Six times we fucked, one time we loved

Правило командной работы №1: Не убивай напарника своего.

      — Каминари с Киришимой, Урарака с Асуи. Бакуго… — Айзава-сенсей пробегает невидящим взглядом по спискам в своей руке и, не поднимая глаз, выдает ровным голосом, как самую настоящую прописную истину, -… с Мидорией. На этом все. С завтрашнего дня вы будете приставлены к топовым агентствам Японии и начнете свою…       — Какого черта? — преподавателя прерывает зловещий рык, исходящий, кажется, из недр самого ада. На самом деле это просто Кацуки. И этот самый Кацуки сейчас возмущен до предела. — Вы не можете поставить мне в напарники тупого задрота.       — Почему? — Айзава — непробиваемая скала. Он бы с легкостью мог сейчас встать на место какой-нибудь Фудзи, и вряд ли кто-то сумел бы уловить разницу. — Тебя что-то не устраивает?       — Все, б… — Кацуки проглатывает рвущуюся наружу нецензурную брань под пристальным взглядом сенсея. — Это же Деку, бесполезный кусок ничтожества, который будет мне только мешаться. Я не собираюсь с ним работать! Дайте мне в напарники кого угодно, но только не этого придурка. Вон хоть Двумордого или Пикачу. Мне по… плевать, кто это будет, лишь бы не задрот!       — Нет, — только и отвечает Айзава на возмущенную реплику ученика. Его пронзительные глаза наконец поднимаются от бумаг и внимательно вглядываются в Кацуки, так, будто пытаются прожечь в нем дырку — где-то в районе лба, прямо сквозь мозги. Диалог получается весьма сюрреалистичным.       Кацуки задыхается и пялится на учителя. Тот смотрит в ответ. Искра определенно имеется — на пальцах Бакуго, — буря явно разгорается, безумия тоже в достатке. Все канонично и одновременно не совсем. Потому что Кацуки в буквальном смысле готов взорваться.       — В смысле нет? — он едва ли не визжит, но в неполные восемнадцать голос на такие фортеля, к сожалению, больше не способен, поэтому из горла вылетает только очень злобный сип. — Я, черт возьми, лучший в этом классе. Вы что, хотите, чтобы этот идиот потащил меня за собой на самое днище? Вы настолько меня не уважаете? Да я лучше вообще один работать буду, чем…       — Молодой человек, — Айзава прерывает его не терпящим возражений, но в то же время привычно безразличным тоном. В его пугающе черных глазах начинает появляться дымка вселенской скуки и надвигающейся дремоты. — Я распределил вас так, как посчитал нужным. Все вопросы со мной можно обсудить в частном порядке, но я очень сомневаюсь, что вы сможете повлиять на мое решение.       — Да я, — Кацуки чувствует, как на кончиках пальцев собирается взрывная сила, — да я…       А потом плеча касаются чьи-то крепкие пальцы, удерживая его от необдуманных действий.       — Каччан, все в порядке, — чертов задрот, будто не понимая всей серьезности надвигающейся катастрофы в лице разгневанного Кацуки Бакуго, стоит непозволительно близко, хлопает своими гигантскими зелеными глазами и, что особенно возмутительно, касается его без особого на то разрешения.       — Культяпки свои убрал сейчас же! — парень шипит, встречаясь своим яростным алым взглядом с чужим, травянистым и бесяче светлым.       Деку тут же одергивает руку, словно обжигаясь, и на всякий случай отступает на пару шагов назад, чувствуя жар гнева, исходящий от бывшего лучшего друга. Правильный выбор, думает Кацуки, чувствуя, как испаряется тяжесть чужих пальцев на плече.       — Так-то лучше, — сквозь зубы выдыхает он, отворачиваясь от Мидории, чтобы не видеть его в своем поле зрения дольше положенного. Один его вид будит в парне непомерное отвращение, которому он давно уже дал вполне конкретное определение — нетерпимость к ничтожествам. Да, Деку стал сильнее, выносливее, увереннее в себе, бла-бла-бла. Но Кацуки-то знает, — и весьма гордится этим тайным пониманием, между прочим, — что под своей ублюдочной кроличьей маской Мидория — все тот же маменькин сынок, боящийся использовать дарованные ему силы на полную мощность.       — Я хотел сказать, что постараюсь не разрушать твое хрупкое эго своим присутствием, — бросает задрот из-за спины своим ужасно раздражающим голосом. Ах да, за время обучения в UA он еще и рот раскрывать научился, где не нужно. Ну каков уебок!       — Че вякнул? — Кацуки даже не оборачивается, наотмашь ударяет кулаком за спину, предполагая о местоположении Деку исключительно по звукам дыхания.       — Говорю, что постараюсь не мешать тебе, Каччан, — отзывается Мидория совсем с другой стороны, и парень на это лишь злобно закатывает глаза. Черт бы побрал эту быстроту рефлексов, гореть бы четвертому обладателю Один за всех в аду!              Ему хочется было нанести еще один удар, на этот раз более точный, куда-нибудь промеж глаз, чтобы у тупого задрота на лбу до старости красовался ровненький шрам от ожога, но тут он чувствует, как на пальцах медленно потухают искры.       — Какого? — Кацуки глотает очередной приступ раздражения и оборачивается на Айзаву. На него смотрят глаза, столь же красные, как и его собственные.       — Наигрались? — учитель щурится, и в его взгляде отчетливо читается «Я руковожу детским садом». Кацуки может и хотел бы ответить что-то колкое, да только бессилие, которое он ощущает в том месте, где еще пару секунд назад рождались маленькие взрывы, ясно дает понять — сейчас лучше не перечить. Поэтому он раздраженно кивает. — Слава богам.       Айзава отпускает контроль и вздыхает тяжело и разочарованно. Все остальные экстры, которые какого-то черта еще не свалили из класса, пялятся на все происходящее как на театральное представление, и Бакуго бы им морды набил, если бы мог.       — А теперь послушайте меня, — Деку под шумок пытается смешаться с толпой одноклассников, но сенсей лишь качает головой. — Оба.       Мидория замирает на месте, и Кацуки бесит эта покорность. Он бы свалил, по-любому. Но оно и понятно, он же лучше этого ничтожества.       — Вы работаете в паре. Точка. Вы должны понять, что настоящему герою не всегда приходится работать в команде с тем, кто ему нравится. Иногда напарничество с раздражающими людьми — необходимость, позволяющая выполнять задания эффективнее. Да, хорошие отношения — это тоже важный критерий совместимости партнеров и все такое, — Айзава закатывает глаза, так, будто сказал только что нечто до омерзения глупое. — Но комплиментарность причуд — это самое важное. И ваши, — его забинтованный палец лениво проплывает мимо них, — отлично друг другу подходят.       — Я? Подхожу этому нич…? — начинает Кацуки, но преподаватель прерывает его взмахом ладони.       — Да, — отрезает он. — Так что ноги в руки, и валите уже работать. Дайте мне поспать.       Этот приказ был обращен ко всем находившимся в классе, поэтому кучка экстр, до этого тихо переговаривающаяся о чем-то между собой, незаметно выпорхнула из кабинета.       — Не волнуйся, Каччан, — опять материализовавшийся рядом с ним Мидория на этот раз решил пожалеть свои пальцы, да и все тело целиком, поэтому близко не приближался. При этом голос его все еще звучал ужасно бесяче. — Я тоже не слишком рад, что нас поставили в пару. Я бы лучше работал один или с Очакой или Теньей, так как-то привычнее.       — Так иди и убеди Сотриголову нас разделить, что тут сложного, тупой задрот? Тебя-то он явно скорее послушает, — огрызается Кацуки, быстрым шагом направляясь к двери. Ему хочется как можно скорее оказаться подальше от этого куска идиота.       — Он ничего не изменит, я его знаю. Если этот человек принял какое-то решение, его получится переубедить только у толпы Сущих Миков, орущих ему на уши. И то он скорее сотрет им всем причуды, но все равно не поддастся, — Мидория тяжело вздыхает, и даже этот звук раздражает. Кацуки никак не возьмет в толк, как вообще можно быть таким невозможно бесячим.       — Ну и че ты тогда от меня хочешь, а!? — они успевают выйти в коридор, и когда парень выкрикивает это, на него оборачивается пара экстр из B-класса. Ему, в целом, поебать, что он кого-то там напугал. Ему сейчас важнее расправиться с проблемой, которую повесили на его плечи. — Я с тобой работать точно не стану, ты со мной тоже вроде как не жаждешь, если не пиздишь. Что будем делать? Я не собираюсь год пахать, пока ты все портишь.       — А я не собираюсь выслушивать твои оскорбления, Каччан, — у задрота, похоже, тоже кончается его непомерный запас терпения, если в этой реплике звучит намек на раздражение. Кинув это, он ускоряет шаг, обгоняя Кацуки, и быстро исчезает за углом, уже, быть может, не слыша, как о его спину ударяет нервное «Не называй меня, блять, так!»       Бакуго обещает себе, что разберется с этим нежеланным подарочком от сенсея, чего бы ему это ни стоило. Он пойдет к Всемогущему, в дирекцию, к главе агентства, куда их распределят, если придется, но таки добьется того, чтобы Изуку гребаного Мидорию поставили в пару с кем-то другим.       ***       У Кацуки ничего не получается. Ха-ха, да, давайте, смейтесь, ведь великий Динамит объебался в такой, казалось бы, простой задаче, как отвязаться от задрота. Но ни Всемогущий, ни директор, ни тем более Старатель, в чье агентство их по иронии судьбы закинуло, ему не помогают. Они лишь жмут плечами и говорят одно и то же — Айзава-сенсей, мол, решил, Сотриголова, мол, разбирается в этом лучше всех. Ублюдки тупые.       И именно поэтому сейчас, по прошествии всего одной недели их практики, он сидит на крыше небоскреба и пялится на город, выискивая любой намек на сколь-нибудь злостную деятельность. Тупой задрот примостился на противоположной стороне. Он хорошо усвоил урок о том, что к Кацуки лучше не приближаться на пистолетный выстрел, после того, как тот все-таки дал ему в нос — естественно после череды словесных оскорблений и исподтишка. Но ему похуй. Окей, почти, он все-таки не отморозок последний, чтобы гордиться своими предательскими ударами. Но Деку заслужил.       Сегодня у них патруль. На самом деле у них патруль всю последнюю неделю. На вопросы, когда уже будет что-то серьезнее наблюдения за тем, чтобы никто не обворовывал супермаркеты, Старатель лишь щурится и посылает их на три веселые буквы. В патруль. Ладно, букв там явно больше, но Кацуки уверен, что в этом слове где-то определенно заложен путь нахуй, поэтому это не ошибка, это нюанс. Важно в любом случае не это, а то, что патруль его основательно заманал. Потому что а) Деку пытается завести с ним диалог и б) когда Деку не пытается завести с ним диалог, он даже громче, чем в первом случае.       Если вы скажете, что у раздражения есть предел, Кацуки покажет вам самого себя и заставит повторить утверждение. И тогда вы солжете, потому что его внутренняя ненависть к задроту растет в геометрической прогрессии каждый гребаный день. Потому что Деку, внимание, бубнит, громко дышит, покашливает, задает тупые вопросы, не требующие ответов, задает умные вопросы, на которые Бакуго не знает ответов, поэтому они автоматически приравниваются к тупым, задает вопросы настолько бессвязные, что на них просто не существует ответов. И наконец, настолько экзистенциальные вопросы, что Кацуки элементарно не хочет давать на них ответы.       — Слушай, Каччан, а за что я тебя так раздражаю?       Вот, например, как этот.       — Что я тебе говорил о разговорах со мной во время патруля, тупой ты задрот? — он рычит, потому что это самая привычная форма общения с Деку. Его мозг, походу, настолько маленький, что других слов он просто не понимает.       — Тебе разве не скучно вот так часами молчать? — Кацуки слышит, как Мидория за его спиной подначивает кровлю носом ботинка. От этого звука болят зубы, и парень морщится, продолжая стоически таращиться на закат.       — Нет, — отзывается он, на этот раз с шипением. Еще одна вещь, которую он уяснил за время вынужденной совместной работы — с этим идиотом стоит чередовать тактики запугивания. Потому что если использовать только что-то одно, он быстро привыкает и перестает реагировать. А тогда теряется вся суть.       — А мне вот скучно, — вот как сейчас. Кацуки, похоже, за сегодняшний день так часто шипел на Деку, что тот теперь не воспринимает его слова как прямую угрозу. — Я не хочу сидеть в тишине и таращиться на закат. Так что что там с раздражением, а, Каччан?       — Вот сейчас ты меня, блять, раздражаешь, — отвечая, Бакуго быстро пробегается по всем тактикам запугивания, которые хранятся в его голове. Злобный взгляд — мимо, для этого придется на задрота смотреть, а этого делать откровенно не хочется. Удары — тоже в молоко, потому что для этого нужно двигаться. А патруль, — черт бы побрал Старателя, этого старика-придурка, — предполагает постоянное наблюдение. Не найдя ничего лучше, Кацуки решает, что дальше будет кричать погромче и рычать позлее — может это сработает. Как минимум, первую из этих двух тактик он не применял со вчерашнего дня.       — Нет, это-то понятно, — Деку хмыкает. — А глобально? Неужели я что-то плохое сделал и забыл, а ты последние десять лет на меня за это злишься?       — Родился, блять, — тут же отзывается Кацуки, злясь уже на то, что эта мелочь все-таки завела его в дебри разговора. — И вообще, если ты в курсе, что сейчас меня до чертиков бесишь, какого хуя вообще варежку разеваешь?       — Я же сказал, что мне скучно, — Бакуго не видит этого, но уверен — задрот сейчас пожимает плечами. Своими какого-то черта непомерными плечами, которые отрастил за время обучения в академии. Лучше бы так же в росте вытянулся, а не в ширь увеличивался. — Ну и искренне интересно.       — Интересно кошки срут, хвост поднимут и орут, — изрекает Кацуки гениальную, по его скромному мнению, мысль и решает для себя, что больше ни слова не скажет, потому что достиг пика диалога.       Но до Мидории, видимо из-за его крохотных мозгов, все доходит с опозданием, в первую очередь — речь, поэтому он продолжает терроризировать барабанные перепонки парня своим ублюдским голосом.       — Нет, ну правда, Каччан, — он пытается перекричать непонятно откуда взявшийся порыв ветра. — Я же ничего тебе не сделал. Мы же нормально общались, разве нет? А теперь ты только и делаешь, что насилуешь мне мозги своей агрессией, и я пытаюсь понять, где ж я не туда свернул.       Нет, ну слушайте. Кацуки всегда великодушно считал, что у него есть некий запас терпения. Другие могли бы с ним в этом вопросе не согласиться, но это потому что они идиоты. Экстры считали, что его можно воспламенить даже одним вдохом не в той тональности, но это все наглая ложь. Запас определенно был, только вот кончался он примерно после первого тупого слова. А Деку за последние четыре минуты умудрился наговорить около сотни, поэтому лимит уже не просто исчерпался, он ушел в минус.       А после таких предъяв Кацуки и вовсе не выдерживает. Он с неохотой отрывает взгляд от уже так полюбившегося заката, шумно встает на ноги и подходит к Деку со спины. Не давая тому опомниться, хватает тупого задрота за шкирку и поднимает, переворачивая лицом к себе. Легендарные рефлексы, походу, в последнее время сдают, поэтому идиот даже не пытается сопротивляться. Лишь смотрит на Бакуго своими громадными глазищами, в которых, к превеликому удовольствию парня, читается подобие испуга, и моргает.       — Во-первых, — Кацуки наклоняется близко-близко к лицу тупого задрота, буквально нависает над ним, хватая за ворот костюма, перебарывая внутреннее отвращение, и шипит сквозь зубы, — хватит, блять, меня так называть.       Ветер вокруг усиливается, и в принципе как-то поебать, но и не обращать внимание на это не получается, поэтому он аккумулирует в пальцах взрывы, одновременно согреваясь и пытаясь выглядеть еще более угрожающим.       — А во-вторых, — он хмыкает, внутренне по-садистски наслаждаясь выражением лица Деку, — тебя вообще ебать не должно, почему я на тебя злюсь, окей? Просто прими тот факт, что ты ничтожество, смирись уже с этим и двигайся дальше. Все равно тебе никогда не стать лучше меня, а остальное — хуйня из-под коня. Тебя даже твоя украденная причуда достойным не сделала, так чего ты ждешь? Что я буду тебе улыбаться и махать, потому что ты якобы избранный? — последнее слово Кацуки почти выплевывает в лицо задроту. А может, и выплевывает, потому что краем глаза замечает капельку своей слюны на чужом лбу. Что ж, пусть считает это благословением.              Деку пару секунд молчит, глядя куда-то вдаль расширившимися глазами, и Кацуки принимает это за знак того, что этот идиот сдался.       — Надеюсь, ты все уяснил и больше не будешь лезть ко мне со своими тупыми вопро…       Ветер превращается в ураган, и вот теперь игнорировать его уже нельзя. Геройские инстинкты орут, что что-то не так, и Бакуго прерывает сам себя на полуслове, отпуская ткань чужого костюма и оборачиваясь.       — Блядство, — непроизвольно вырывается у него. Потому что с той стороны, куда он должен был пялиться, называя это патрулем, закрутилось самое настоящее торнадо, втягивающее в себя все подряд — машины, небольшие дома, затесавшиеся среди небоскребов, стекла с верхних этажей и, походу, людей.       — Мне кажется, нам туда надо, — шепчет тупой задрот, который сейчас удивительным образом говорит относительно умные, пусть и очевидные вещи.       — Может, это Йоараши? — с сомнением уточняет Кацуки, забывая, что вообще-то должен быть агрессивным.       — Сомневаюсь, — все также тихо отзывается Деку.       А потом они, не сговариваясь, срываются с места, направляясь прямо в центр разгоревшегося стихийного бедствия.       Район, попавший в центр аномального торнадо, ничем не отличается от остальных районов Токио. Разве что, конечно, наличием торнадо, но если учесть то, что оно появилось тут от силы пару минут назад, в остальном место выглядит обычным.       Тупому задроту, который продолжает предлагать удивительно умные идеи, нужно всего пару вдохов, чтобы оценить ситуацию.       — Человек, управляющий этим всем, находится в центре, — бубнит он. — Судя по тому, что вихрь статичен, то есть остается на одном месте, тот, чья причуда на такое способна, в этом состоянии не может двигаться. Предположу, что с ним есть еще кто-то, кто контролирует уже его. Причуду второго, к сожалению, оценить отсюда я не смогу, так что нам надо внутрь. А еще, наверное, надо вызвать подкрепление.       Бубнеж Деку сводит Кацуки с ума, и он едва ли сдерживается от того, чтобы заткнуть уши ладонями.       — И какого хуя я должен тебе…? — хочет уже по привычке спросить он, когда тупой задрот бросает на него такой уничтожающий взгляд, что слова куда-то неожиданно испаряются.       — Каччан, давай будем работать, а не препираться, а? — Деку щурится, что-то прикидывая в уме, и его губы смешно шевелятся вслед за мыслями. — Там, — он указывает на торнадо, — по меньшей мере человек пять застряло, и нам с тобой по-хорошему нужно их оттуда вытащить.       — Я не тупой, блять, — Кацуки надоедает, что какой-то идиот объясняет ему, что нужно делать, и, не собираясь дослушивать на удивление умные бредни тупого задрота, срывается с места и направляется прямо в эпицентр стихийного бедствия.       Как там говорил Айзава? Командная работа? Ага, как же. Он собирается сделать все сам.       Внутри торнадо холодно и противно. Кацуки благодарит вселенную за взрывы, потому что помимо того, что они помогают ему удерживаться в относительно ровном положении, они еще и дарят подобие тепла. Прорываясь через завихрения ветра, он старается не опускать веки. Важный урок, который он усвоил в академии, — никогда нельзя отвлекаться, когда на тебя с любой стороны могут напасть злодеи. И похуй абсолютно, что он же сам нарушил это правило некоторое время назад, это не считается. Сейчас Бакуго собирает всю свою немалую силу воли, чтобы держать глаза открытыми, пока в них с неистовой силой бьет встречный ветер.       Интересно, но чем ближе он подлетает к центру торнадо, тем слабее становится поток. Вскоре ему уже удается увидеть двух своих противников. Тупой задрот оказался прав, пусть даже мысль об этом заставляла его желудок жаждать выплюнуть обед.       — Эй, уебища, — крик из-за ветра получается менее эффектным, но это сейчас — последнее, о чем стоит заботиться. Потому что на него из двух голов поворачивается только одна. Если не считать пятерых девушек (и снова тупой задрот оказался прав, только ему об этом не говорите, иначе вас взорвут), виснущих на одном из злодеев. — Какого хуя вы тут творите?              — Ты кто такой, шпана? — один из так называемых уебищ — длинный и худой мужик в солнцезащитных очках — щурится и отцепляет от себя девушек, позволяя им свободно курсировать по ветру.       — Твоя смерть, блять, — рычит Кацуки так, как умеет только он, и, аккумулировав всю мощь в наручах, стремительно бросается на злобного придурка.       Хотя нет, вы же не думаете, что Бакуго тупой, правильно? Потому что если думаете, готовьтесь к тому, что ваши бошки взорвутся. Потому что, делая вид, что собирается напасть на очкастого, Кацуки в последний момент меняет траекторию полета на бугая, чем-то и впрямь напоминающего Йоараши, прицельным взрывом, больше громким и эффектным, чем болезненным, оглушая его и выводя из состояния контроля. Вторым ударом, менее прицельным и сильным он, крутанувшись в воздухе, попадает куда-то под дых дрыщавому, не обезвреживая его полностью, но хотя бы на время деморализуя.       Ну что, Айзава, выкусил? Кацуки же говорил, что он лучший. Что это, если не идеальное доказательство его компетенции и того, что никакие Изуку Мидории ему нахуй не всрались?       Злобный двойник Йоароши на секунду приобретает осмысленное выражение морды, промаргивается, а потом отключается, видимо, от звона в ушах и, предположительно, истощения. Торнадо начинает постепенно раскручиваться, выплевывая из себя сначала наиболее громоздкие предметы — одноэтажные магазинчики и автомобили, а потом и все остальное по мелочи — стекла, кошки, фонарные столбы и…       Пронзительный визг оглушает Кацуки, и только тут он понимает, что совсем забыл про людей, запертых внутри урагана. Пять девушек, до этого блаженно левитировавших на волнах ветра, теперь с огромной скоростью летели к асфальту с впечатляющей высоты.       Этот момент, кажется, становится первым в жизни Бакуго, когда у него по-настоящему екает сердце в беснующемся внутри страхе. Он успеет поймать только одну — это очевидно, как белый день. Двух, если сильно повезет. Но не всех пятерых, не говоря уж о тех людях, которые кружились во внешних кольцах торнадо и теперь тоже стремительно падали в объятья верной смерти.       Кацуки как в замедленной съемке наблюдал, как первый человек неумолимо приближается к земле. Раз, два…       И вдруг вокруг его тела крепко опутывается черная веревка. Точно такие же путы подхватывают и других, со скоростью молнии ставя их на ноги и возвращаясь за остальными.       — Блядство, — Кацуки хочется удариться головой о любую твердую поверхность в шаговой доступности. Блядский тупой задрот. Ебучий черный хлыст, горел бы пятый обладатель Один за всех в адском котле!       — Че, переиграл тебя напарничек, малек? — раздается вдруг откуда-то голос, способный посоперничать в противности с голосом Деку, отвлекая Бакуго от созерцания своего провала. А он уже и забыл о существовании длинного очкарика.       — Ах ты ж морда наглая, оба у меня за решетку отправитесь, ублюдки, — Кацуки резко разворачивается, занося кулак, от которого так и пышет жаром. И на секунду столбенеет, сталкиваясь с синими — ненормально-синими, почти лазурными — глазами второго злодея. Онемение длится всего миг, уже в следующий кулак прилетает придурку в челюсть, и тот, закрыв свои пугающие зенки, летит прямиком в объятья черного хлыста Деку.       И тем не менее, Кацуки от его взгляда становится не по себе. На секунду даже кажется, что его сейчас вывернет, но он стоически борется с тошнотой и спускается на землю.       — Отлично сработано, — бросает ему тупой задрот, но парень удостаивает его лишь коротким взглядом, решая, что сегодняшний пиздец ему нужно осмыслить без присутствия в непосредственной близости того, кто этот самый пиздец ему организовал. И он сейчас точно не про двух злобных придурков, а про другого придурка, чересчур дружелюбного, который его взял и подстраховал, пока сам Кацуки и думать забыл о возможных жертвах, обезвреживая тупые морды очкастого и двойника Йоароши.       — Я в офис, — единственное, что он бросает Деку, даже не оборачиваясь, прежде чем направиться в сторону агентства. — Патруль закончился. Я не собираюсь дольше нужного находиться с тобой в одном пространстве. Так что сам тут как-нибудь разберись.       Ответа Деку он уже не услышал. Да и как-то похуй.       ***       Старатель хвалит их с тупым задротом, но Кацуки этого не слышит. Он проводит лучшие и худшие моменты своей жизни, обнимаясь с толчком. По прибытии в агентство ощущение тошноты не прошло, а лишь усилилось, поэтому он даже не стал заходить к боссу, сразу скрылся в уборной, заперся в кабинке и не вылезал отсюда уже около часа. Его пару раз вывернуло наизнанку обедом, потом еще в несколько заходов — всей желчью, которая, казалось, физически могла накопиться в желудке. Бакуго бы не удивился, если бы после этого он внезапно стал со всеми добрым и ласковым.       И теперь он просто сидит здесь и ожидает нового спазма, потому что внутреннее желание выплюнуть органы так и не уменьшилось.       — Каччан, ты тут? — а вот и повод. Кацуки толкается языком в нёбо, пытаясь искусственно вызвать приступ, но ему это не удается. Видимо, и правда, наружу вышло уже все. Что ж, придется оставаться без спецэффектов.       — Угадай, нахуй, — отзывается он, показывая голову из-за двери кабинки.              Когда растрепанный и уставший Деку видит его, его и так огромные глаза занимают, кажется, все лицо.              — Ты в порядке? — уточняет он, подходя ближе.       — Та же реплика, что и в прошлый раз, — Кацуки закатывает глаза на непонимающий взгляд и повторяет: — Угадай, нахуй.       — Выглядишь паршиво, — бросает тупой задрот, как будто это великое открытие, а не самый очевидный факт на свете.       — Спасибо, блять, я в курсе, идиотина, — Бакуго поднимается на ноги, выходит из кабинки, для острастки толкнув Мидорию плечом, и идет к раковинам, чтобы привести себя в относительно адекватное состояние. Странным образом, когда это зеленоволосое недоразумение появилось в поле зрения, тошнота начала постепенно отступать.       Кацуки плещет себе в лицо ледяной водой, полощет рот, достает из кармана жвачку, чтобы хоть чем-то перебить привкус желчи на языке. Определенно становится легче. Наконец-то получается дышать без ощущения, что на очередном вдохе захочется выплюнуть легкие за ненадобностью.       — Не знаю, будет ли тебе интересно, но мы выяснили, какая причуда была у второго злодея, — тупой задрот, между тем, личное пространство покидать не собирается. Он тоже подходит к раковинам, становится через одну, снова в ненормальной, раздражающей близости, и Кацуки зачем-то отмечает про себя, что от него пахнет очень и очень сладко — какими-то цветами. Маргаритками, подсказывает мозг, и парень с ним соглашается. Точно. От задрота пахнет маргаритками.       — Не будет, но ты все равно расскажи, — отзывается он и не знает, зачем. Очевидно же, что ему не хочется лишнюю пару минут слушать голос Деку. Но он сам обрекает себя на такую пытку. Будто бы хочет, чтобы тот говорил. Что за хуйня?       — Это на самом деле очень неловкая штука, — начинает тупой задрот, и мозг услужливо говорит Кацуки, что его голос тоже звучит, как что-то сладкое. Мед, быть может. Он ни в какую не хочет соглашаться с собственным мозгом, потому что это бред. Но в итоге сдается и мысленно кивает. Точно. Мед. — Эти двое работают в борделе. Тот, что ветреный, охранник, очевидно, а тот, что был в очках. Гхм, как бы это сказать, — Мидория жмется, подбирая слова, и мозг Кацуки насмешливо подмечает, что это смущение выглядит милым. Кацуки уже соглашается на все, потому что с ужасом отмечает, что тошнота не уходит. Она просто трансформируется… — Короче, он сутенер. И его причуда с этим связана непосредственно. У него что-то типа гипнотического взгляда. На кого этот тип посмотрит, начнет испытывать, скажем так, влечение к первому, кто попадется ему на глаза. Они хотели похитить девушек из магазина…       Мозг Кацуки работает очень-очень медленно, по большей части из-за усталости и по меньшей — определенно по меньшей, идите нахуй, — из-за разливающегося по телу возбуждения от запаха тупого задрота и голоса тупого задрота. И поэтому он не сразу осмысливает сказанное, позволяя Мидории продолжать бубнить что-то о коварных схемах уебищ-злодеев. А потом до него доходит.       — Блядство, — он уже в миллионный раз за прошедший день повторяет это слово и рычит, пытаясь напомнить себе, что он, вообще-то, Кацуки Бакуго и он ненавидит Изуку Мидорию. Потому что конкретно сейчас у него конкретно стоит на конкретного тупого задрота, который, черт его дери, непозволительно близко. — Я кажется…       — Что такое? — спрашивает этот самый конкретный, но Кацуки его уже не слышит. Все, о чем он сейчас способен думать, это голос, запах, смущение, руки, волосы и глазища тупого задрота по правую руку от него. Его отражение в зеркале. И собственный нихуевый стояк. — Каччан, ты что, попал под…       — Заткнись, тупой задрот, — Бакуго не отдает себе отчета, когда разворачивается и надвигается на Деку, заставляя того отходить шаг за шагом назад, до тех пор, пока он лопатками не уперся в стену.       — Каччан, как ты умудрился…? — в глазах напротив столько паники, что это Кацуки доводит до нервного срыва. Еще чуть-чуть и может довести и до оргазма, чем черт не шутит. Поэтому он кладет широкую ладонь на чужой слишком разговорчивый рот и шипит, наклонившись прямо к уху тупого задрота, опаляя его своим огненным дыханием:       — Я сказал тебе заткнуться, Деку… Иначе я не смогу сдержаться…       — Каччан, ты под причудой, — у идиота — точно идиота — хватает силы воли вымолвить хоть что-то после такой угрозы. На этот раз самой реальной. Потому что Кацуки, едва услышав снова этот паточный голос, принимается ее исполнять.       — Раз ты не понимаешь слов, тупой задрот, я буду действовать по-другому, — шепчет он, на этот раз в нанометре от искусанных в кровь, очень розовых, очень манящих губ. А потом накрывает их своими в попытке перекрыть патоку. А натыкается на ебучую вишню. Какого хуя весь этот ужасный человек на вкус оказывается таким сладким.       Деку что-то пищит, пытается что-то сказать, как-то отбиться, но Кацуки же лучший, он самый сильный, самый крутой. Поэтому он лишь сильнее прижимает тупого задрота к стене туалета в ебучем агентстве Старателя и целует так, как никогда и никого за свою короткую жизнь не целовал. Не то, чтобы у него был какой-то безграничный опыт в этом вопросе, но он, по крайней мере, имелся. Но то, что ему хочется делать сейчас, то, что он вытворяет сейчас, ни в какое сравнение не идет ни с чем прошлым. Потому что он Деку не целует, нет, это слово не описывает всего. Он к тупому задроту сейчас испытывает такой телесный голод, что пытается насытиться. Собирает капельки крови с потрескавшихся губ, старается будто проглотить чужой язык, а своим дотянуться до нёба, всасывает в рот чужую кожу, будто пытаясь оставить засосы на лице. Это было безумие, грань ненормальности, но стояк в его штанах, болезненный, требующий расстегнуть молнию на костюме, говорит о том, что ему это нравится. В особенности потому, что он знает — откуда-то, возможно снова с подсказки сошедшего с ума мозга, — что этот идиот вырывается не всерьез. Если бы захотел, давно бы оттолкнул, уложил на лопатки, связал, наконец. А так только брыкается в бесплодных попытках — фальшивых попытках — все прекратить.       Кацуки перестает себя осознавать. Он не имеет понятия, когда его рука оказывается на чужой ширинке, когда нащупывает сквозь ткань офисных брюк — Деку успел переодеться, — желание, столь же отчетливое, может быть, как и у него самого. Как запускает руки под ремень, не чувствуя боли в запястье, как своими адски горячими пальцами касается члена тупого задрота, лишь слегка, глотая задушенный выдох в губы, как газировку.       — Ну давай, Деку, скажи, что тебе нравится, что я делаю, — шепчет он, предпринимая попытку толкнуть Мидорию за угол, в сторону кабинок. Какая-то пара шагов отделяет их от того, чтобы поставить этого идиота на ледяную плитку и выебать его в рот. — Скажи же, что ты давно об этом мечтал. Как я зажимаю тебя вот так вот в туалете UA. Как ты вытворяешь со мной всякие непристойности.       Кацуки уже представляет, как трахнет тупого задрота прямо здесь, поставив коленями на крышку унитаза, молясь на то, чтобы она под его немаленьким весом не проломилась. Как сначала растянет пальцами до состояния, когда он сможет его принять — ведь Деку не может быть не девственником, правда? А потом будет вколачиваться…       Пощечина. Хлесткая, звонкая и определенно болезненная.       — Ты охуел? — Кацуки промаргивается и пялится на тупого задрота во все глаза. Пелена с сознания спадает медленно, мучительно медленно, и он осознает, что именно только что произошло, по фрагментам.       — Очнулся? — осторожно уточняет Деку, видимо, отмечая, как проясняется его доселе затуманенный от похоти взгляд.       Вместо ответа Бакуго выдыхает из себя пронзительно злое «Блядство!» А потом, не глядя на уебка, который попался под руку сразу после того, как он попал под самую мудацкую причуду в своей жизни, окунает лицо в раковину целиком, желая, может быть, утопиться прямо тут. Бьет себя по щекам. И стремглав вылетает сначала из туалета, оставляя тупого задрота и дальше хлопать глазами, а потом и из агентства, так и не зайдя к Старателю с отчетом.       Это пиздец, орет сознание, и Кацуки, хоть и не верит ему больше, вынужден с ним согласиться. Потому что какого черта только что произошло?