Эскапизм

Руки врача в латексных перчатках прощупывают голову, стирают кровь с виска, шеи и белых волос. Вергилий крутит в руках кубик Рубика. — Он в полном порядке. — Я точно слышала хруст. И крови, — голос мамы становится выше, — посмотрите сколько крови. Вергилий отрывается от кубика Рубика и смотрит на лестницу, под которой распласталось багровое пятно. Он не удержался на перилах второго этажа и свалился на кафель первого — ему было страшно всего секунду, маме страшно до сих пор. Замечая взгляд, мама преграждает обзор и берёт лицо Вергилия в ладони. — Вергилий, ты точно в порядке? Давай всё-таки съездим в больницу? Он кивает, и они едут на скорой — пусть только ей будет спокойнее. Мама держит Вергилия за руку. В рентгенологии врач прикрепляет снимок черепа на доску и садится рядом. — Ты знал, что у маленьких детей костей больше двухсот семидесяти, а у взрослого человека — не больше двухсот восьми? — Почему так? — Некоторые кости срастаются, чтобы защитить уязвимые, но очень важные внутренности. — Врач берёт паузу, а затем продолжает: — Вергилий, ты очень смышлёный парень. Я вижу, что-то произошло, поэтому прошу тебя: будь осторожен. Вергилий кивает. — Я могу забрать снимок? Вечером в своей комнате в шкафу Вергилий находит человеческий череп. И в последующие года находит ещё сто восемьдесят три кости — по одной на каждую причину, почему здесь ему не место. Без некоторых костей жить можно, дело чистой эстетики, но без других — развалишься, не встанешь с кровати. Мама всегда говорит: — У каждого в шкафу спрятаны скелеты. Важно то, как ты с ними поступаешь. Вергилий прячет кости подальше, в самую глубь и старается вспоминать реже, но кости долговечны — не гниют, пылятся на полках памяти. Вергилий думает: на этом всё — с этим можно жить. Но кости начинают обрастать мясом, стоит Лимбо распахнуться действительностью настежь. Чем больше Вергилий замечает, тем прочнее становятся сухожилия. Труп в его шкафу влажный, просачивается сквозь доски паркета сукровицей и кровью, капает маятником. Вергилий не может заснуть в комнате, коротает часы в библиотеке. Смотрит на алое пятно под потолком около книжного шкафа — от этого не убежать. Кровавые пятна, как тонкие материи между человеческим миром и Лимбо, разрастаются, размягчают поверхность. У трупа знакомые черты. Родовой дом пустеет. Некоторые комнаты до сих пор опечатаны жёлтой полицейской лентой. Дрожащими руками Вергилий закрывает лицо и кричит в немые коридоры — ответа нет. Обретая нервную систему, тело отзывается на импульсы мозга, шевелится. Дом наполняется шорохами и шёпотом. Голос прошлого рассказывает о том, что было забыто. Цепляясь за остатки реальности, Вергилий пытается заполучить покой и семью вновь. Изначальные мотивы смазываются, становятся пластичными — Вергилий подминает их под себя, трактует так, как удобно. Доступная редким исключениям действительность превращается сначала в инструмент воздействия, а затем — в очередной мираж искусственного благополучия. Тело в шкафу обрастает кожей. Мятежник разрезает кожу, рассекает мышцы, раздрабливает кости — нервная система замыкается приступом агонии. Вергилий так долго искал, что потерял себя. На могиле Евы он делает последний вдох. Нечто иное занимает освободившееся место.