Фисташковый город

      — Это ваша комната.              Голос Чичек прозвучал где-то за спиной, ровный и бесплотный, как у диктора в телевизоре. Дверь открылась, и Суна переступила порог, чувствуя, как взгляд свекрови буравит спину — оценивающий, холодный, уже потерявший интерес.              Дверь закрылась, отрезав её от всего, что было «до». Щелчок замка прозвучал как выстрел.              Комната была красивой. Очень красивой — той стерильной красотой, от которой веет не жизнью, а моргом. Светлые обои с ненавязчивым рисунком, тяжёлые шторы цвета слоновой кости, кровать с резным изголовьем, письменный стол у окна, пустой стул, пустой шкаф. Всё на своих местах, всё выверено до миллиметра, будто здесь никогда не жили и не собираются этого делать. И всё — чужое. Даже воздух здесь был чужим — он не пах ни её детством, ни мамиными пирогами, ни даже страхом, который стал для неё родным за годы жизни с отцом. Здесь пахло только порядком. А порядок — она знала — хуже любого хаоса. Хаос можно перетерпеть. Порядок — душит.              Суна сделала шаг, другой — ноги двигались сами, будто не принадлежали ей. Провела пальцем по поверхности стола — ни пылинки. Подошла к шкафу, открыла дверцу. Пустота. Абсолютная, стерильная, готовая принять её вещи, но не её саму.              Она опустилась на край кровати, и пружины даже не скрипнули — идеальный дом не позволял себе лишних звуков. Матрас оказался упругим, почти жестким — никакой уютной ямки, в которую можно провалиться после долгого дня. Подушка лежала ровно, взбитая идеальной горкой, и Суна, сама не зная зачем, взяла её в руки, поднесла к лицу.              Запах. Тот самый — химическая чистота, порошок, кондиционер для белья, и поверх этого едва уловимая нотка духов Чичек. Чужих духов, которые уже успели пропитать всё вокруг. Суна задержала дыхание, но запах всё равно лез в нос, оседал в горле, въедался в кожу. Ей вдруг отчаянно захотелось вдохнуть запах родного дома — того самого, где пахло страхом и луком, но хотя бы своим, понятным. Здесь не было ничего своего.              Она отбросила подушку, будто обжегшись. Руки задрожали — мелко, противно, как тогда, когда отец замахивался для удара. Только теперь никто не замахивался. Теперь убивали вежливостью и стерильностью.              Зачем я здесь?              Вопрос повис в стерильной тишине, и Суна вдруг испугалась, что не найдёт ответа. Но ответ пришёл сразу, как фотография, проявленная в темноте: Абидин. Его улыбка, когда она сказала «да» в том придорожном кафе. Его руки, сжимающие её ладони. Его голос: «Всё будет хорошо, Суна. Я обещаю».              Она вцепилась в это воспоминание, как в спасательный круг. Но круг оказался дырявым — тёплая картинка рассыпалась, оставив только холодную реальность. Всё будет хорошо. Кто-то другой, наверное, поверил бы. Кто-то, кто не знает, что обещания — это просто слова. Её отец тоже обещал, что больше не ударит. И ударил снова. И снова. И снова.              Кто-то поверил бы — тот, кто не знает, как устроен мир. Суна знала.              Она сидела на краю кровати, сжимая руки в замок, и смотрела в пустоту. За окном уже совсем стемнело, и в стекле отражалась её собственная фигура — тонкая, сгорбленная, чужая даже самой себе.              К ужину её позвали через час. Суна спустилась вниз, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся дрожью в коленях. В гостиной уже горел свет — тот же ровный, беспощадный, не оставляющий теней.              Стол был накрыт.              Суна замерла на пороге столовой, разглядывая эту картину. Белая скатерть, накрахмаленная до хруста, тяжёлые серебряные приборы, фарфоровые тарелки с тонкой позолотой по краю, хрустальные бокалы, в которых играл свет. В центре стола — ваза с цветами, белыми и розовыми, расставленными с хирургической точностью. Всё выглядело так, будто сейчас сюда войдёт фотограф из журнала, чтобы сделать снимок для обложки.              Еда тоже была идеальной. Несколько блюд в фарфоровых мисках — мясо, овощи, рис, всё разложено так аккуратно, что есть это казалось кощунством.              Чичек уже сидела во главе стола. Она переоделась в тёмно-бордовое платье с длинным рукавом, волосы уложены, губы тронуты помадой. Увидев Суну, она кивнула — коротко, как кивают прислуге, указывая на место.              — Садись.              Абидин вошёл следом, чмокнул Суну в макушку и занял место напротив неё. Он улыбался — расслабленный, довольный, дома.              Ужин начался.              Чичек говорила. Только с Абидином, только о делах. О компании, о новых контрактах, о поставщиках, которые подводят, и о тех, на кого можно положиться. Голос её лился ровно, как вода из того фонтана в саду, и Суна слушала этот голос, не понимая ни слова. Слова были чужими, как и всё вокруг.              Она сидела и смотрела в свою тарелку. Мясо, политое тёмным соусом, овощи, нарезанные тонкими ломтиками, рис, рассыпчатый и белый. Она взяла вилку, ткнула в кусочек мяса, поднесла ко рту, но проглотить не смогла. Положила обратно. Размазала соус по тарелке, создавая узор, которого никто не видел.              Чичек не смотрела на неё. Совсем. Как будто Суны не существовало за этим столом. Как будто место напротив Абидина пустовало.              «Я декорация, — подумала Суна. — Ещё одна статуэтка в этом доме».              — ...и тогда я сказала ему, что если он не выполнит условия контракта...              — Мам, — перебил вдруг Абидин, и Суна вздрогнула от неожиданности. — Суна, помнишь, как мы в детстве лазали на развалины, и ты боялась, что я упаду?              Он улыбался ей — тепло, открыто, пытаясь втянуть в разговор, дать место за этим столом. Суна открыла рот, чтобы ответить, но Чичек опередила.              — Дорогой, — голос свекрови прозвучал мягко, почти ласково, но сталь в нём была слышна отчётливо. — Давай не сейчас. Суна устала с дороги. Ей нужно отдохнуть, а не вспоминать детство.              Она посмотрела на Суну — впервые за весь ужин — и улыбнулась той же вежливой улыбкой, что и на пороге.              — Правда, милая?              Суна кивнула. Потому что кивок был единственным, что от неё требовалось. Потому что рот будто зашили, и слова застряли где-то в горле, царапая гортань. Она смотрела на Чичек и видела перед собой не свекровь — она видела отца. Тот же взгляд, та же уверенность в своём праве решать за неё. Только отец бил руками, а эта убивает улыбкой. Суна проглотила слова вместе с остывшим мясом. Они застряли в пищеводе, и теперь было трудно дышать.              Абидин пожал плечами, вернулся к еде. Чичек продолжила рассказ о контрактах.              Суна снова уставилась в тарелку. Соус на ней уже застыл, и размазанный узор превратился в грязное пятно.              «Я не устала, — думала она. — Я просто невидима. Здесь это, кажется, единственный способ выжить».              Она просидела так весь ужин — с вилкой в руке, с куском мяса, который так и не попал в рот, с улыбкой, приклеенной к лицу. Никто не заметил. Никто не спросил.              Когда всё закончилось, Чичек встала, коротко пожелала спокойной ночи и ушла в свою половину дома. Абидин зевнул, потянулся и сказал:              — Пойдём спать. Завтра тяжёлый день.              Суна пошла за ним, потому что идти больше было некуда.              Абидин заснул быстро, как засыпают люди, у которых совесть чиста, а сердце спокойно. Стоило голове коснуться подушки, как дыхание его выровнялось, стало глубоким и ровным — сказывалась дорога, сказывалось напряжение последних дней, сказывалось чувство дома, которое расслабляет лучше любого снотворного.              Суна лежала рядом и смотрела в потолок.              В комнате было темно. Шторы задернуты плотно, ни один луч света не просачивался с улицы. Но темнота эта не была уютной — она давила, сжималась вокруг, не давала дышать.              Она повернула голову, посмотрела на Абидина. В темноте черты его лица смягчились, исчезла обычная для него озабоченность, и он казался почти мальчишкой — тем самым, который дул на её разбитые коленки в детстве.              Я люблю тебя?              Вопрос повис в темноте, как невысказанное. Суна смотрела на спящего Абидина и пыталась найти в себе ответ. Она перебирала воспоминания, как чётки: вот он дует на её разбитую коленку, вот заступается за неё перед мальчишками, вот говорит «я тебя не брошу». Тёплые картинки, такие родные. Но где-то между ними зияла пустота — та самая, которую она чувствовала сейчас, лёжа рядом с ним.              Она любила его. Наверное. Он был её спасением, её защитой, её единственным другом в мире, где друзей не бывает. Но сейчас, глядя на его спокойное лицо, она не чувствовала ничего, кроме пустоты. И пустота эта была хуже боли. Боль хотя бы говорила о том, что ты жива. А пустота — просто высасывала жизнь, капля за каплей.              Или мне просто некуда больше идти?              Ответа не было. И это было самое страшное. Потому что, если бы она знала, куда идти, она бы уже бежала. Но бежать было некуда. Кроме этого дома, этого мужа, этой стерильной клетки, у неё не осталось ничего.              Суна осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить его. Босые ноги коснулись пола — холодного, гладкого, идеального. Она подошла к окну, отодвинула край шторы.              За окном был сад.              Идеальный. Как всё в этом доме. Подстриженные кусты, ровные дорожки, фонтан, который не умолкал ни днём ни ночью. Лунный свет заливал всё серебром, делая картинку ещё более нереальной, ещё более чужой.              Чужой сад. Чужая жизнь.              Она прижалась лбом к холодному стеклу. Пальцы сами собой вцепились в подоконник.              Где-то там, за этим садом, за этим домом, за этим городом, остался Газиантеп. Осталась Сейран и ее новая жизнь в Стамбуле. Родители, принявшие ее выбор, как факт. Осталась та Суна, которая когда-то мечтала стать врачом и верила, что у неё будет своя жизнь.              Та Суна умерла. Или не умерла, а заснула — глубоко, как Абидин, и неизвестно, проснётся ли когда-нибудь.              За окном журчал фонтан. Монотонно, ровно, безжизненно.              Суна стояла у окна и смотрела на чужой сад, пока глаза не начали слипаться. Потом вернулась в постель, легла на самый край, чтобы не касаться спящего мужа, и закрыла глаза.              Сон не шёл. В темноте перед ней проплывали лица — Чичек с её ледяной улыбкой, Абидин с его тёплыми глазами, и ещё одно, мелькнувшее на мгновение и исчезнувшее. Карам. Тот, кто смотрел на неё в машине, кто молчал всю дорогу, кто закинул её на плечо, как мешок, и спас — от чего? От смерти? От жизни? Она отогнала эту мысль. Нельзя. Не сейчас. Но образ остался — жёсткий профиль, руки, которые держали крепко, и голос: «Своих не бросают». Интересно, а его кто-нибудь бросал? Или он сам всегда только спасал, не зная, каково это — быть спасённым?              Она отогнала эту мысль. Нельзя. Не сейчас.              «Своих не бросают», — сказал он тогда.              Но кто здесь свои? И где теперь её место?              Суна лежала в темноте, слушая ровное дыхание мужа, и ждала утра. Ждать она умела. Этому её научили давно — в другой жизни, в другом доме, где ожидание было единственным способом выжить.              Утро наступило так же ровно, как и всё в этом доме — без суеты, без лишних звуков, без жизни. Суна спустилась в столовую, когда солнце уже заливало комнату, но свет этот казался таким же стерильным, как и всё вокруг.              Чичек сидела во главе стола. Перед ней — чашка с кофе, рядом — сложенная газета, которую она читала с тем же выражением лица, с каким вчера оценивала Суну. Идеальный макияж, идеальная осанка, идеальное платье — будто она не ночевала дома, а только что сошла с обложки.              Абидин уже был за столом, торопливо ел, поглядывая на часы. Увидев Суну, он улыбнулся — тепло, привычно, но как-то рассеянно, будто часть его уже была на работе, решала вопросы, подписывала бумаги.              — Доброе утро, — сказал он. — Выспалась?              Суна кивнула, села на своё место. Перед ней уже стояла тарелка с завтраком — яйца, овощи, сыр, всё разложено так аккуратно, что есть это было почти страшно. Она взяла вилку, поводила ею по тарелке, но в рот так ничего и не положила.              Чичек перевернула страницу газеты. Кофе в её чашке остывал, но она, кажется, не замечала этого.              Абидин доел, отодвинул тарелку, снова посмотрел на часы.              — Мне пора, — сказал он, поднимаясь. Подошёл к Суне, наклонился, поцеловал в макушку. — Вечером увидимся.              Он уже почти дошёл до двери, когда Суна поняла: сейчас или никогда.              — Абидин.              Он обернулся, и на лице его застыло то самое выражение, которое она видела у отца перед тем, как он говорил «нет».              — Я.. — голос дрогнул, пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Я хотела поговорить.              — Говори, — он улыбнулся, готовый выслушать, но взгляд всё равно скользнул к часам.              Суна посмотрела на Чичек. Та даже не подняла головы от газеты, но Суна чувствовала: свекровь слушает. Каждое слово, каждый вдох.              — Я хотела бы продолжить учёбу. — Слова упали в тишину, как камни в воду. — Медицинский университет. Я уже узнавала, можно восстановиться...              Абидин замер. Чичек медленно, очень медленно опустила чашку на блюдце. Звук фарфора прозвучал как выстрел.              Тишина стала такой плотной, что можно было резать.              — Медицинский?              Голос Чичек прозвучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. Она отложила газету, подняла глаза на Суну, и взгляд этот был таким же холодным, как фарфор в её руках.              — Суна, милая, — продолжила она, и слово «милая» прозвучало как пощёчина. — Ты теперь жена моего сына. Твоё место — здесь, в этом доме. Помогать мне, создавать уют, рожать детей. Учёба... это не для замужних женщин.              Суна почувствовала, как внутри всё сжалось — так сжимается грудная клетка, когда не можешь вдохнуть. Пальцы вцепились в вилку так, что побелели костяшки. Твоё место. Эти слова она слышала всю жизнь. От отца: «Твоё место — на кухне, пока я не скажу». От матери: «Твоё место — терпеть, как все». И вот теперь от этой женщины в идеальном платье, которая даже не знает, что Суна умеет не только рожать детей, но и считать пульс, и перевязывать раны, и мечтать о чём-то большем, чем этот стерильный ад.              — Я не собираюсь бросать семью, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто несколько часов в день. Университет рядом, я успевала бы...              Голос сорвался на полуслове, потому что она вдруг увидела лицо Чичек. Точно такое же выражение было у отца, когда он говорил: «Никуда ты не пойдёшь». Только у отца в глазах была ярость, а у этой женщины — ледяное спокойствие. Ярость можно переждать. Ледяное спокойствие — нет.              — Успевала? — Чичек усмехнулась — коротко, без тени веселья. — Ты представляешь, сколько времени занимает дом? Сколько сил? Ты думаешь, я сидела сложа руки, когда вышла замуж?              — Мама, — мягко вставил Абидин, делая шаг обратно к столу. — Может, не сразу, но потом... когда она освоится...              — Потом? — Чичек перевела взгляд на сына, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Потом будет поздно. Семья — это работа. И она не терпит отлучек.              Она снова посмотрела на Суну, и улыбка её была такой же безупречной, как и всё в этом доме.              — Ты поймёшь со временем, дорогая. Женщина должна знать своё место.              Суна молчала. Слова застряли где-то в горле, царапая гортань, но вырваться наружу не могли. Она только смотрела на Чичек и видела перед собой стену. Высокую, гладкую, непробиваемую. С ней говорила мать Абидина, но Суне привиделся Казым Шанлы.              Абидин переминался с ноги на ногу, переводя взгляд с матери на жену и обратно. Потом снова глянул на часы.              — Мне правда пора, — сказал он виновато. — Суна, мы вечером поговорим, хорошо?              Дверь за ним закрылась.              Чичек взяла чашку, отпила кофе, снова углубилась в газету. Суна осталась сидеть за столом, глядя в свою тарелку, где завтрак давно остыл.              Она не помнила, сколько просидела так. Минут пять, может, десять. Потом в столовую вернулся Абидин — оказывается, он не ушёл, только вышел на крыльцо, чтобы позвонить и отложить встречу.              — Суна, — сказал он тихо, подходя и садясь рядом. — Ты чего?              Она подняла на него глаза. В них не было слёз — слёзы кончились ещё в Газиантепе, в ту ночь, когда она решила остаться.              — Я просто хочу учиться, — сказала она. Голос звучал глухо, как из-под земли. — Это единственное, что у меня было. Моё.              Абидин вздохнул, взял её руки в свои. Пальцы у него были тёплые, родные, но почему-то это не согревало.              — Суна, не сейчас. Дай ей время привыкнуть. Она не злая, просто... — он запнулся, подбирая слова. — Просто ей нужно освоиться с мыслью, что у меня есть жена. Что я уже не только её сын.              — А мне нужно учиться, — повторила Суна. — Это всё, что у меня осталось от той жизни. От меня.              — Я понимаю, — Абидин сжал её пальцы. — Правда понимаю. Но подожди немного. Всё образуется, вот увидишь.              Он смотрел на неё с такой верой в глазах, с такой уверенностью, что всё и правда будет хорошо, что Суна на мгновение почти поверила. Почти.              — Я должен ехать, — сказал он, вставая. — Вечером поговорим ещё, ладно? Я что-нибудь придумаю.              Он поцеловал её в лоб и вышел. Быстро, почти бегом — дела ждали, мир ждал, жизнь, которая не имела к ней никакого отношения.              Суна осталась одна в доме, полном людей, и это одиночество было страшнее любой пустоты.              Она сидела за столом, смотрела на остывший завтрак, на пустую чашку Чичек, на газету, которую свекровь унесла с собой. В столовой было тихо. Так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене — ровно, неумолимо, отсчитывая время, которое утекало сквозь пальцы.              Внутри что-то оборвалось.              Не с грохотом, не с криком — тихо, почти незаметно. Как нитка, которая держала всё вместе, лопнула, и теперь внутри была только пустота.              «Он не понимает, — Мысль стучала в ее голове набатом. — Ничего не понимает».              Она встала из-за стола, вышла в коридор, поднялась в свою комнату. Села на кровать, сжала руки в замок и уставилась в стену.              За окном светило солнце. В саду журчал фонтан. Где-то внизу помощницы Чичек гремели посудой, убирая со стола.                     Внутри что-то оборвалось.              Не с грохотом, не с криком — тихо, почти незаметно. Как нитка, которая держала всё вместе, лопнула, и теперь внутри была только пустота. Суна вдруг вспомнила, как в детстве, после очередного удара отца, она забиралась в свой угол и представляла, что станет врачом. Что уедет далеко-далеко, где никто не сможет её тронуть. Эта мечта была единственным, что держало её на плаву все эти годы. А теперь Чичек одним словом — «не для замужних женщин» — вырвала у неё этот спасательный круг. И она тонула.              «Он не понимает, — снова думала Суна. — Ничего не понимает. Он думает, что время лечит. Что мать привыкнет. Что всё образуется». Но ничего не образуется. Потому что то, что у неё отняли, было не просто учёбой. Это была она сама. Та Суна, которая мечтала, верила, надеялась. Та Суна умерла сегодня утром, за этим идеально сервированным столом.              Она встала из-за стола, вышла в коридор, поднялась в свою комнату. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Села на кровать, сжала руки в замок и уставилась в стену. В ту самую стену, которая уже стала для неё символом этой новой жизни — гладкой, чистой, непроницаемой.              За окном светило солнце. В саду журчал фонтан. Где-то внизу помощницы Чичек гремели посудой, убирая со стола. Мир продолжал жить своей жизнью — равнодушный, чужой, безразличный. А Суна сидела и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри разрастается пустота. И впервые за долгое время она не знала, чем её заполнить. Раньше пустоту заполняла мечта. Теперь мечты не было. Был только этот дом, этот холод, эта тишина.