На часок

Его от затылка до копчика прошивает заряд тока, когда через всю прихожую до кухни доносится взрывной раскат мелодии дверного звонка. Серый подумал, что у него оторвалась аневризма, а подступившую к горлу тошноту перво наперво принял за один из симптомов. Но нет же, он же жив – к сожалению или к счастью, пока не понятно. Это уже будет зависеть от того, кто стоит за дверью. Он на неустойчивых ногах поднимается с места, в поисках мнимой опоры ведя руками по столу. На пол летят полные блистеры, с которыми так и не справились дрожащие пальцы, он сносит всё к чертям почти неосознанно. Не идёт, плетется шаркающими размашистыми шагами, будто к его лодыжкам привязаны гири и трудно поднимать ноги. Так это, впрочем, и чувствуется. Собственная квартира пляшет вокруг безумным колейдоскопом, он не узнает её, ощущение чуждости расшевеливает беспокойное сердце ещё хуже. Кровь бьётся в виски и приливает к щекам, вторя новому залпу трели дверного звонка, верещащего как истеричная женщина в очереди в поликлинике. Хочется вырвать этот тупой экранчик из стены, но ещё больше хочется свернуться несуразным хлюпающим комком на этом грязном кафеле, закрыть глаза и ждать, пока всё кончится. Он бьётся плечом о дверной косяк между кухней и прихожей. Неужели осталось ещё целых десять шагов до двери? Приблизительно. Пугающе неточно. Пространство ведь плывёт, и кажется, будто он в сраном мире "Алисы в зазеркалье", где для того, чтобы просто остаться на месте, нужно бежать изо всех сил. Абсурд, мистика, бредовая фикция. Весь этот день – сон, а навязчивая режущая мелодия, бьющая волнообразно снова и снова – пробивающийся сквозь дремный бред будильник. Так ведь? Он же, только почувствовав, что кроет, кинулся в кухню. Сразу вспомнил предложение Кира держать на столе экстренную таблетницу, чтобы не возиться, когда потратил драгоценные минуты на то, чтобы отрыть в верхнем шкафчике аптечку, найти в ней синенькую коробочку, достать из неё фольгированный блистер, найти стакан, накачать воды из помпы... Долго, непозволительно долго, и вот он уже понимает, что не достанет эту капсулу, дрожь уже не унять. А последнее, что он понял до того, как мир поплыл, а руки совсем отнялись, это что набрал в единственный закрепленный в телеграмме чат короткое "приезжай", а потом ещё одно "Артнм птщдку", и совсем уже неразборчивый набор букв, прежде, чем уронить телефон на столешницу и согнуться не от боли, а от этой, едва не самой тяжёлой во время панической атаки, первой волны страха. Иррационального, глупого, резко наотмашь пинающего в грудь и кладущего на лопатки так, что у тебя весь воздух из лёгких напрочь выбивает. Это он только и помнит. Следующая картинка в артхаусном сюреалистичном слайд-шоу: неспокойная рука бьёт по дверной ручке, не попадает. Он отшатывается, опять шагает вперёд, и налетает не на дверь, а на Артёма. Он, видимо, решил проверить, заперта ли дверь, а когда понял, что нет, и открыл, то встретил напор нескладного мечущегося Серёгиного тела. Тут и объяснения никакие не нужны, это уже далеко не первый раз. Артём знал про его панички, сам же помогал ему искать терапевта. И присутствовал при его самых тяжёлых состояниях и побочках при изначально неправильно подобранных антидепрессантах, знал, как ему это ужасно даётся, не отходил от него в эти моменты ни на шаг. А в периоды, как сейчас, обострений, был в постоянной боевой готовности, знал, что в любой момент возможно нужно будет ехать, если ему вдруг станет хуже, или если этот долбаёб опять миксанёт антидепрессанты с алкоголем. Серый вшмякнулся в него неспециально, наугад, но когда встретился телом с его телом, то отстраняться не стал. Всё-таки нашёл опору. Ладонями нашарил артёмины бока, вцепился в них понадежнее, носом уткнулся в плечо, шумно шмыгнул, мол, погоди, дай зафиксируюсь, потом разберёмся. Артём привык, придерживая его за плечо, аккуратно прошёл в квартиру, закрыл дверь, сорвал с головы шапку и только тогда сказал спокойное: – Плохо? Серёж, сильно плохо? Самым прямым подтверждением его слов стало молчание и то, что Серый ещё сильнее втиснулся в него, как подбитый зверь. – Понял. Ты только дыши ровнее. Как у тебя сердце то хуярит, аж через куртку чувствую. Он позволил ему так постоять, подумать. В последний раз, неделю назад, Серый совсем не молчал, а наоборот, порол всё, что ему на дух придёт – ёбнуться можно было, какой это мрак. И, понимая, какой сейчас ад у Серого в голове, Артём мог только дать ему подуспокоиться самостоятельно секунд тридцать, может, минуту. А если подумать хорошенько, то он мог так ждать хоть час, если бы только это потребовалось Серому. Потому что Артём не умел красиво говорить и быть обходительным, он умел только быть большим, уютным и прохладным, делать то, что у него просят и оставаться рядом. Главное, чтобы молча, и чтобы это помогало Серому. – Ну, как оно? Давай сядем? Серый нервно одобрительно мотнул головой, ослабил хватку, поднял глаза. Он был весь красный, взмокшие волосы липли ко лбу, в глазах рушились и восставали из мёртвых микроскопические галактики. Или, может быть, так показалось Артёму. – Страшно, Тём, пиздец как страшно, я умру. Я уже умираю. Он вцепился теперь уже в плечи Артёма, разрывая его в клочья растерянным взглядом глаза в глаза. У Артёма в груди заныло, почти не метафорически. Но из них двоих вменяемым и ответственным был он, а потому он был обязан сохранять самообладание. – Нет. Идём, присядем. Серый позволил отвести себя в кухню, усадить на стул за стол. Он мгновенно подобрал оба колена к груди, поставил на них подбородок и видимо сфокусировался на том, чтобы успокоить руки. Артём, попутно скинувший куртку где-то в прихожей, заметил уже набранный стакан воды, поставил его перед Серёгой, подобрал блистер с пола, выдавил ядовито желтую капсулу себе на ладонь и уставился на мужчину, пытавшегося слиться со стулом воедино. Он съежился, выглядел чем-то маленьким, тёмным, аморфным и колючим. Их отношения... Были ужасно непростыми. Вроде самые близкие друг другу люди, знают друг друга всю жизнь, должны моментально находить друг к другу подход и решать все разногласия в одночасье. Если бы нахуй. Им было друг с другом спокойно только тогда, когда кому-то одному из них было отвратительно. Или у Серого обострялись панические атаки, и у Артёма просыпался родительский инстинкт, который вообще у него к Серому присутствует всегда, но обычно ему приходится вступать в жаркое противостояние с гордостью. Или Артём перегорает, расклеивается, и ему некому в общем-то пойти поплакаться, кроме Серого, которому только в кайф, чтобы тот посмотрел с ним в обнимку какой-нибудь дерьмовый фильм, выпалил всё, что его беспокоит, одним дублем, они завалились спать, и на утро оба были как новенькие. Но в остальном везде, от творчества до бытовых вопросов, они собачились в шутку по любому поводу, а там уже 50/50, перейдёт ли шутливый спор во что-то серьёзное. Раньше такого было меньше, и преимущественно по пьяни, но в последние три года... возраст, что-ли. – На. Руку дай, держи, вот, положи на язык. Артём сам раскрыл его бьющуюся в дикой тряске ладонь и положил на неё капсулу, помог поднести её ко рту. Поднёс к его губам стакан. – Пей. Бесполезная команда, но что тут сделаешь. Артём с каким-то особенным трепетом следил за движениями его кадыка. После пары судорожных глотков он отнял от него стакан. – Не могу проглотить. Сука. – Надо, Серёж. Ещё выпей, давай, у тебя получится. Опять поднёс к нему стакан, свободной рукой гладил его по влажным волосам, широко, как уличного блохастика. В пару подходов Серый осилил всё содержимое стакана и, пусть с большими усилиями, с горем пополам, вроде бы всё вышло. Но как бы не так. – Погоди, меня.. Меня сейчас, кажется, вывернет. Огромный гадкий плевок в лицо едва нахлынувшему облегчению. Минуя энное количество минут, Артём умывал Серого над раковиной после того, как всё, что было в его желудке, включая злосчастную капсулу и последние Артёмины нервные клетки, оказалось смытым в унитаз. Прохладная вода слегка отрезвила Серого, но не настолько, чтобы вторая попытка принять лекарство была менее проблематичной для них обоих. Наконец, спустя одну успешно выпитую капсулу препарата, минут пятнадцать успокаивающего присутствия и ещё пару вечностей, удалось худо-бедно привести его в норму. Как-то перекочевали на диванчик в углу кухни: Артём дал Серому просто выдохнуть, лёжа в его объятиях столько, сколько ему захочется. На фоне бубнил ютуб, включённый на телеке. – Успокоился? Вон, какой взъерошенный весь. Серый, лежащий щекой на его размеренно вздымающейся груди, тихо угукнул. Он явно устал. Артём был одним большим живым утесом спокойствия и доверия, по крайней мере в такие моменты. Казалось, что можно было обняться с ним и быть отдохнувшим, как после непрерывного девятичасового сна с блэк-аут шторами. – Может, останешься? На часок. Артёму в затылок кольнуло болезненной молнией. Он знает, что потом – завтра, послезавтра, через неделю или месяц. Что он сделает ему хуже, они опять разругаются в хлам только для того, чтобы на следующий день, будто ничего и не было, хохотать вместе до колик. А потом опять паничка, и опять у Артёма будет болеть за них двоих, а потом опять ругаться, и так по кругу голоппом. Но сегодня – ладно. – Останусь. И он добавляет, будто приказывая (или напоминая) самому себе: – Но только на часок.