Биение тьмы

Обратный путь до пожарного выхода практически не доставил проблем: расположение камер и охранных постов они запомнили ещё с первого раза. Проблема обнаружилась, когда они добрались до двери. — Она… заблокирована? — Линнея недоверчиво потянула за ручку. Дверь не поддалась. — Куда делась проволока? — она растерянно провела пальцами по стыку дверных створок. Беккет подошёл и дёрнул дверь сам, не поверив. Длинного конца проволоки, который оставляла Линнея преед их уходом, действительно не было видно. — Ты уверена, что хорошо закрепила её? — спросил он как раз в тот момент, когда Линнея шарила руками по полу, пытаясь, видимо, выяснить то же самое. — Да. И если бы она выпала — она была бы где-то здесь. Но её нет. — И ты уверена, что всё сработало именно так, как и должно было? — Да. Дверь совершенно точно не была заблокирована на тот момент, когда мы уходили, — вместо недоумения голос Линнеи окрасился заметным раздражением. — Ты же сам видел. — И ты уверена… — Да я охренеть как уверена, переспроси хоть ещё двадцать грёбаных раз! Беккет поспешно прикусил губу, и невольно вырвавшийся смешок получился больше похожим на фырканье. — Не те слова, что ожидаешь услышать от высококультурной коллеги! — Могу повторить на латыни! — раздражённо отозвалась она, явно намереваясь в сердцах пнуть створку двери. — Semper in excremento, sole profundum qui variat?.. Линнея осеклась и, не удержавшись, коротко рассмеялась. — Извини, — в этот раз её голос прозвучал примирительно, почти виновато. — Просто не люблю, когда… тыкают носом в промахи. Я была уверена, что это сработает. — Вряд ли дело в промахе, — Беккет задумчиво оглядел дверь. — Проволоку, должно быть, заметил и снял кто-то из охраны. — И не поднял тревогу? Не поставил всех на уши, чтобы прочесать музей в поисках того, кто её оставил? — Линнея с сомнением покачала головой. — Есть и другой вариант, но он нравится мне куда меньше, — он замолчал, чуть нахмурившись. «Другой вариант» подразумевал, что за ними кто-то следил. И не просто следил, но и всё это время незамеченным присутствовал рядом, шаг за шагом. Что, в свою очередь, казалось маловероятным: Беккет никогда не жаловался на своё чутьё, требовалось обладать внушительными способностями, чтобы обмануть его инстинкты. У него, разумеется, были враги, в том числе и весьма сильные. Но представить, чтобы кто-то настолько могущественный крался за ними в ночи по музейным коридорам, чтобы… что? Просто не позволить выйти? Задержать с какой-то целью? Это выглядело почти смешно. Да и бессмысленно, учитывая, что саркофаг вывезли уже минимум несколько часов назад. Однако и совсем сбрасывать этот вариант со счетов не следует тоже. — Впрочем, это ещё нужно проверить, — не стал он озвучивать Линнее свои голословные подозрения. — А сейчас нужно придумать, как нам выбраться. — Можем воспользоваться вентиляционной шахтой, как ты предлагал, — припомнила Линнея. — Не можем, — Беккет с неудовольствием поморщился, прислонившись плечом к двери. — Если только у тебя не припасено универсального магнитного ключа. — Ключа? — Линнея подняла на него недоумённый взгляд. — Мы прошли нужную дверь по пути сюда. И она была заблокирована на магнитный замок. На плане, который я видел, она значилась обычной. Видимо, переделали недавно. Этого я не предусмотрел. Иного пути в зону разгрузки я не знаю. — А из другого места? Вентиляция же должна тянуться по всему зданию. Беккет ткнул пальцем в потолок: в темнеющий в углу квадрат вентиляционной решётки не поместилась бы даже голова. Линнея заметно помрачнела. Вертикальная складка над её переносицей обозначилась резкой тенью в отсвете горящей над дверью зелёной надписи. Беккет на мгновение задумался. Мягко тронул её за локоть. — Идём. Есть альтернативный план. — Ещё один альтернативный план? — Линнея недоверчиво приподняла бровь. — Всегда должен быть ещё один альтернативный план, — он позволил себе лёгкую усмешку. Уже не раз пройденными коридорами и лестницами они направились в противоположное крыло музея, всё так же тщательно держась теней. — Кстати, что насчёт твоего связного? — спросил Беккет, когда, миновав опасную зону, они вновь очутились в тускло освещённом техническом коридоре без камер. — Как ты намеревалась выйти с ним на контакт? — Собиралась позвонить с таксофона на углу музея, — ответила Линнея, бесшумно ступая с ним в след. — Помнишь его номер наизусть? — Да. Но какая теперь разница? — она отмахнулась. — Можно, конечно, найти телефон в каком-нибудь офисе здесь и позвонить оттуда. Но он ведь всё равно ничего не сможет сделать снаружи. Не станет же он выламывать решётки из окон или что-нибудь в этом роде. — Нет, я говорю не об этом. Что он будет делать, когда не получит от тебя вестей? В том смысле, что будет крайне неловко, если он сгорит на рассвете, выполняя приказ дождаться тебя, хм? — О, нет, он не Сородич. Он гуль князя. Беккет поморщился. — Ну конечно. Куда же без них. — Он неплохой парень, — Линнея пожала плечами, но от внимания Беккета не укрылось, как она вся будто бы подобралась. — Хотя, наверное, не очень правильно называть его парнем, учитывая, что ему уже за шестьдесят… Но он совсем так не выглядит. Не то чтобы я с ним близко знакома. Просто помогала ему как-то в одном деле. Я обещала никому не рассказывать об этом, особенно князю. — Не претендую на чужие тайны, если они не древние, — усмехнулся Беккет. — Просто нахожу саму концепцию существования гулей весьма далёкой от адекватной морали. Можно сколько угодно убеждать себя, что это взаимовыгодное сотрудничество, и если не симбиоз, то хотя бы комменсализм… Но нет. Это всего лишь разновидность хищничества. Очень извращённая разновидность, надо признать. Питаться от смертных — это неизбежная часть нашей специфической природы. Но поить их собственной кровью, чтобы контролировать, привязывать, заставлять жить и умирать ради хозяина? В этом улавливается привкус чего-то гнилостного, не находишь? Или… — он приподнял бровь, заметив, как неожиданно потемнел её взгляд, а плечи напряглись, словно в ожидании удара, — …ты придерживаешься иного мнения? Линнея промолчала до того оглушительно, что собственные беззвучный шаги показались Беккету ударами набата. Он даже невольно замедлил ход, взглянув на неё со смесью опаски и дурного предчувствия. Линнея же и вовсе остановилась. Заговорила глухо, выталкивая каждое слово, будто кровь из разорванной артерии. — Я помогла одной девушке в больнице. Думала, что помогаю. Она была ранена. Умирала. А доктор всё не шёл. Я дала ей свою кровь и сразу ушла. А вчера… Она нашла меня. И умоляла позволить служить мне. Плакала. А я просто сбежала. Даже не нашла смелости взять на себя ответственность. Привкус гнили? Да. Именно так я себя и чувствую. Мёртвой гнилью, которая уничтожает всё, чего касается, ради своих эгоистичных побуждений. Ты ведь именно это имел в виду, когда говорил про эгоизм — единственное чувство, владеющее вампирами? Вновь навалившаяся тишина была тяжёлой и почти осязаемо плотной, как свинцовое зимнее небо. Беккет молчал, внезапно придавленный её весом. Чёрт, он даже подумать не мог, что Линнея воспримет его мимоходом брошенные слова подобным образом. И что своим острым суждением он ненамеренно ткнёт в болезненную, кровоточащую рану. И что он должен теперь сказать? Похлопать по плечу и уверить, что всё нормально? Нет. Потому что — не нормально. Потому что… проклятье, потому что она слишком человечна для всего этого. Не говорить ничего? Не лезть не в своё дело. Сделать вид, что не замечает этого плещущегося в её глазах чёрного отчаяния. Не трогать то, к чему у него нет права прикасаться. Да. Так будет правильнее всего. Или же… — Человека, который работает на меня последние несколько лет, зовут Чезаре Контальдо, — заговорил Беккет. — Он итальянец. Я встретил его в Венеции вскоре после того, как приобрёл частный самолёт. Я много перемещаюсь по миру и часто это необходимо делать быстро и игнорируя такие неприятные условности, как наступление рассвета. Покупка самолёта неизбежно повлекла за собой необходимость нанять и человека, способного его пилотировать. Он небрежно прислонился плечом к кирпичной стене коридора. — Так уж сложилось, что среди моих смертных знакомых, с которыми я в том или ином виде веду дела, никогда не было кого-либо, кому я мог бы полностью доверять. А у меня, к прискорбию, не так много денег и не так мало недоброжелателей, чтобы быть уверенным, что однажды кто-то их них не заплатит нанятому человеку больше, чем я. И что после очередного дневного перелёта я не проснусь в каких-нибудь пыточных подземельях Цимисхи. Одного конкретного цимисхи, что вероятнее всего. Он не удержался от ядовитой усмешки, вспомнив давнего противника и конкурента в поисках артефактов древности, вот уже последние лет семьдесят упрямо преследовавшего цель избавить мир от Беккета. И пару раз даже едва не преуспевшего. — Так что, к величайшему моему неудовольствию, — продолжил он, — мне пришлось заключить соглашение, которое в целом не делает мне чести. Когда я повстречал Чезаре, он был безработным алкоголиком, каким-то чудом ещё не потерявшим лицензию пилота. Я предложил ему альтернативу. Я хорошо плачу ему за его работу. В том числе и кровью — потому что только так я могу быть уверен в собственной безопасности. Я бы не назвал наши отношения благополучными. У него не самый приятный характер. Обо мне, полагаю, он мог бы сказать то же самое. И хотя мне глубоко неприятен факт его существования в качестве гуля, я считаю это необходимым и оправданным, — он желчно усмехнулся. — Что, разумеется, доказывает, что можно сколько угодно изображать высокоморальность, но когда припекает — идёшь на сделку с совестью. Оправдывая себя необходимостью, разумеется. Новая усмешка — едкая и безжалостная. Не к ней. К самому себе. Он не должен был говорить ей всё это. Не должен открывать что-то настолько личное едва знакомой новообращённой. И в то же время — должен. Почему? Потому что она была честна с ним. Даже несмотря на то, что эта честность причиняла ей страдания. Так разве имел он право не быть честным в ответ? Разве мог не ответить ей тем же? — Кем меня это делает? Эгоистом? Лицемером? Заблудшей душой или злонамеренным моральным нигилистом? Можешь определить сама, — он поймал взгляд её широко распахнутых глаз. — А для себя определи вот что: мы вынуждены жить в ночи и творить, зачастую, ужасные вещи, но погружать свою душу во мрак или нет — это только твоё решение. Линнея почти болезненно стиснула челюсти, но не отвела взгляда. Такая сильная в своей ярости к уродливой несправедливости мира. Такая хрупкая в своём одиночестве против неё. — Я не говорил, что эгоизм — это единственное чувство, что управляет нами, — уверенно продолжил Беккет. — Правильнее будет сказать, что это чувство, владеющее всеми. И вампирами. И людьми. И даже животными. И оно не может быть добродетелью или пороком само по себе. Добрыми или злыми могут быть твои собственные мотивы и цели. И пока ты стремишься к чему-то достойному — даже если это по независящим от тебя обстоятельствам обращается кошмаром — это не делает тебя чудовищем. — Разве?.. Одно короткое слово — как бескрайнее море горечи. И словно точка белого паруса среди бушующих волн: проблеск сомнения. Его маленькая победа. — Абсолютно. Чудовище — это не клыки и когти, не крадущаяся во тьме тень, не брызги крови и не небьющееся сердце. Чудовище — это выбор. Выбор, который ты делаешь каждую ночь. Эта грань тонка, но она есть. И она будет до тех пор, пока ты позволяешь ей быть. Линнея долго молчала. Потом кивнула — не то соглашаясь, не то просто принимая его слова. Оба варианта были приемлемы. — Я могу что-то сделать, чтобы эта девушка забыла меня? — спросила она тихо. — К сожалению, нет, — Беккет покачал головой. — Ты всегда будешь иметь власть над ней. Однако же, если ты говоришь, что это был единичный случай, если связь более не будет ничем поддерживаться, а девушка не будет видеть тебя — со временем узы начнут понемногу ослабевать. Настолько, что когда-нибудь, возможно, вообще перестанут влиять на её жизнь. — Так возможно сделать со всеми гулями? — она как будто бы оживилась. — Нет. Для тех, кто пил кровь вампира трижды и более, связь не будет полностью разрушена даже с окончательной смертью хозяина. Линнея опустила взгляд, словно глубоко задумавшись о чём-то. Потом решительно тряхнула головой. — Идём дальше? Она шагнула вперёд, продолжая их прерванный маршрут. А когда Беккет подстроился под её шаг, неожиданно улыбнулась, вновь поднимая на него глаза. — У тебя и в самом деле есть личный самолёт? Это, наверное, жутко дорого. — Безумно! — Беккет усмехнулся. — Настолько, что я уже несколько лет не могу залатать брешь в моих счетах после этой покупки. Я, видишь ли, слишком занят исследованиями, чтобы позволять себе заниматься торгами на бирже или подминать под себя бизнес смертных, как это делают многие другие Сородичи. Не буду кривить душой, утверждая, будто бы богатство не облегчает существование, или что я отвергаю связанный с этим комфорт. Но всё же — это не настолько важно, чтобы тратить на это вечность. — Так чем же ты зарабатываешь? Беккет свернул в одно из боковых ответвлений и они очутились в узком, неосвещённом и, судя по всему, тупиковом коридоре. — Я нахожу много артефактов древности в моих исследованиях. Для изучения и личной коллекции меня интересуют только те, что имеют отношение к истории и культуре Сородичей. Остальные же отправляются или в музеи, или же в руки тех, кто готов платить за это хорошие деньги. Ко всему прочему… Ах, кажется, мы пришли. Он остановился и открыл перед Линнеей дверь. — Но это же не выход. Это… — она недоумённо заглянула внутрь. — Подсобка?.. И довольно… пыльная… — Именно! Явно давно не используемая! А главное — полностью изолированная от света, даже если кто-то всё же заглянет сюда и распахнёт дверь в разгар дня. — То есть… — Линнея в замешательстве переступила с ноги на ногу. — Переждём день здесь, — кивнул Беккет. — А когда солнце сядет, просто выйдем через любую дверь. Хоть через центральный вход. Рассвет уже довольно скоро. Потеряем не так уж и много времени. — Но… — Но я, разумеется, с величайшим вниманием выслушаю и твои варианты, если они у тебя есть, — он иронично изогнул бровь. — У тебя ведь, если мне не изменяет память, имеется положительный опыт по организации взрывов, хм? Пошарь по карманам моего пальто: возможно, я не забыл прихватить с собой пару килограммов тротила, как я всегда это делаю, когда собираюсь культурно провести время в музее с девушкой. Что? Его там нет? Какая жалость. В таком случае, как ни прискорбно это признавать, но мой план — это единственное, что у нас есть. Беккет решительно зашёл внутрь. — Разве единственное? — Линнея с сомнением топталась на пороге. — Ты ведь говорил, что можешь «развоплотиться». И… ну, не знаю… Улететь в вентиляцию? — Могу, — Беккет усмехнулся. — А ты — нет. — А причём тут я? — Действительно, причём? — он закатил глаза. — Я же ведь могу просто бросить тебя здесь, так? Признаюсь, тот факт, что ты думаешь обо мне так о партнёре по приключениям именно с подобной точки зрения, задевает меня до глубины души. Тем не менее, даже это не заставит меня переменить решение. Не люблю нарушать логику мироздания, знаешь ли. Он дождался, когда она всё-таки переступит порог, закрыл за ней дверь и подпёр ручку найденной в углу шваброй. Чуть подумав, пододвинул вплотную пару массивных ящиков, составленных друг на друга. Конечно, если кто-то и в самом деле целенаправленно захочет вломиться сюда — вряд ли это их остановит. Но зато как минимум создаст шум и задержит, давая время проснуться. Почти всё пространство крошечной подсобки было заставлено стеллажами с коробками, строительным и уборочным инвентарём, чем-то ещё, что не было никакого интереса разглядывать. В единственном условно свободном углу были стопками свалены какие-то рулоны: то ли старые шторы, то ли какие-то пыльные ковры. Именно там Беккет и устроился, привалившись спиной к стене. — Что ты имеешь в виду под «логикой мирозданья»? — Линнея уселась на полу напротив, скрестив под собой ноги. С беспокойством поглядела на дверь, кажется, не сочтя конструкцию из швабры и ящиков достаточно надёжной. В полной темноте её глаза чуть мерцали жёлто-оранжевыми отблесками: в отличие от иных Сородичей, зрению Гангрел не требовался даже минимальный отражённый свет, чтобы ориентироваться в кромешной тьме. — Знаешь легенду об Орфее и Эвридике? — Беккет вытянул ноги. — Конечно, — кивнула она. — Орфей спустился за своей возлюбленной в царство мёртвых, используя свою музыку, которой восхищались даже боги, чтобы усмирить подземных тварей. Но, донеся душу Эвридики почти до самого выхода, нарушил запрет Аида, оглянулся, чтобы убедиться, что она всё ещё следует за ним, и потерял её навсегда. — Современные толкователи излишне романтизируют этот миф, делая акцент на любовную драму, — Беккет снисходительно усмехнулся. — Ошибочно. Я уверен, что смысл нужно искать гораздо глубже. — А как же Вергилий? Он ведь тоже интерпретировал это как историю любви. — Его интерпретация также более чем поверхностна. Пытаться оправдать амбициозные стремления Орфея к власти над судьбой просто горечью утраты? Это софистика, не более, — он пренебрежительно махнул рукой. — Кажется, ты очень категоричен. — Пф, чудовищное обвинение для историка! — Ладно, я заинтригована, — Линнея хотела было опереться на стеллаж, но, ужаленная в спину ощерившимся с полок хламом, вновь выпрямилась. — В чём же тогда глубинный смысл? — Прежде всего в том, что Орфей вошёл в царство мёртвых один, а выйти намеревался вдвоём с Эвридикой, нарушив тем самым естественный порядок вещей. — Забавно говорить об этом, ведя неестественное существование… — Будь добра, не передёргивай, — Беккет с чуть насмешливой укоризной скрестил руки на груди. — Не забывай, мы ведь говорим о человеческих мифах. Древние греки были фаталистами и верили в неотвратимость судьбы, но при этом, как и все люди, испытывали ужас перед смертью. В свете этого весьма показателен тот факт, что финал этой истории — это вовсе не исчезновение Эвридики, как это описывает уже упомянутый тобой Вергилий. В более полной версии Орфей, не смирившись с потерей, больше не брал в руки свою лиру и не пел песен. Что, в свою очередь, разозлило Диониса, посчитавшего это как величайшей непочтительностью. Он велел своим менадам растерзать несчастного Орфея. И это подводит нас к главному выводу: экзистенциальный бунт Орфея против непреложного закона сохранения — против законов природы, если тебе так будет угодно, — нарушил равновесие и привёл к распространению хаоса далеко за пределы изначальной точки приложения. — Никогда не рассматривала эту легенду с подобной стороны… — Линнея чуть склонила голову на бок. — Догадаешься, как это связано с отправной точкой нашего обсуждения? — Попытки нарушить логику мирозданья неизбежно приводят к хаосу? — улыбнулась она. — Именно так, — Беккет удовлетворённо кивнул, чуть изогнув губы в улыбке. — Двое вошли и двое должны выйти. Не стоит умножать энтропию, нарушая подобный порядок вещей. На сегодняшнюю ночь мне и без этого довольно неожиданностей. Линнея негромко хмыкнула, задумавшись. Вновь с тревогой взглянула на дверь, заметно напрягшись. — А что если нас застанут тут спящими? — Вежливо извинимся и скажем, что заблудились и очень устали. Или, возможно… — Беккет чуть иронично приподнял бровь, — что намеренно искали уединения? — И думаешь, нам поверят? — фыркнула Линнея, быстро отводя взгляд. — Почему нет? Разве тебе кажется, что я выгляжу слишком старым для подобного? — притворно ужаснулся он. — Позволь поинтересоваться: это все твои оскорбительные суждения обо мне на сегодня, или я услышу ещё что-нибудь? Линнея коротко рассмеялась. — Учитывая, что до конца ночи остались считанные минуты? — она изобразила шутливую задумчивость. — Пожалуй, приберегу для следующего раза. Она поёрзала на месте, безуспешно попытавшись втиснуть себя между торчащим со стеллажной полки острым углом металлического ящика и сваленными рядом досками. Беккет с непритворным любопытством наблюдал за её тщетными попытками. И лишь когда она, неестественно вывернув спину, попыталась устроиться боком на неровно сваленных досках, не выдержал: — Позволь поинтересоваться: ты дала обет аскетизма, подразумевающий самоистязание? Или кто-то из твоих «знакомых Анархов» остроумно пошутил о необходимости спать в гробах? И ты, в отсутствие оного, решила предпочесть просто деревяшки? Если так, то забудь это. Скажу по своему многовековому опыту: лучше всего для сна вампира подходит ортопедический матрас. С независимыми пружинами. Средней жёсткости. Ты не записываешь? Напрасно. В любом случае, за неимением подобного в нашем распоряжении, могу предложить только собственное плечо. Которое, смею надеяться, приятнее выбранных тобой досок если не в плане удобства, то хотя бы по эмоционально-тактильным ощущениям. — А?.. — Линнея растерянно, почти смятённо обернулась на него, часто заморгав. Конечно, он мог озвучить предложение иначе, в менее двусмысленной манере. Но Беккет не был бы честен перед самим собой, если стал бы утверждать, что не сделал это намеренно. — Я, разумеется, не настаиваю, — он непринуждённо улыбнулся. — Просто делюсь эмпирическим наблюдением: большинство гуманоидных существ склонны лучше функционировать, если их позвоночник после пробуждения не напоминает вопросительный знак. Она помедлила, явно колеблясь. И Беккет почти удивился, когда она всё же поднялась с пола, шагнула ближе и опустилась на пыльную ткань рядом. Осторожно, даже почти настороженно прислонилась к его боку напряжённой спиной вполоборота. Подтянула к себе колени. — Спасибо. Так лучше. Беккет не стал отвечать, чтобы не смущать её ещё больше. Лишь медленно и беззвучно вдохнул, позволяя себе потратить несколько мгновений, чтобы запомнить запах, разложить его на составляющие. Что-то сладко-горькое, будто жжёная карамель с лёгкими нотками миндаля, и в то же время терпкое, словно запах бумажных страниц, согретых теплом ладоней. — Шумеры бы с тобой не согласились, — вдруг вновь подала голос Линнея после непродолжительного молчания. — Хм? — Шумерский миф о нисхождении Инанны в подземный мир, сюжетно схожий с легендой об Орфее, но никак не подходящий под твою теорию об энтропии. Ты ведь наверняка знаешь его? — С удовольствием послушаю в твоём изложении, — Беккет заинтересованно повернул голову в её сторону. Линнея на мгновение замялась, будто не ожидала от него подобного ответа. — Однажды шумерская богиня Инанна спустилась в подземный мир, чтобы утешить свою сестру Эрешкигаль, пребывавшую там в пустоте и одиночестве, — начала она, сосредоточенно сцепив пальцы на притянутых к груди коленях. — Но Эрешкигаль, наполненная бесчувственностью мира мёртвых, не смогла оценить душевного порыва сестры. Она даровала ей лишь гнев и проклятие, она не позволила Инанне быть живой в своём мрачном мире и обратила её в труп. Долго томилась Инанна в подземном мире, и только бог мудрости Энки хитростью вызволил её из плена. Беккет молча кивнул, побуждая её продолжить. На плечи начинала неумолимо надавливать обессиливающая тяжесть — верный признак приближающегося рассвета. — Однако это была уже не Инанна. Не вполне. Пока она присутствовала в подземном мире, она уподобилась своей сестре в гневе и бесчувственности: и вот уже она дарует проклятия всем, кто не оплакивал её гибель и не пытался вызволить её из мира тьмы и скорби. Эрешкигаль же, поражённая тем, что сотворила со своей сестрой, преисполнилась болью и ужасом, обретая способность к чувственному восприятию, — чем больше Линнея говорила, тем заметнее ослабевало напряжение, сковывающее её плечи и выпрямленную спину. — Но Инанна и Эрешкигаль — это не просто две сестры. Они символизировали весь спектр женственности для шумеров. И их столкновение — это не просто борьба жизни и смерти, чувственности и безразличия, сострадания и гнева. Тот процесс, что запускает их трагическая встреча — это вообще не про борьбу! Беккет слушал молча, не комментируя. С непритворным любопытством пытаясь предугадать, к какому выводу она придёт в итоге. Да и просто искренне наслаждаясь её увлечённостью, пылким огнём её глаз, чуть подсвеченных медными отблесками в темноте. — Когда они сталкиваются, обе богини становятся полярными противоположностями: Эрешкигаль начинает осознавать себя и свои чувства, Инанна же становится пассивной и отрешённой. И это переворачивает подземный и внешний мир, наделяя их свойствами друг друга: свет обретает тени, и тьма расцвечивается проблесками света. Понимаешь? — прядь её волос мазнула его по подбородку, когда Линнея слишком резко повернула голову в его сторону. — Инанна нарушила законы мироздания, ради сострадания сойдя живой в мир мёртвых. И нарушила их второй раз, возвратившись отчасти неживой. Но эта попытка преодолеть существующий порядок вещей привела не к хаосу и разрушениям. Она привела к эволюции. Появлению чего-то нового и прекрасного, превышающего сумму частей, составлявших его до. И это уже не энтропия, это… — Эмерджентность, — закончил за неё Беккет, невольно удивившись, как эмоционально прозвучал его голос. — Новые свойства системы, не характерные для отдельных её компонентов. Он замолчал, всей кожей ощутив, как Линнея вновь напряглась, натянулась, будто струна, в ожидании… его ответа? Будто в эту минуту не существовало ничего важнее этого. Будто всё, что она говорила, было не об Инанне. И не об Орфее. И даже не об энтропии. Это было о ней. О её отчаянном поиске в этом всё ещё чуждом для неё существовании. Поиске ответов. Смысла. Себя. Поиске, который вот уже три столетия пытался вести он сам. — Это… очень интересная мысль, — проговорил он, аккуратно взвешивая слова. — Мне хотелось бы обдумать её без спешки: признаться, уже давно никто не подкидывал мне столь занятную пищу для размышлений, — он непроизвольно потёр глаза под очками: кажется, снаружи уже занимался рассвет, на Беккета неизбежно накатывала парализующая сонливость. — И, разумеется, ты станешь первой, с кем я поделюсь своими выводами. Обещаю. Линнея пошевелилась, завозившись в темноте. И не ответила. Что-то несильно пихнуло его в бок, и скосив взгляд, Беккет увидел, что её колени, подтянутые к груди, съехали в сторону. Линнея спала. Он не был уверен, слышала ли она его последние слова: дневной сон никогда не был похож на мягкое погружение, которое он с большим трудом припоминал из смертной жизни. Скорее это было резкое обрушение в бездну беспамятства. Ни сновидений, ни ощущения времени — лишь полное, абсолютное небытие. Полное отсутствие существования до тех пор, пока солнце не скроется за горизонтом следующего вечера. Хотя, иногда сны всё же снились — очень редко, очень размыто. Очень… тягостно, напоминая о том, о чём лучше никогда бы не вспоминать. Аккуратно обвив Линнею руками поперёк талии, Беккет притянул её чуть ближе, придавая телу более комфортное положение: хоть дневной сон больше и походил на каталепсию, провести его в неудобной позе всё ещё означало проснуться с ломотой в затёкших мышцах. Устроив её голову у себя на плече, Беккет осторожно убрал от её лица прядь растрепавшихся волос, заправил за ухо. И прежде, чем тяжёлое парализующее оцепенение сковало его собственное тело, неотвратимой свинцовой тяжестью надавив на веки, вдруг ощутил необъяснимое удовлетворение, когда напряжённая морщинка над её переносицей наконец-таки разгладилась во сне.