𐌹𐌺 𐌼𐌹𐌺 𐍃𐌹𐌻𐌱𐌰𐌽 𐌹𐍄𐌰

За окном лило. Не просто дождь — настоящий потоп, словно само небо, устав висеть бременем над грешной землёй, решило утопиться в собственной тоске. Пагсли сидел за столом, уставившись в раскрытую тетрадь, но буквы расплывались, тонули в серой мгле, превращаясь в бессмысленные, доисторические знаки. Мысли были не здесь. Они блуждали далеко — за сотни миль холодной, пустой дороги, у того, кто сейчас, возможно, мёрз где-то под чужим, равнодушным небосводом. «Где ты?» — думал Пагсли, глядя, как по стеклу стекают призрачные струи. «Спишь ли ты беспокойным сном в своём склепе? Охотишься ли во тьме? Или, быть может, стоишь сейчас под этой же бледной, прокажённой луной, подставляя лицо её мертвенному свету, и думаешь обо мне, как я думаю о тебе?» Перо выпало из ослабевших пальцев, оставив на тетрадном листе жирный, липкий след, похожий на запёкшуюся кровь. Пагсли откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. В комнате стояла та особенная, звенящая тишина, что бывает только глубокой ночью — тишина, в которой каждый звук кажется предвестником чего-то неизбежного и рокового. Только дождь барабанил по крыше, создавая гнетущее ощущение, что весь мир сжался до размеров этой кельи, этого одинокого, мечущегося пламени свечи, этой щемящей, сладкой тоски. В этот миг раздался стук. Тихий. Настойчивый. Обречённый. Пагсли поднял голову и посмотрел на окно. На подоконнике, по ту сторону стекла, сидела летучая мышь. Маленький тёмный сгусток с мокрыми, перепончатыми, словно обрывки савана, крыльями, вцепившаяся крошечными коготками в щель между рамой и стеклом. В свете уличного фонаря она казалась призрачной — обрывком самой ночи, заблудившимся во времени. Пагсли вздохнул, откладывая тетрадь. — Опять ты со своими фокусами, — пробормотал он себе под нос, но в уголках губ уже таилась тень улыбки. Он медленно поднялся, обогнул кровать, подошёл к окну и отдёрнул штору. Летучая мышь дёрнулась, перебирая лапками по стеклу, и Пагсли отчётливо представил, как Юджин там, внутри этого маленького тельца, закатывает глаза в нетерпении. — Сейчас, сейчас, — произнёс он, отпирая задвижку. Он распахнул окно. Ветер ворвался в комнату — сырой, ноябрьский, пропахший дождём и прелыми листьями, холодом могильной земли и чем-то ещё, древним, первозданным, неуловимым. Он разметал бумаги на столе, взметнул их белыми призраками, хлестнул ледяной плетью по лицу, заставил шторы взметнуться, точно крылья огромной ночной птицы. Пламя свечи заметалось в агонии, едва не погасло, отбрасывая дикие, пляшущие тени по стенам — тени, что, казалось, жили своей собственной, потусторонней жизнью. Пагсли поёжился, но отступил на шаг, освобождая место. Летучая мышь сорвалась с подоконника и влетела внутрь. Она заметалась под потолком — быстрая, тёмная, почти невидимая, только шорох крыльев, только шелест, от которого кровь стынет в жилах, а сердце пропускает удар. Пагсли проследил за ней взглядом и прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. — Намок? — спросил он у потолка, у тьмы, у бесплотного шороха. В ответ — только шорох. А потом мышь пошла вниз. Прямо на лету, в падении, она начала меняться. Крылья втянулись, тело вытянулось, перепонки вплелись в кожу, превращаясь в бледные, алебастровые человеческие руки. Пагсли видел это уже много раз, и каждый раз это завораживало — как текуче, почти естественно, одна форма перетекает в другую, как сама ночь обретает плоть и кровь, как тьма материализуется в любимое лицо. Юджин коснулся пола ногами. Мокрый, дрожащий, бледный до синевы, до прозрачности, до призрачного свечения в полумраке комнаты. Тёмные волосы прилипли к лицу, с них стекала вода, и в свете одинокой свечи казалось, что он светится изнутри — тем самым холодным, потусторонним светом, что горит на старых кладбищах в канун Дня всех святых. На нём была та самая одежда, в которой он обычно исчезал в ночи — чёрная водолазка, тёмные джинсы, всё промокшее насквозь, прилипшее к телу, облегающее его, как вторая кожа, как саван. Он поднял голову, взглянул на Пагсли из-под мокрой чёлки — и улыбнулся той самой кривой, бесовской, обворожительной улыбкой, от которой у Пагсли всегда теплело внутри, несмотря на весь леденящий холод, что приносил с собой этот мальчик-ночь, это дитя тьмы. — Привет, — выдохнул Юджин. Голос хриплый, срывающийся, будто он не говорил несколько дней — или несколько столетий. — Я скучал. Пагсли смотрел на него. Стоящего посреди комнаты, мокрого, дрожащего от холода, которого, быть может, и не должен был чувствовать. Смотрел и не мог насмотреться, словно пытаясь насытить взгляд на годы грядущей разлуки. — Я тоже, — ответил он просто, и в этой простоте таилась вся глубина его чувства. Вместо лишних слов он захлопнул окно — с таким усилием, что рама жалобно скрипнула, точно живая, заточённая в дерево душа. Задвинул штору, отрезая их от ночного холода, от этого проклятого дождя, от всего мира, который не имел права видеть их вместе. И бросился к шкафу. Вытащил плед. Тот самый. Колючий, старый, с вылезающими нитками, цвета выцветшей, запёкшейся крови, который хранил только потому, что однажды Юджин уснул в нём и сказал сонно, почти интимно: «Уютный. Как ты». Вернулся, накинул плед на дрожащие плечи, заглядывая в лицо, в эти бездонные, тёмные глаза. — Сильно замёрз? — Бывало хуже, — зубы Юджина стучали, но он улыбался, и эта улыбка резала Пагсли острее ножа. — Дурак. — Пагсли запахнул плед плотнее, кутая его, словно ребёнка, словно самое дорогое сокровище, которое у него когда-либо было. — Совсем дурак. — А то ты не знал. Пагсли фыркнул. — Ты в курсе, что есть двери? — Скучно. — Юджин потянул плед, укутываясь глубже, прячась от мира в его колючем тепле. — И потом. Двери — для людей. — А летучие мыши, значит, по окнам лазают? — А летучие мыши — по окнам. По призванию. Пагсли покачал головой, но в глазах плясали смешинки, разгоняя мрак. Протянул руку, коснулся мокрых волос, убрал чёлку со лба — холодного, гладкого, как мрамор надгробной плиты. — Весь мокрый. — Высохну. — Иди переодевайся. Я дам сухое. Юджин кивнул и послушно поплёлся в ванную, волоча плед за собой, как ребёнок — любимое одеяло, как призрак — свой саван. Пагсли проводил его взглядом, полным невысказанной нежности, и пошёл к шкафу. Достал свою любимую толстовку — серую, огромную, с вытянутыми рукавами, хранящую его запах, его тепло, частицу его души. Достал чистые спортивные штаны. Носки — самые тёплые, махровые, связанные бабушкой, которая теперь спала вечным сном на старом кладбище за околицей. Подошёл к двери ванной, приоткрыл. — Лови. Просунул вещи в щель. — Спасибо, — донеслось изнутри. Голос глухой, с призвуком вечности, отражённый кафелем. — Чай будешь? Пауза. Потом тихое, с лёгкой, горьковатой усмешкой: — Ты же знаешь. — Грей руки. Из ванной донёсся тихий смешок — усталый, но настоящий, живой, разбивающий кладбищенскую тишину. Пагсли улыбнулся и пошёл на кухню. --- На кухне было темно, только таймер на микроволновке светился зелёными, неоново-мёртвыми цифрами, отсчитывая время, которое для кого-то из них давно потеряло смысл. Пагсли зажёг верхний свет, поставил чайник, достал две кружки — свою, керамическую, с облупившимся рисунком, и юджинову, тонкую, фарфоровую, почти прозрачную, которую тот никогда не использовал по назначению, но любил просто держать в ледяных ладонях, словно пытаясь впитать хоть каплю тепла через хрупкие, призрачные стенки. Пока грелась вода, он стоял, опершись на столешницу, и смотрел в одну точку. Мысли ворочались медленно, тяжело, как тени на стене склепа. Что случилось? Почему он вернулся именно сегодня? Он в порядке? Он вообще когда-нибудь будет в порядке, проклятый на вечную жизнь, на вечный холод, на вечную, неутолимую жажду? Чайник щёлкнул, отключился. Пар поднялся к потолку, закрутился призрачной спиралью, ища выход в небытие. Пагсли заварил чай — себе чёрный, крепкий, почти чёрный как смоль; ему просто налил кипятка в фарфоровую кружку. Взял обе, прижал локтем дверь и вернулся в комнату. --- Юджин уже сидел на кровати, закутавшись в плед. Толстовка была ему велика — рукава свисали ниже пальцев, ворот сползал с плеча, открывая бледную ключицу, под которой не бился пульс, не струилась жизнь. Волосы всё ещё влажные, но уже не такие мокрые, и на щеках проступил слабый, едва заметный румянец — или просто отсвет лампы, игра света, обман зрения, за который хватается сердце. Он смотрел на Пагсли и улыбался. Тихо, устало, но так тепло, так по-человечески, что у Пагсли сжималось сердце, готовое разорваться от любви и жалости. — Иди сюда, — позвал Юджин. Голос звучал мягче, чем обычно, почти человеческий, почти живой. Пагсли поставил кружки на тумбочку и сел рядом. Юджин тут же придвинулся, забрался под плед, прижался всем телом — холодным, но уже не ледяным, будто комнатное тепло начинало потихоньку просачиваться сквозь его неестественную плоть, даря иллюзию жизни. Уткнулся носом в плечо, выдохнул — тихо, почти бесплотно. — Холодный, — заметил Пагсли, кутая его в плед плотнее, словно пытаясь защитить от холода, который тот носил в себе самом, от холода, что был его сущностью. — Отогреешь. Это было сказано так просто, так буднично, так доверчиво, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, о древнем ритуале, который они повторяли сотни раз. Пагсли обнял его крепче и закрыл глаза, вдыхая запах дождя и ночи, исходящий от его волос. И в этой тишине, в этом убежище от всего мира, среди шума дождя и дыхания ночи, Юджин шепнул — едва слышно, почти касаясь губами его шеи, того места, где билась жила: — Ты так сладко пахнешь. Голос его дрогнул, в нём послышалось что-то древнее, тёмное, голодное — и одновременно бесконечно нежное, полное муки. Пагсли почувствовал, как холодные пальцы сжались на его руке, как напряглось тело Юджина в борьбе с самим собой, с той бездной, что жила внутри него. И, не открывая глаз, он лишь крепче прижал его к себе, молча принимая эту вечную, сладкую и горькую ношу.