Биение тьмы

Потрясение в глазах Линнеи было настолько всеобъемлющим, что Беккет почти ощутил неловкость за то, что не соизволил предварить свои действия хоть парой-тройкой слов логической подводки. Но именно что — «почти». Потому что произведённый эффект того стоил. — Откуда?.. — ошарашенно выдохнула она. — Это мой личный экземпляр. Линнея резко повернулась к нему. «И ты не сказал раньше?!» — она не произнесла этого вслух, но вопрос и без того явственно читался по её лицу. «Но теперь-то — гораздо больше, чем просто сказал, верно?», — Беккет точно так же молча улыбнулся ей одними глазами. — И я… — она взволнованно сглотнула. — Я могу?.. В том, как благоговейно её пальцы коснулись обложки, было нечто завораживающее. — Да. Конечно можешь. Я заложил для тебя нужный фрагмент. Он повернул ключ в зажигании. Завёл двигатель, тронулся. Лабиринтами улиц промеж высоток, он аккуратно вывел машину на почти пустынную трассу, и тогда уже выжал газ на полную. Куда он ехал? Не имело значения. Просто без цели. Просто по ночному шоссе. Просто чтобы не смотреть на неё выжидающе каждую секунду, пока она погружена в сосредоточенное чтение. Потому что он хотел бы. Хотел смотреть, как её пальцы трепетно переворачивают страницы, прикасаясь к строкам. Прикасаясь к плодам его вековых поисков. Хотел видеть эту взволнованную, восторженную страсть в её взгляде. Хотел считывать каждую малейшую реакцию с её лица, пока её глаза жадно поглощают текст. Вздрогнут ли скептично её брови, когда она дойдёт до той чересчур наивной метафоры, сотню лет назад заставившей его самого саркастически закатить взгляд? Расширятся ли глаза в удивлении, когда она наткнётся на почти библейскую цитату, приводящую к диаметрально противоположному выводу? Но столь пристальное внимание, вероятнее всего, смутило бы Линнею. Поэтому Беккет просто продолжал ехать. Фары расчерчивали ночь острыми бело-жёлтыми конусами света, выхватывая из темноты то дорожные ограждения, то редкие деревья и кусты, то серебрящуюся вдалеке полоску моря. Придорожные фонари остались далеко позади, а шоссе превратилось в узкую двухполоску, когда Линнея, наконец, выпрямилась в кресле. — «И кровь нашего рода ослабеет и извратит своё свойство. И не смогут Каиниты оставить потомство по своему желанию, ибо кровь изменит им, и Зверь будет сам делать свой выбор», — процитировала она последние строки отрывка чуть охрипшим голосом. — То есть получается, — она обратила к нему взволнованный взгляд, — что самообращение гулей — это одно из предзнаменований надвигающейся Геенны? — Если принимать всё вышенаписанное за чистую монету, разумеется, — кивнул Беккет, усмехнувшись. Заметив, что дорога под колёсами превратилась в какую-то грунтовку, он съехал на обочину и остановился. Под шинами заскрипел песок. — Я порасспрашивал в городе, — он заглушил двигатель и развернулся в кресле вполоборота. — И узнал ещё как минимум о четырёх таких же случаях «спонтанного» становления гулей, как тот, что описала мне ты. Что ты думаешь об этом? — Я думаю, — Линнея сосредоточенно нахмурилась, — что либо Геенна действительно наступает, либо… кто-то очень тщательно пытается создать видимость этого?.. Но… Она вновь перевела взгляд на страницы книги. — Но? Продолжи свою мысль, прошу. — Тот парень-гуль, которого я встречала, не был похож на лжеца, — её пальцы задумчиво барабанили по краю обложки. — Он был в панике. В ужасе. — О, я вовсе не ставлю под сомнение его искренность, — Беккет качнул головой. – Что, в свою очередь, не отменяет вероятности, что его могли намеренно укусить во сне и выдать это за извращённый аналог «непорочного зачатия». Поэтому он так уверен в своих словах. Готов спорить: он подтвердит их хоть на полиграфе, хоть под принуждением Вентру. И — ты ведь прочла весь отрывок от начала до конца верно? — Ты имеешь в виду — другие предзнаменования? — мигом ухватила она суть его вопроса, тут же вновь метнувшись взглядом к книге. — Кровавая луна и почерневшее Солнце. Видимо, имеется в виду затмение? Алая комета, перечеркнувшая небо. Хм? Кажется, я слышала репортаж о пике кометы Макхольца, но она вроде бы должна быть зелёной… Так, ещё: неконтролируемая жажда, поражающая Старших. Оскудение сил крови. Ослабевание клановых способностей. И клановых проклятий тоже, но напротив: начиная с самых младших поколений. Засилье слабокровных. Самообращение гулей. Открытие врат. Пришествие мессии. Она вновь подняла на Беккета глаза. — Ты думаешь, есть и иные… подтверждения? Здесь, в Лос-Анджелесе? — Почти уверен в этом, — он удовлетворённо кивнул. — Как и в том, что кто-то очень сильно хочет, чтобы любой сторонний наблюдатель непременно связал подобные явления с присутствием в городе Анкарского Саркофага. — А как же беспокойство, охватившее Сородичей с его прибытия в город? — вертикальная складка над её переносицей вновь стала заметнее обычного. — Знаешь суфийскую притчу о Чуме, идущей в Багдад? — вопросом на вопрос отозвался Беккет. — Ту, где болезнь убила пять тысяч человек, а остальные пятьдесят тысяч умерли от страха? — Линнея чуть склонила голову набок, так что одна из медных прядей её волос пересекла щёку. — Справедливое сравнение. Часть этого «беспокойства» и в самом деле может быть результатом нагоняемой паники. Скорее всего даже — значительная часть. Но — первые пять тысяч в этой притче всё равно умерли не сами по себе. Что-то должно запускать этот процесс. К тому же… — она отвела взгляд, будто чего-то смутившись. — Я ведь тоже слышала его. Саркофаг. Слышала его песню. — Я и не пытаюсь утверждать, что саркофаг — пустышка, — Беккет примирительно поднял ладони. — Будь так — я вообще не прилетел бы в Лос-Анджелес. Однако, не забывай: ты сейчас говоришь с тем, кто насмехается над Геенной и пророчествами уже больше трёхсот лет, — он улыбнулся одним краешком рта. — И я твёрдо намерен доказать, что даже если Анкарский Саркофаг — и в самом деле древний артефакт, имеющий отношение к культуре Сородичей, то отношения к Геенне он не имеет точно. — Тогда зачем тебе, как ты выразился, моё «собственное мнение»? — Линнея улыбнулась, иронично приподняв бровь. — Чтобы оно совпало с моим, конечно же! — Беккет коротко хохотнул. — Да и должен же будет кто-то похлопать меня по плечу, если вдруг за пристрастными поисками фальсификаций я не замечу стоящего у меня за спиной восставшего Каина и не услышу его вежливых покашливаний в попытках привлечь моё внимание? — Боже, я даже и рассчитывать не смела на столь бескомпромиссно высокую оценку моих умственных способностей! — Линнея рассмеялась. Затем взгляд её вновь вернулся к Книге Нод, и в нём мелькнуло беспокойство. — Ты не слишком торопишься сейчас? Я бы хотела почитать… немного подольше. — Почитать — разумеется. Сейчас — не лучшая идея, — он качнул головой. И прежде, чем уголки её губ успели огорчённо поползти вниз, добавил: — Можешь пока оставить её у себя. Продолжишь в иной обстановке — более располагающей к спокойному и вдумчивому чтению. — Ты… — Линнея часто заморгала, а мгновение спустя её глаза изумлённо расширились. — Просто так дашь её мне?.. — Не «просто так», — фыркнул он. — А как один историк другому историку. И не навсегда, только на время. До тех пор, пока я в городе. Последние слова повисли в воздухе до странности некомфортно. — Спасибо. Это… очень много для меня значит, — Линнея улыбнулась в ответ. Только во взгляде её, помимо искренней благодарности, промелькнуло нечто, неожиданно остро резанувшее по рёбрам. Словно острый край бумаги: как будто бы и не больно, но садняще-мучительно. — О, не считай мои мотивы слишком уж благородными и бескорыстными, — Беккет ухмыльнулся. — Просто, раз уж мы вместе намерены искать признаки приближающегося конца света, я хочу, чтобы ты была знакома с первоисточником. Он коснулся ключа в зажигании. Но, скосив взгляд в темноту за тонированным стеклом, прислушавшись к тихому и невнятному шелесту, убрал руку, передумав. — Я сделал для тебя хронологические закладки, — проговорил он. — Местами текст довольно путанный, и не всегда можно полагаться на точность перевода тех фрагментов, что были найдены повреждёнными. Ещё я добавил несколько своих комментариев для особенно неоднозначных мест. — Беккет, я… Я даже не знаю, что сказать… Видеть эту очарованную признательность в её сверкающих глазах, пока она взволнованно прижимала книгу к груди, было одновременно приятно и неуловимо тревожно. — Довольно будет и того, что ты не вознамеришься вдруг нарушить договорённость и присвоить книгу себе, — криво усмехнулся Беккет. — Ну, или хотя бы убедись прежде, что научилась бегать достаточно быстро. — Это что, вызов? — её губы вздрогнули в ироничной усмешке. — А ты намерена его принять? — провокационно хмыкнул он в ответ. И, позволив себе пару секунд насладиться щекочущим чувством статического электричества, неуловимо разлившегося в воздухе между ними, вышел из машины. — Что? — растерянно сморгнула Линнея, когда Беккет обошёл «Ленд Ровер» и открыл для неё пассажирскую дверь. — Мне уже начинать бежать? — О, нет, — он усмехнулся. — Я просто хотел предложить тебе немного прогуляться здесь, раз уж самодержец всея Лос-Анджелеса всё равно лишил нас возможности потратить остаток ночи на что-то более конструктивное. Он протянул ей руку, чтобы помочь выйти из машины. Невольно напрягся, заметив, как она явственно помедлила, прежде чем вложить свою ладонь в его. — «Здесь»? — второй рукой Линнея всё ещё продолжала прижимать к себе Книгу Нод. — А где мы вообще? Она огляделась по сторонам — больше с любопытством, нежели с тревогой. Невольно потянула носом воздух: ветер нёс с океана запах соли. Небо вдали от городской засветки расцвечивали россыпи пока ещё редких восходящих звёзд. — Понятия не имею. Где-то на побережье, — Беккет пожал плечами. — Можешь оставить книгу в машине, я её закрою. Или же мне и в самом деле стоит начать беспокоиться о чистоте твоих помыслов на её счёт, хм? — Ну нет, я пас, — усмехнулась Линнея, убирая книгу в свою сумку и, чуть поколебавшись, оставив её промеж сидений. — Не горю желанием становиться почётным обладателем титула «самый короткий и позорный забег в истории Сородичей». — И даже не рискнёшь проверить? — Беккет насмешливо повёл бровью. Он щёлкнул брелком сигнализации и убрал его в карман пальто. Хотел было предложить Линнее взять его под руку, но в последнее мгновение передумал. Двинулся в сторону прибоя — достаточно неспешно, чтобы Линнея сумела быстро с ним поравняться. — Я разочарован. Где твой авантюризм историка? Где гангрельская собственническая потребность присваивать то, что понравилось? — продолжил он в том же ироничном тоне. — И вообще, сдаётся мне, ты упускаешь массу преимуществ и удовольствия бытия Сородичем в целом и гангрелом в частности! — Как умение обращаться в волка например? — усмехнулась она. — О, да, способность бегать на всех четырёх совершенно точно способна избавить тебя от большинства проблем в жизни! — авторитетно закивал Беккет. — Как и способность почесать себя за ухом при помощи ноги или дотянуться языком до собственного… хм… носа. Не представляю, как бы я жил без этого? Под ногами тихонько поскрипывал песок. Мерное дыхание моря становилось всё ближе. — Ну и? — Хм? — Какие ещё преимущества я упускаю? — Свободу, — Беккет улыбнулся в темноту перед собой. — Парить над миром, держать ветер в ладонях, гнаться с ночью наперегонки, не бояться ни людей, ни зверей — вот что значит быть вампиром. Особенно для Гангрел. Мы чувствуем ночь не как другие. — Так ты преподашь мне пару уроков гангрельской школы выживания? — хохотнула Линнея. — Боже мой, ни за что! — он в притворном ужасе вскинул руки. — Для роли наставника у меня слишком мало терпения. И слишком много тяги к внезапному удушению чересчур непонятливых школяров. — А как же клановые традиции? — наигранно возмутилась Линнея. — Я читала, что исторически среди Гангрел принято брать на себя ответственность за любого встреченного птенца, ещё не пережившего своей первой зимы. Что такой птенец становится непреложной обязанностью старшего. Старший гангрел должен обучать его до тех пор, пока не раскроется его природа! — Твоя эрудированность уже начинает представлять для меня угрозу! — Беккет неприкрыто расхохотался. — Однако, вынужден тебя разочаровать: я никогда не был частью клана в том смысле, в котором это понимается архаичными традициями. Всё, чему я научился за время своего существования — результат моих собственных трудов. Чего я искренне желаю и тебе. Индивидуализм — это путь, полный препятствий, а иногда и разъярённых толп, но, несмотря на все трудности — это единственный путь, которым стоит идти. Он остановился на границе мокрого песка, когда набежавшая морская волна лизнула мыски его ботинок. Солёный бриз путался в волосах, заманчиво щекотал ноздри, предлагая заполнить бесполезную пустоту в лёгких влажным ночным воздухом. Беккет не стал противиться этому желанию. — А жаль, — нарушила недолгое молчание Линнея. — Я ведь так надеялась тоже научиться обращаться в зверя и наконец-таки понять, о чём именно ты выл в ту ночь, когда так бесцеремонно нарушил моё уединение во время купания! — она с нарочитой демонстративностью закатила глаза. — В самом деле? — ухмыльнулся Беккет. — То есть, по-твоему, научиться обращаться с дисциплиной по трансформации сущности — это проще, чем, скажем… спросить? — Ого, и как только это не пришло мне в голову? — фыркнула она. — А если серьёзно — меня это и в самом деле восхищает. Это, должно быть, так потрясающе: ощущать ветер, свистящий в ушах, ощущать песок, вылетающий из-под пальцев, ощущать свою силу и скорость бегства сквозь ночь… Этому ведь можно научиться? — Прежде чем учиться выпускать Зверя, нужно научиться загонять его обратно. Брать под контроль, — Беккет покачал головой. — У меня самого это получалось не всегда. На то, чтобы научиться, нужно время. Много времени. Которого у нас, боюсь, может не оказаться. Однако, — тут же добавил он, заметив, как огорчённо вздрогнули её губы, — я могу подсказать, с чего начать. Он чуть подался вперёд, склонившись к её лицу. Задержался на мгновение, не без удовольствия любуясь промелькнувшим в её глазах замешательством. И, словно бы сообщая величайшую тайну мирозданья, выдохнул шёпотом в самое ухо: — Дыши. — Что? — Линнея недоумённо заморгала. — Кажется, ты прекрасно расслышала и с первого раза, — он с усмешкой выпрямился. — Но… — её искренняя озадаченность выглядела совершенно очаровательно. — Вампирам ведь не надо дышать… — А ты дыши. Вспоминай, как это делается. Ты же непроизвольно вдыхаешь воздух, чтобы говорить. И чтобы лучше различать запахи. Значит — сможешь дышать и просто так. Ну? Она неуверенно втянула воздух через нос. С усилием выдохнула. — Ещё. Смелее, — подбодрил Беккет. Она вдохнула снова. Сдавленно кашлянула, будто поперхнувшись воздухом. — Какой в этом смысл? — придушено прохрипела она. — О, огромный, — он с улыбкой наблюдал за её неловкими попытками. — Ты вампир совсем недавно, да ещё и живёшь в относительно тёплом Лос-Анджелесе. Но когда ты попадёшь куда-нибудь, где бывает настоящая зима — поверь, тебе станет довольно неловко перед смертными, когда они заметят, что у тебя не идёт пар из носа и рта. Но это — лишь практическая частность. Если же рассматривать в целом — смысл в контроле над собой. В осознанности. А осознанность — это самое главное твоё оружие: и против вечности, которая хочет сожрать тебя, и против индивидов более материальных, желающих того же самого, но куда более изобретательными и изощрёнными способами. — О, да — умение драматично вздохнуть, когда в следующий раз на меня снова нападут шабашисты, явно будет способно переломить ситуацию в мою пользу! — фыркнула Линнея. Упрямо вдохнула вновь — с такой натужностью, будто вместо воздуха их окружал густой кисель. — Ты явно недооцениваешь значимость театральных эффектов, — Беккет усмехнулся. — Любое проявление самоконтроля — это тренировка силы духа. А сила духа способна на многое. Выдерживать удары. Защищать от огня. Даже от солнца — не полностью, разумеется, и не надолго. Но порой жизненно важной оказывается даже та пара минут, в которые ты можешь сбежать от своих преследователей по свету, не прожарившись при этом до хрустящей корочки. При чём здесь дыхание? При том, что это первый шаг. Ну а кроме того — это просто приятно. Давай ещё. Полной грудью. До тех пор, пока это не начнёт получаться расслабленно. Как прибой, который накатывает и уходит обратно. — Вау, ещё и лирика в комплекте… — недовольно пробормотала она себе под нос. Но всё равно попробовала снова. И уже через полминуты Беккет с удовлетворением отметил, что её плечи расправились, а грудь стала вздыматься свободнее. — Хорошо. Теперь дальше, — он указал пальцем на её грудную клетку. — Здесь. Заставь сердце биться. — Как?.. — на Лице Линнеи вновь промелькнула растерянность. — Прикажи ему. Просто пожелай этого. — Вот так просто? — она подняла на него неверящий взгляд. — Вот так просто. В твоей власти гораздо больше, чем ты думаешь. Линнея сосредоточенно сдвинула брови. Море лениво накатывало на песок, будто бы нехотя касаясь подошв их ботинок и неся с собой влажный запах водорослей и остывающих камней. Над головой, в небесном зените, всё ярче разгоралась Кассиопея. — Не получается… — с досадой выдохнула Линнея после минуты натужного молчания. — Ты просто не стараешься! — Беккет закатил глаза. — Стараюсь! — Значит — стараешься слишком сильно, — усмехнулся он. Вырвавшееся у неё скептическое фырканье было таким осязаемым, что его можно было почти потрогать. А после — поместить под стеклянный купол и с гордостью выставлять в Парижском международном бюро мер и весов. Беккет шагнул чуть ближе к ней. Зачем он всё это делал? Зачем вообще был сейчас здесь, вместо того, чтобы потратить остаток ночи на… чёрт возьми, да на что угодно другое?.. Зачем пытался учить её, хотя сам только что яростно открещивался от роли наставника? Почему, в конце концов, не мог просто оставить её в покое? Ведь это было бы лучшим, что он вообще способен был для неё сделать. Только вот в её глазах, помимо досады и непонимания, сотнями огней отражались ещё и звёзды. И их мягкий свет сиял в чёрной глубине её зрачков, будто робкие отблески надежды. На что? Что он откроет ей сакральные вампирские тайны? Что в её не-жизни, больше похожей на отчаянное еженощное выживание, появился проблеск чего-то хорошего? Что она сможет что-то изменить? Или — что хотя бы в эту секунду она не одинока в этой тьме?.. Он не имел права давать ей такую надежду. Вот только рука потянулась будто бы сама собой, предлагая ей раскрытую ладонь. — Давай я покажу. Линнея неуверенно вложила свою руку в его. Замерла, перестав дышать, когда он потянул её ближе — до тех пор, пока ладонь не прижалась к его груди. — Вот. Слышишь? Раз. Два. Три. Его сердце постепенно ускорялось, пока не достигло ровного сильного ритма. Это требовало сосредоточенности и расходовало энергию крови — не слишком значительно, но, тем не менее, ощутимо. Но некоторые вещи определённо стоили того, чтобы тратить на них силы. — Ты можешь сделать так же, — его рука зеркально коснулась её грудной клетки чуть ниже ключицы. — Ты можешь полностью это контролировать. Просто позволь ему биться снова. Разреши. Линнея взволнованно закусила губу и с преувеличенным вниманием уставилась куда-то поверх его плеча, явно смущённая столь неожиданной близостью. Это было слишком?.. Да. Определённо да. Шаг назад. А лучше два. Непринуждённая улыбка, лёгкая шутка: «я же предупреждал, что наставник из меня так себе». Потом? Переменить тему. Уйти подальше с этого тонкого льда. Да, именно в таком порядке. Но только… Не прямо сейчас, не сию же секунду. Выждать ещё немного. Ещё чуть-чуть, чтобы у неё получилось. Это нужно. Ей. Ему?.. — Это… больно… — едва слышно выдавила она. — Только поначалу, — заверил Беккет. — Не страшно, если не выйдет сразу. Ты будешь пробовать ещё. И у тебя получится. Линнея судорожно выдохнула, ощутимо напрягаясь всем телом. Пальцы на его груди чуть вздрогнули. Раз, другой, третий. — Нет, не пытайся подстроиться под мой ритм, — его губы дёрнулись в невольной усмешке. — В иных ситуациях это, разумеется, будет более чем уместно, но конкретно сейчас — не обязательно. Слушай себя. Я просто направляю. Она вздохнула ещё раз. Закрыла глаза, и… Беккет затруднялся ответить себе, что именно он почувствовал, когда под его ладонью раздалось отчётливое биение. Когда в её широко распахнувшихся глазах отразилась смесь потрясения и восторга. Он даже спрашивать себя об этом не хотел. — Я же говорил — получится, — с намеренной непринуждённостью кивнул он и отстранился, аккуратно опустив руки. — А теперь — последний штрих. Снимай обувь. Линнея вскинула на него озадаченный взгляд, явно не ожидав подобного поворота. — Обувь? — ей почти удалось спрятать своё волнение за усмешкой. Почти. — И только? Или мне готовиться к древним гангрельским ритуалам инициации с прыжками обнажённой через костёр, чтобы обуздать свой первобытный страх? — Мне нравился ход твоих мыслей ровно до тех пор, как там появилось упоминание огня, — усмехнулся Беккет. — Так что — нет. Довольно будет и просто разуться. Ты же ведь хотела песка под пальцами и ветра в лицо, хм? — То есть, ты всё-таки не расстаёшься с надеждой заставить меня с подвываниями носиться под Луной? — фыркнула она и с деланной неохотой наклонилась, принявшись расшнуровывать высокие ботинки. — Мне подождать, пока ты вернёшься за Книгой Нод, чтобы у меня был дополнительный стимул? — Обойдёмся без этого, — он хмыкнул, с улыбкой наблюдая, как её босые ступни одна за другой коснулись мокрого песка. Свет звёзд серебрил пену на плоских гребнях ленивых волн. — Ну, и что теперь? — спросила Линнея, отставив ботинки в сторону, подальше от накатывающей воды. — Теперь — беги. — Куда? — Это не важно. Беги без цели, без конечного пункта. Просто беги. — Но… зачем? — За тем, что это весело, чёрт возьми! — Беккет нетерпеливо взмахнул рукой. — Вечная жизнь быстро рискует стать слишком пресной, если в ней нет места веселью! Просто беги. За мной. Со мной. Он отступил на пару шагов назад. — Как насчёт небольшого пари? Если сможешь догнать меня, да хотя бы дотронуться — клянусь: я вынесу твою дивную теорию об инопланетных вампирских зомби-грибах на суд научной общественности Сородичей и подпишусь под каждым словом! И буду яростно защищать её от любых нападок каждого напыщенного сноба, который только посмеет её оспорить! Возможно, даже кого-нибудь покусаю. А если не сможешь, — он оценивающе прищурился, — будешь расшифровывать и переписывать мои стенограммы с диктофона до конца этого исследования. Каллиграфическим почерком! — Смотрю, ты даже не хочешь притвориться, будто у меня есть хоть малейший шанс на победу, да? — Линнея коротко рассмеялась. — Только что-то я не вижу, чтобы ты тоже разувался. Она переступила с ноги на ногу, и Беккет с необъяснимым удовольствием отметил, что в этом жесте не было ни капли неуверенности: только взволнованное предвкушение, только азарт. — О, не волнуйся — я тоже побегу босыми ногами. И их даже будет вдвое больше, чем у тебя. — Эй, ты что, собираешься обратиться в волка? — её глаза расширились. — Это нечестно! — Честность сильно переоценена, — клыкасто ухмыльнулся Беккет, отступая ещё. Тело отреагировало мгновенно: мышцы вздыбились, хрустнули удлиняющиеся кости, с лёгким зудом пробилась сквозь кожу густая шерсть. Он упал на четыре лапы, взрывая песок когтями. Насмешливо высунул длинный язык, облизнув клыкастую пасть. И без предупреждения рванулся вперёд длинным прыжком, взметнув фонтаны песка из-под мощных лап. — Эй! — полетел ему в спину шутливо-возмущённый возглас. И его зубастая ухмылка стала ещё шире, когда мгновением позже его слух уловил ритмичный шорох песка под пружинистыми скачками, становящийся всё быстрее и ближе. Догоняет. Хорошо. Прекрасно. Беккет ускорился, прыгая через дюны. Спектр зрения чуть сместился в жёлто-синий, запахи моря и ночи сделались резче, привкус соли на языке — ощутимее, азарт погони — ярче. Трансформация меняла не только тело, но и восприятие, обостряя инстинкты, а мысли напротив делая короткими, почти рваными. Скрип песка. Вой ветра. Быстрее. Беккет нёсся длинными прыжками, меняя направление, позволяя Линнее то сокращать дистанцию, то вновь вырываясь вперёд. Коротко оборачиваясь, чтобы убедиться, что она держится достаточно близко. Чтобы в какой-то момент дать ей возможность почти поравняться с ним. Почти дотянуться, остро, до вздыбленной на загривке шерсти, ощущая волну её азарта. Но не коснуться. Не сейчас. Не так. Её движения становились всё более быстрыми, прыжки — длинными, парящими и такими лёгкими, что почти не вздымали песчаных брызг. Сильная. Свободная. Бессмертное создание ночи с острым пытливым умом и живой душой, не сдающейся тьме. Когда пляж перечеркнула длинная чёрная тень близких холмов, Беккет свернул прочь от линии прибоя. Вверх по поросшим травой крутым склонам. Наперегонки: с ней, с собой, с самой ночью. Кровь пела в венах, жглась пылким огнём: дальше, дальше, дальше! Выше! Склон за склоном. Камни, летящие из-под лап и ног. Шелест ветра. Запах травы. Ночная роса, оседающая на шерсти и коже. Линнея не отставала. Её стремительный силуэт скользил сквозь мрак, как быстрая тень. Её запах смешивался с дыханием ночи. Её азарт и упорство наполняли каждый новый шаг смыслом. И это будоражило, заставляя мчаться ещё быстрее. Холмы становились круче, а город превращался в размытое марево огней далеко внизу. Взметнувшись на очередную вершину, Беккет замедлился, позволяя Линнее приблизиться. Занести руку, почти поверить в свою победу. Но в последний момент извернулся и коварно метнул хвостом, подсекая ей колени. Линнея потеряла равновесие и с коротким возгласом, полным удивления и смеха, рухнула в траву. Беккет тут же метнулся ближе, огромной хищной тенью нависая над ней: растрёрпанной, разгорячённой, смеющейся. Живой. Насмешливо оскалился ей в лицо, любуясь её наполовину возмущённой, наполовину восторженной улыбкой. Потянул носом запах — соль и ветер, миндаль и жжёная карамель, — склонившись так близко, что почти ткнулся носом в кончик её носа. Или без «почти». Отстранился, вновь возвращая себе человеческий облик. — Ты была близко, — усмехнулся он, протягивая ей ладонь, чтобы помочь подняться. — Но всё же недостаточно. — Это потому что ты сжульничал! — она с притворным возмущением отмахнулась от его руки, так и оставшись лежать в траве. — А я так надеялся, что ты не заметишь, — хохотнул он. И, мгновение поразмыслив, опустился на землю рядом, вытянув ноги и свесив их с края обрыва. Город отсюда казался музейной диорамой, обмотаной бесконечными лентами светящихся гирлянд, а море — гладью тёмного зеркала вдали. — Предлагаю считать это ничьей, — проговорил он, не поворачиваясь. — Как великодушно с твоей стороны! — фыркнула Линнея, и даже не глядя на неё Беккет почувствовал, что она улыбается. — Скажи ещё, что поддавался! — Зачем? Ты уже сама это сказала, — Беккет усмехнулся, скосив взгляд в её сторону. — И часто ты так делаешь? — Поддаюсь? — Да нет же! Бегаешь вот так, — она придвинулась ближе к краю, тоже свесив ноги вниз. — Иногда. Хотя почти никогда — в компании. Пожалуй, напрасно. Линнея устремила взгляд на город, и некоторое время они сидели молча, слушая, шорох ветра в траве и далёкие одиночные выкрики чаек. — Спасибо, — вдруг произнесла Линнея совсем тихо. — Хм?.. — Беккет повернулся к ней. — Это было… хорошо. Её взгляд… Проклятье, она не должна смотреть на него с такой теплотой. Смотреть так, будто бы он… важен. А он не должен отвечать на этот взгляд. Совершенно точно не должен. Он не тот, кто этого заслуживает. Не тот, кто ей нужен. А ему… Ему не нужен никто. Что значит это юное создание в бесконечности его истории? Лишь ещё одна страница, которую он запишет в дневник своих путешествий. Запишет, возможно, выводя буквы на бумаге с куда большей аккуратностью, чем обычно. Вероятно — даже с нежностью. Но затем неизбежно перелистнёт, чтобы начать новую главу. Но всё же, несмотря на всё это — он здесь. На этом холме. В этой ночи. В этом мгновении. И — в осознании своего полного бессилия перед тем фактом, что ему не всё равно. И не сожалеет об этом ни секунды, когда смотрит в её сияющие восторгом глаза. — Да, — Беккет кивнул. — И в самом деле было. Линнея чуть откинулась назад, опершись на отставленные руки, и подняла взгляд в небо. — И что дальше? — с улыбкой спросила она, будто бы обращаясь к звёздам. — До рассвета ещё много времени, — он пожал плечами. — Я, конечно, мог бы провести ещё один урок школы выживания юного гангрела, научив тебя проводить день, просто закопавшись в землю. В моих путешествиях мне нередко приходится прибегать к подобному способу: в древних руинах, видишь ли, часто отсутствует даже намёк на комфортабельные отели. Но, пожалуй, всё же не сейчас: ты ведь только относительно недавно сумела обзавестись приличной одеждой, да? Сорвавшийся с её губ звук был чем-то средним между смехом и уничижительным фырканьем. — Мог бы придумать и менее нелепое оправдание тому, что просто боишься испачкать своё драгоценное пальто! Беккет усмехнулся и тоже поднял голову, устремив взгляд в небо. Снял очки, сдвинув их на макушку, чтобы даже эта привычная преграда не мешала ему видеть звёзды. И невольно улыбнулся вновь: эпохи сменяли друг друга, а вид небосвода над головой оставался всё так же неизменен. И всё так же притягателен. — Признаться, — нарушил молчание он, — порой я испытываю сентиментальную ностальгию по тем временам, когда звёздное небо можно было увидеть практически из любой точки, просто задрав голову вверх. Без необходимости ехать за этим на другой конец света в какую-нибудь Аравийскую пустыню. — А там красиво? — Линнея вновь чуть повернулась к нему. Явственно задержалась взглядом на его глазах — кажется, она впервые видела их без тёмных очков. — В Аравии? Весьма, — отозвался он. — Особенно в лунные ночи. Песок становится серебряным, словно море из пепла и теней, а воздух — холодным и прозрачным настолько, что кажется — до звёзд можно дотянуться рукой. Правда, картину несколько портит избыток последователей Сета в этом регионе: как несложно догадаться по историко-культурному и религиозному развитию Египта, основная масса Сородичей из этого клана сконцентрирована именно там. Но удивляться, в общем-то, нечему: наш род и в целом имеет неприятное свойство портить всё, к чему прикасается. Впрочем, не будем о печальном. Он помолчал, вновь бросив взгляд на мерцающие внизу огни. Можно было возвращаться. К машине. В город. Но не хотелось. Потому что тишина не была давящей. Потому что она неуловимо успокаивала — как едва слышный шелест страниц в безмолвии библиотеки. Потому что небо давно не было таким красивым. Даже над Аравией. Ведь там не было никого, с кем он мог бы разделить этот момент. Сентиментальная глупость. Но — прекрасная сентиментальная глупость. — Ты помнишь дату своего рождения? — неожиданно вновь нарушила молчание Линнея. — А что, ты приготовила подарок? — уголок его губ пополз вверх. — Если так, умоляю: не жди никакой особой даты. Вечность только кажется обманчиво долгой. На деле же до идеального момента можно и не дожить. — Я спрашиваю не поэтому, — засмеялась она. Заправила за ухо прядь волос, растрёпанных ветром и быстрым бегом. — Вот как? Ты ранишь меня в самое сердце! — Беккет театрально вскинул руку к груди. — И это даже с учётом того, что оно мертво! Я уже ждал этот подарок, понимаешь? Я уже мысленно сроднился с ним! И что же в итоге? Ничего! Не знаю, сможешь ли ты теперь хоть чем-либо загладить эту непоправимую обиду… Линнея вновь искренне расхохоталась. — Ещё одно такое несправедливое обвинение, — она угрожающе ткнула пальцем в его сторону, — и на следующем закате ты проснёшься в ворохе конфетти! И под звуки фанфар! И салюта в твою честь! Не назовёшь дату — и так будет начинаться каждый твой закат! А если решишь сбежать через океан — я найму лучшую вампирскую службу доставки в любую точку света, так и знай! — Боже, что за чудовище скрывается за этим обманчиво невинным личиком?! — Беккет хотел было изобразить негодование и ужас, но не выдержал и рассмеялся тоже. — Я лишь смиренно выразил робкую надежду на небольшое внимание к моей скромной персоне, зачем же сразу угрожать? Он скользнул взглядом по её улыбке, по чуть заметным ямочкам на щеках, по смеющимся глазам, отражающим свет небесных огней. И, поддавшись внезапному порыву, вытянулся на траве, опустившись головой ей на колени. Слишком близко. Слишком фамильярно. Слишком интимно. Ну и пусть. Зато так удобнее смотреть на звёзды. — Почему ты спросила? — продолжил он как ни в чём не бывало. И неслышно выдохнул, уловив, как её напрягшиеся было мышцы медленно расслабляются вновь. — Ты говорил — со временем всё, что было важно в человеческой жизни, потеряет значение, — Линнея тоже подняла взгляд к звёздам, усиленно пытаясь скрыть смущение. — Когда это происходит? Через десять лет? Пятьдесят? Сто? — Во-первых, я не говорил про «абсолютно всё», — Беккет качнул головой. Волосы рассыпались по её коленям. — А во-вторых — никто кроме тебя не вправе выбирать и решать, что для тебя важно, а что нет. — И ты выбрал не помнить? — И этого я тоже не говорил, — усмехнулся он. — Cвобода, знаешь ли, тоже, увы, не абсолютна: делая тот или иной выбор, мы становимся его невольными заложниками. Заложниками выбранных нами ролей. Но что мы действительно можем — так это хотя бы выбрать их самостоятельно, не позволяя кому-либо сделать это за нас. Ну, или хотя бы притвориться, что преуспели в этом. — Звучит как первая заповедь Маскарада, — Линнея улыбнулась чуть насмешливо. Разглядывать её со столь непривычного ракурса было… любопытно. — А ты думаешь, Маскарад возник на пустом месте? — хмыкнул Беккет. — Притворяться — это то, что мы умеем лучше всего. Людьми. Живыми. Заинтересованными. Равнодушными. Притворяться, что хоть что-то понимаем в этом мире. Или же, — он поймал её взгляд, — что всё в порядке, когда это не так, верно? — Мне притвориться согласной? — её губы вновь вздрогнули в усмешке. — Боюсь, у меня выйдет не слишком убедительно. — Вечность достаточно долгая, чтобы успеть вдоволь попрактиковаться, — пообещал Беккет. — А что до твоего предыдущего вопроса, то выбора помнить что-либо или нет для нас не существует: к Сородичам память далеко не столь же милосердна, как к смертным. Но вечность, видишь ли, слишком редко бывает справедливой, так что порой лучше не начинать ворошить пепел старых воспоминаний. Потому что даже самые невинные из них — имена, даты, места — неизбежно потянут за собой другие. А те — третьи, четвёртые и далее — до тех пор, пока всё это не накроет тебя лавиной горечи и тоски. Её колени слегка сдвинулись, ткань джинсов чуть слышно прошуршала по его волосам. — И как с этим справляться? — Научиться быстро бегать, — его губы искривила неровная усмешка. — Когда бежишь достаточно быстро — делать вид, что не замечаешь того, что остаётся за спиной, получается куда эффективнее. — Выходит, вечность — это путь между сожалениями и отречением от собственного прошлого? — спросила Линнея, и вдруг посмотрела до того понимающе, что выдержать этот взгляд было почти невыносимо. Он проникал под кожу. Он проникал в самую душу, в каждую её трещину, заполняя, как вода заполняет каверны и пустоты изъеденного временем камня. Впитываясь, будто в пересохшую землю. — Вечность — это в первую очередь путь одиночества, — он запрокинул голову, глядя на звёзды. — Заблуждение думать, что ты сможешь это как-то изменить. Хотя, многие пытаются. Кто-то ищет компании людей, кто-то — себе подобных. И на какой-то срок это даже способно создать иллюзию сопричастности. Но только знаешь одну древнюю мудрость? Листья растут на деревьях вместе, но падают они всегда в одиночестве. Мы — это те, кто уже упал. — Ты… не всегда был один? — тихо спросила Линнея. Чёрт бы побрал эту её способность слышать между строк то, чего он не хотел бы говорить. Или наоборот — хотел. Он мог бы ответить легко и непринужденно. Рассказать о временных спутниках, о партнёрах по исследованиям, о друзьях — или, вернее спутниках настолько близких к понятию «друг», насколько это вообще допускала природа Сородичей. Мог бы с долей шутки рассказать о паре-тройке мимолётных увлечений. Мог бы не отвечать вообще ничего. Но он ответил. — Не всегда. Беккет замолчал, разглядывая, как мерцает красноватым светом Бетельгейзе в поднимающемся выше созвездии Ориона. Как почти истаяла на западе Лира, вскинув над линией горизонта одинокую Вегу — будто утопающий руку. Как чертит незримый путь мимо Большого Пса почти невидимая глазу зеленоватая комета. Потом заговорил снова. — Её звали Эмма, — имя затупленным лезвием скребануло по рёбрам изнутри, но голос Беккета остался ровным. — Она принадлежала к династии людей, на протяжении веков служивших Сородичам. Тремерам. Позже сама была обращена как одна из них. Я встретил её, когда занимался изучением разрушенного храма в Каире. Больше века назад. Она попала в руки к Сеттитам, которые хотели принести её в жертву во имя своей жрицы, якобы получившей становление от самого Сета. Я не позволил. Сорвал ритуал и ей удалось скрыться. Позже мои изыскания вновь привели меня к ней уже в Вене. К тому моменту она едва успела порвать со смертной жизнью, и её муж, не смирившись с этим, обратился в общество охотников на вампиров, чтобы найти её. Я едва успел вовремя и спас её снова. Забрал её с собой в Лондон, увёз в безопасное место. Думал, что защитил. Но я слишком многого не знал тогда. Он вновь помолчал, вслушиваясь в едва уловимый даже для его сверхчеловеческих чувств шелест далёкого прибоя. Коротко вздохнул, намереваясь продолжить — словно готовясь содрать пропитанную засохшей кровью повязку с не до конца зажившей раны. — Как я выяснил позже, она оказалась не только частью безумных планов культа поклонения Сету и его жрице, но и пешкой в грязной игре Камарильи. Её обращение и даже сам факт её рождения явился результатом долгих и запутанных интриг, направленных на свержение многовековой власти князя Лондона — одного из древнейших и могущественнейших Вентру. Её сир использовал Эмму как отравленную приманку, чтобы князь убил её, сам при этом ослабнув достаточно, чтобы совершить над ним диаблери. Его план не удался. Когда всё закончилось, я предлагал Эмме уехать со мной — туда, где нас не найдут ни последователи Сета, ни Камарилья, ни Тремер, никто. Но она не захотела. Горло на мгновение сжалось, будто наполнившись удушливой гарью. Болезненно сглотнув, Бекет продолжил. — Всё это сломило её. Ей было отвратительно продолжать влачить существование кровососущего монстра, отвратительно быть частью всего этого кипящего котла с грязью. Линнея слушала его, не шелохнувшись. Зачем он вообще рассказывал это ей?.. Просто потому, что она спросила. Просто потому, что она слушала. Потому что её широко раскрытые глаза были зеркалом, в котором отражалась его застарелая боль. Потому что её присутствие делало эти воспоминания не такими разрушительно-невыносимыми. Потому что её сострадательное молчание незримо обжимало изнутри чувством сопричастности. Или — той самой «иллюзии сопричастности». Мир ночи почти целиком состоял из иллюзий. Но даже если и так — этого было довольно, чтобы хватило сил сделать вдох и продолжить. — У Эммы была взрослая дочь, она тоже была обращена. Она хотела помочь тогда, но я не позволил. Боялся, что она заберёт Эмму у меня. Думал, что справлюсь сам, что со мной она найдёт потерянный смысл. Но не справился. Подвёл её. Не смог защитить — от всего этого чёртова мира, который сломал её. От неё самой, когда она приняла решение покончить с этим, — его голос невольно опустился, горло вновь садняще свело, будто он надорвал связки от крика. — Она решила выйти на солнце. И взяла с меня клятву, что я не стану мешать. Я вышел вместе с ней. Использовал всю свою силу духа, чтобы противостоять солнечным лучам и держать её в объятиях до самой последней секунды, пока она сгорала. Пока пепел и прах, которым она обратилась, не протёк у меня промеж пальцев… Её не стало. А я остался. Ожоги на коже заживали долго. На сердце — дольше. — Он тяжело сглотнул. — Но это было… давно. Очень давно. Ночь вновь погрузилась в тишину, нарушаемую лишь чуть слышным свистом ветра. Хотелось, чтобы Линнея ответила что-нибудь. Что-нибудь сказала. Хоть что-то. Ему необходимо было услышать чей-то голос кроме своего собственного. И не важно, что никакие слова не способны были изменить прошлого. Но Линнея молчала. Беккет закрыл глаза, собираясь с мыслями. И едва не вздрогнул, когда его лица неожиданно коснулась ладонь — так трепетно, так чутко и бережно, что не требовалось никаких слов, чтобы понять, что Линнея вкладывала а этот жест. Она утешала его. Жалела. Она — эта девочка, чья жизнь была разорвана на ошмётки и всё ещё кровоточила, — хотела разделить с ним его боль, пронесённую сквозь века. Хотела забрать её. Это было неправильно — позволять ей быть так близко. Позволять это себе. Слишком тревожно, слишком уязвимо. Слишком. Кажется, он как-то излишне резко пошевелился, и Линнея, смутившись своего жеста, попыталась торопливо убрать руку. Но Беккет не позволил: накрыл её ладонь своей, вновь прижимая к щеке. И вновь тишина. Но теперь — иначе. Секунда за секундой, минута за минутой — до тех пор, пока время не потеряло своё значение. И в этом их общем молчании было больше смысла, чем во всех словах из всех книг мира.