятанные в широких рукавах. — А тот, кто ищет ответ, рискует найти лишь боль. Он замолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь деревья. Дурин замер, боясь вздохнуть. Он чувствовал, что сейчас происходит что-то очень важное. Что Касаччи не просто отмахивается от него привычными колкостями, а действительно пытается подобрать слова. Ради него. Ради этого вопроса. — Я много чего пережил, — начал Странник, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось такое напряжение, что Дурину захотелось подбежать и обнять его, чтобы поддержать. Он сдержался. — Меня создавали, ломали, бросали, использовали. Я был и богом, и человеком, и марионеткой. И на каждом из этих этапов я сталкивался с тем, что другие называют любовью. — И что это было? — тихо спросил Дурин, боясь спугнуть эту редкую откровенность. — Предательство, — резко ответил Странник. — Боль. Ожидание того, что я должен быть кем-то другим, чтобы меня... приняли. Чтобы меня не бросали. Он резко развернулся и посмотрел на дракончика в упор. Глаза его горели холодным, но каким-то отчаянным огнём. — Для меня любовь — это иллюзия. Это цепь, которой одни существа приковывают к себе других. Это слабость. Это обещание, которое никогда не сдерживают. Это «я люблю тебя, но только если ты будешь удобным, послушным, сильным, красивым...». А как только ты перестаёшь соответствовать — тебя выкидывают, как сломанную игрушку. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами горечи. Дурин слушал, затаив дыхание. Его красные глаза наполнились невыразимой печалью — не за себя, а за того, кто стоял перед ним. За этого странного, колючего, но такого бесконечно одинокого человека, который сейчас сжимал кулаки так, словно собирался ударить саму судьбу. — Но... — осмелился он подать голос, когда Странник замолчал, тяжело дыша. — Но разве это вся любовь? — А что ещё? — усмехнулся тот, но усмешка вышла кривой и какой-то... беспомощной. — Ну... — Дурин сполз с корня и подошёл ближе. Он остановился на почтительном расстоянии, боясь нарушить личное пространство, но желая быть рядом. Очень хотелось снова взять его за руку, как тогда, после тренировки, но он не решился. — Я, конечно, мало что понимаю. Я ведь тоже не совсем обычный. Меня считали чудовищем, хотели убить, мой сон был полон кошмаров... — он запнулся, но продолжил, чувствуя, что сейчас его слова могут быть важны. — Но у меня появился брат. Альбедо. Он не просил меня становиться кем-то другим. Он просто... принял. Заботился. Учил. Защищал. И мне кажется... это тоже любовь. Странник слушал, и его лицо медленно теряло напряжённое выражение. Кулаки медленно разжались. — И ты, — Дурин поднял на него сияющий взгляд, в котором уже не было страха, только искренность. — Ты ведь тоже не обязан был со мной возиться. Учить меня летать, терпеть мою болтовню, тащиться в этот лес... Ты мог просто уйти. Но ты здесь. Сидишь под этим деревом и слушаешь мои глупые вопросы. Почему? Вопрос повис в воздухе. Странник открыл рот, чтобы ответить привычной колкостью, чтобы сказать, что ему просто нечем было заняться, что его попросил Альбедо, что... Но слова застряли в горле. Потому что это была неправда. Он был здесь, потому что... потому что Дурин смотрел на него так, будто видел не бездушную куклу, не опасное оружие. А просто... Касаччи. Друга. — Потому что ты надоедливый, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапное смятение, и сделал шаг обратно к дереву. Но Дурин не обиделся. Он улыбнулся своей солнечной улыбкой и, сделав шаг вперёд, осторожно, всё ещё боясь резких движений, взял Странника за руку. Просто взял и сжал его прохладные пальцы в своих тёплых ладонях. Остановил его этим жестом. — Спасибо, что рассказал, — тихо сказал он. — Мне кажется, я стал немного лучше понимать. — Что именно? — не поворачиваясь, спросил Странник. Его голос дрогнул. — Что любовь — это не только боль, — ответил Дурин. — Иногда это ещё и выбор. Выбор быть рядом, даже когда больно. Выбор заботиться, даже когда тебя самого никто не научил заботе. Ты говоришь, тебя бросали, потому что ты не соответствовал. А я думаю... я думаю, что настоящая любовь — это когда тебя не просят соответствовать. Когда ты просто есть, и этого достаточно. Странник медленно повернул голову и посмотрел на их сцепленные руки. Тёплая ладонь дракончика, такая живая, такая доверчивая, лежала поверх его собственной. И впервые за долгое-долгое время ему не захотелось отдёрнуть руку. Не захотелось возводить стену. — Ты слишком наивен, — прошептал он, но в его шёпоте не было прежней горечи. Только усталость и... что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. — Знаю, — легко согласился Дурин. — Но брат говорит, что это не всегда плохо. Иногда наивность помогает видеть то, чего не видят другие. Он потянул Странника за руку обратно к дереву. — Пойдём, посидим ещё. Ты так и не отдохнул толком. Странник позволил усадить себя на тот же самый корень, рядом с Дуриным. Теперь они сидели плечом к плечу, глядя на залитую солнцем поляну. Дракончик всё ещё держал его за руку, поглаживая большим пальцем костяшки, словно успокаивая. — Знаешь, — вдруг заговорил Дурин, глядя в небо. — Может, моё представление о любви и детское. Но для меня она — как это дерево. — Дерево? — переспросил Странник, удивлённый аналогией. — Ага. Смотри, — Дурин указал свободной рукой на могучее дерево за их спинами. — У него есть глубокие корни. Это всё, что с нами было. И боль, и радость. И ствол — это мы сами. То, какие мы есть. А ветви... ветви тянутся к солнцу. К чему-то светлому. К другим. И даже если какие-то ветки ломаются, дерево продолжает расти. А ещё оно даёт тень и укрытие тем, кто в этом нуждается. Он повернулся к Страннику, и в его глазах плескалась такая бездна тепла, что у того перехватило дыхание. — Ты сейчас — как это дерево, Касаччи. У тебя такие глубокие и большие корни, что их не видно. И ты кажешься таким твёрдым и неприступным. Но ты пустил меня в свою тень. Позволил посидеть рядом. И мне здесь... мне здесь хорошо и спокойно. Безопасно. Для меня это и есть любовь. Когда с кем-то можно просто быть. И молчать. И не бояться, что тебя прогонят. Странник смотрел на него и чувствовал, как в груди что-то болезненно сжимается, а потом... отпускает. Словно давно затянутый узел, причинявший боль, наконец-то ослабел. Он моргнул, и Дурину показалось, что в глазах друга блеснула предательская влага. Но это мог быть и солнечный блик. — Глупый дракон, — хрипло сказал Странник. — Самый глупый, — кивнул Дурин и, положив голову ему на плечо, закрыл глаза. Странник сидел неподвижно, боясь спугнуть этот момент. Он чувствовал тепло маленького дракончика, его мирное дыхание, доверчивую тяжесть розовой макушки на своём плече. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на их лицах причудливые узоры. Где-то вдалеке снова застучал дятел. Ветер ласково шевелил траву. И впервые за всю свою бесконечно долгую жизнь, Странник позволил себе просто *быть*. Быть здесь. Быть рядом. Быть тем, кому доверяют. Он осторожно, едва касаясь, убрал выбившуюся розовую прядь с лица спящего дракончика. И еле слышно, одними губами, прошептал в тишину леса: — Для меня... ты прав. Это просто быть рядом. Ответом ему было лишь мирное сопение Дурина да шелест листвы над головой. И этого было достаточно.