Заинька

Ее продали на блошином рынке маленького города, без всяких документов, будто старую книгу или фарфоровую статуэтку, найденную на пыльном чердаке. Хмурый мужчина на черной машине с грязными номерами заплатил ровно тысячу кредитов, забрал ее сумку с вещами, дернул за поводок и повел за собой, ничего не объясняя. Так уже было. Зайчиху перепродавали много раз, от одного хмурого мужчины другому. Молча передавая поводок в новые руки, уверенные, что она не будет сопротивляться и пойдет, куда скажут. И она шла, обняв пакет с вещами, если он был. Зайчиху выкрали с фермы пять лет назад во время пожара. Без чипа, без документов, без имени. Каждый хозяин придумывал что-то свое, и зайчиха привыкла откликаться на временные клички, раздвигать ноги по первому желанию и драить полы. Люди считали, что больше она ни к чему не пригодна, а зайчиха не спешила их разубеждать. Она и сама верила, что предназначена для того, чтобы удовлетворять сексуальные потребности хозяев и мыть полы. А еще глядеть в окно. Из некоторых окон открывался красивый вид, и она любовалась пейзажем, из других было видно только стену дома напротив или грязный переулок. Заинька все равно сидела у окна, находя развлечение в движении теней и возне крыс. Интересоваться чем-то внутри квартир она боялась. Поначалу ее сильно избили несколько раз, за то, что трогала хозяйские вещи или ходила по дому. Теперь у нее не стоит одно ухо и немного кривые пальцы. Не очень сильно. Почти незаметно. Она старалась сложить перебитые кости ровно и забинтовать потуже полосками ткани от порванной наволочки. Просто это не очень удобно делать, когда перебиты обе руки. Она не жаловалась, ни тогда, ни потом. На ферме каждый день говорили, что гибриды созданы для людей. Она была создана, чтобы люди использовали ее. Создана особенной, с чистой, безволосой кожей и почти человеческим телом. Выдавали только уши и хвост. Да еще крупные зубы. Это был брак, но кто-то решил, что так даже оригинальней и оставил. У настоящих зайцев тоже крупные зубы. Поэтому ей запрещают улыбаться. Говорят, что страшная и уродливая. Она не улыбается, не перечит, не сопротивляется. Только пронзительно верещит, когда делают слишком больно. За это ее тоже бьют, а потом продают другим. После долгой поездки мужчина привел ее в дом. Там было много других мужчин. Они пили, ели, говорили и смеялись. Зайчиха знала, что после выпивки примутся за нее. Так и вышло. Сперва ее отправили в ванную, позволили помыться. Там же она наконец напилась прямо из-под крана и почистила зубы кусочками туалетной бумаги. Купивший ее мужчина так и не представился, оставшись очередным безымянным хозяином. Он взял за мокрый поводок и отвел ее в спальню. Там уже ждал другой мужчина, а потом следующий. Все было не так уж плохо. Мужчины были обыкновенные, без лишних фантазий. Просто клали ее на спину, раздвигали ноги, пыхтели перегаром в лицо и уходили. Когда мужчины закончились, она закуталась в одеяло и стала смотреть в окно. Там уже было совсем темно, в животе бурчало от голода и хотелось в туалет. Гулянка за стеной продолжалась, становясь все более шумной. Пришлось прождать довольно долго, пока гости начали расходиться и засыпать, сползая под столы. Стараясь быть незаметной, зайчиха проскользнула в ванную и еще раз помылась, раз уж никто не трогает. В пакете нашлась смена одежды. Ту, что была на ней, она постирала и повесила сушить на спинку кровати. А еще в пакете была расческа без двух зубчиков. Она нашла ее в углу кладовки, где зайчиху держал один из хозяев. Он видел и не стал отбирать. Хороший человек. Она подсматривала за ним в щелочку, а потом приехала женщина, устроила скандал, и зайчиху отвезли в другую квартиру. Убедившись, что все крепко спят, зайчиха обошла стол в гостиной и собрала всю оставшуюся еду. По большей части это был хлеб, а еще немного помидоров и огурцов. На одной тарелке сиротливо сох сыр, его она тоже съела, быстро запихнув за щеку. Прожевать можно и потом. Редко кто из хозяев отбирал еду изо рта. На полу валялось много бутылок. Осторожно перебрав все, она слила капли в рот и тихонько вернулась в комнату. Не желая рисковать, она вновь завернулась в одеяло и устроилась в углу за кроватью. Там, где на нее не наступят. Этот хозяин не сильно отличался от множества других. Проспавшись, он выпроводил своих друзей и заставил зайчиху собирать бутылки и мыть полы. Первые дни он пытался говорить с нею, просил готовить, включал телевизор. Зайчиха молча хлопала глазами и возвращалась к табуретке у окна. Ночью она послушно раздвигала ноги и спокойно дожидалась, пока мужчина кончит и уснет. Тогда она шла в душ, потом заворачивалась в одеяло и ложилась в свой угол. Так продолжалось довольно долго. Теплая осень сменилась холодной зимой, на улице выпал снег, и зайчиха рассматривала хрупкие снежинки, порхающие за стеклом. Даже когда хозяин уходил на работу, она оставалась на своем месте и смотрела в окно. Теплой одежды у нее не было, выводить на улицу ее не пытались, кормили утром и вечером под монолог хозяина о работе, быстрый секс и спать. Все сломалось в один день. По выходным хозяин приглашал друзей, они пили, играли в карты, кричали и дрались. Зайчиха развлекала гостей, обслуживая их в спальне, спокойно и равнодушно, как всегда. Некоторые мужчины пытались ее расшевелить, но быстро сдавались. Выпивка и игра интересовали их больше. В этот день драка вышла на новый уровень. Звенели разбитые бутылки и тревожно пахло кровью. Внезапно наступила тишина, пугающая сильнее шума. Предчувствуя беду, зайчиха оделась и села в свой угол, обнимая пакет. Хозяин забежал в комнату, бледный и перепачканный кровью, с подбитым глазом и расквашенной губой, увидел зайчиху, схватил за поводок и потащил за собой, ничего не объясняя. В коридоре он велел ей обуть чьи-то большие сапоги и набросил на плечи чужую шубу. Они прошли к машине, где уже сидели другие мужчины. Ее запихнули на заднее сидение, заставив лечь на колени людей. Машина рванула с места, взвизгнув колесами, вдалеке уже раздавались сирены, мужчины торопили водителя и больно давили руками и коленями на ребра. Зайчиха не знала куда они едут. Собственно новый адрес ее не интересовал, а вот запах в кабине становился все более невыносимым. Кровь, пот и страх смешались в удушающий коктейль. Она начала попискивать, тогда ее уткнули лицом в пах одного из мужчин, практически лишив воздуха. Что было дальше, она так толком и не вспомнила, хоть и старалась. Ей стало так душно и противно, что верещание вырвалось само собой. Она укусила то, что было перед лицом, мужчина взвыл и стал бить ее по голове, она куснула еще раз с большей силой и начала толкать коленями мягкие тела. Теперь уже заорали все. Машина затормозила, ее с силой схватили за ноги и выкинули прочь на мерзлую землю. — Пошла прочь, тварина облезлая! — раздалось вслед, хлопнула дверца, и машина скрылась из вида, оставляя ее одну на проселочной дороге среди заснеженного леса. Голые ноги мгновенно замерзли. Она встала, высыпала снег из сапог, плотнее завернулась в шубу и пошла, куда глаза глядят. Ей велели уйти от этого места, она выполняет команду, все хорошо. Скоро стемнело, пошел снег. Зайчиха любовалась снежинками, падающими на рукава шубы. Она никогда не видела снег так близко. Такой красивый. И такой холодный. С каждым шагом двигаться становилось все сложнее, ноги заплетались. Несколько раз она падала, лежала и вставала. И в какой-то раз решила отдохнуть немного подольше. Она проснулась при свете дня, в кровати, укрытая толстым одеялом, замотанная бинтами, сделанными из разорванного белого полотна. Болели руки, ноги и уши, лицо горело, хотелось есть и в туалет. Стоило ей зашевелиться, как заворчала большая черная собака, лежавшая возле кровати. Сперва зайчиха думала, что та не настоящая, но собака легко поднялась на ноги, внимательно посмотрела на нее и вышла из комнаты. В такой дом заинька еще не попадала. Стены из целых брёвен, небольшие окна с необычными крестообразными рамами, потолок с выступающими балками перекрытий, массивная деревянная мебель: скамья у окна, стол, шкаф, кровать. Много свободного места и широкая дверь, состоящая из двух вертикальных половинок. Выходя, собака боднула их, и обе створки легко поддались, открывшись наружу. Зайчиха рассматривала искусно вырезанный узор, когда створки открылись, теперь уже внутрь, и впустили… инвалидную коляску. Таких мужчин заинька еще не видела. Будто сверху один человек, а от пояса другой. Верхний — широкоплечий, жилистый, лохматый, с усами и бородой, один глаз закрыт черной повязкой. А ноги с острыми коленками, вялые, худые, покрытые густыми черными волосами. Одет он был в застиранную облегающую футболку неопределенного серого цвета и свободные черные шорты. Он легко толкал большие колеса коляски короткими рывками. Рядом цокала когтями по полу собака, такая же лохматая, как и хозяин. За коляской стоял еще один человек, среднего роста, коренастый, сразу видно, что очень сильный. Он придерживал коляску за ручки, но не двигал ее, а просто держался. — Очнулась, — констатировал лохматый. — Я думал не очнется, придется в болоте труп топить. Зайчиха распахнула глаза от испуга и подтянула одеяло повыше, будто оно могло ее защитить. Лохматый хрипло рассмеялся и резко оборвал смех. — Как тебя зовут? — Как угодно хозяину, — пролепетала заинька. — А мамка тебя как звала? Таких вопросов зайчиха не любила. На них не существовало правильных ответов или ответов в принципе. Она перевела взгляд на окно и принялась рассматривать блики на стекле. Потом заметила букашку, ползущую вдоль рамы. Букашка бежала в одну сторону, добегала до угла, разворачивалась и бежала обратно. И так снова и снова. Кажется, зайчиха пропустила несколько вопросов, прежде чем между нею и букашкой появилось препятствие в виде коренастого. Это было так неожиданно, что зайчиха немного возмутилась. Это отразилось в напряженных бровях, но тут же исчезло, стоило им встретиться взглядами. — Как ты попала на дорогу? — спросил он, явно повторяя вопрос не первый раз. — Меня выкинули из машины, — ответила зайчиха, уставившись человеку между бровей. Многие люди злились, если она не смотрела им в лицо. Тогда она придумала смотреть на брови, а не в глаза. Она в принципе не любила смотреть людям в глаза. Их взгляды выдавали злость, похоть и отвращение. Иногда жалость. Иногда страх. Коренастый смотрел спокойно и говорил ровно, чуть выделяя главные слова. Только зайчиху на это уже не поймаешь. Она знала много людей, которые при других выглядели спокойными, а потом лупили ремнем и выкручивали уши. Второй, лохматый, уже не ездил по комнате, а тоже смотрел в окно. Оно отражалось в его здоровом глазе, и зайчиха стала смотреть в окно через него. Ей уже приходилось смотреть в окно через зеркало, пока очередной мужчина пыхтел на ней. Это помогало скоротать время. — Тебя украли у хозяина? — напомнил о себе коренастый. — Хозяин выкинул меня. — Что с твоим чипом? Я не могу его считать, — достал портативный сканер коренастый. — У меня нет чипа, — спокойно ответила зайчиха. — Тогда странно, что ты еще жива, — подал голос лохматый. Зайчиха тоже удивлялась, что протянула так долго. Родная ферма казалась выдумкой. Реальностью стали квартиры и люди, сменявшиеся слишком быстро, чтобы надолго оставаться в памяти. Она помнила только окна. Большие и маленькие, грязные и отмытые до блеска. Где-то занавешенные шторами, в других местах просто закрытые от чужих глаз коричневой почтовой бумагой. — Я буду звать тебя Мая. Повтори, — велел коренастый. — Зая, — буркнула зайчиха. Майей ее звал тот человек, который перебил пальцы. Она не будет называться этим словом. — Я сказал М-а-я, — с расстановкой произнес коренастый. — З-а-я, — так же четко повторила она. Коренастый нахмурился, а лохматый улыбнулся за его спиной, одним уголком рта, и показал ей большой палец. — Ты согласна, если я буду звать тебя Заинька? — спросил лохматый, ловко объезжая коренастого. — Хорошо, — согласилась она. При всей очевидности, ее никто не называл именно так. Если ей и давали имя, то это были обычные человеческие имена, вроде Анны или Джейн. Чаще всего она слышала «пизда с ушами». В принципе, так оно и было. Ничего другое ее хозяев не интересовало. Даже хвост, когда-то пушистый, а сейчас помятый и облезлый, не вызывал особого интереса. А вот дергать за уши любили все. — Тогда зови его Питер, а меня — Генри, — велел лохматый. Так зайчиха познакомилась со своими новыми хозяевами. Немного позже Заинька разобралась, что главный тут Генри, а Питер за ним ухаживает и ведет хозяйство. Генри не может ходить, у него что-то с глазом и скверный характер. Самое милое существо в доме — собака Чара. Именно собака показала, где находится туалет и привела к своей миске, когда Заинька пожаловалась ей, что очень хочет есть. Большая миска была полна сухого собачьего корма, и Заинька уже собиралась зачерпнуть немного, но ее перехватил Питер. — Не трогай, садись за стол, — велел он и указал на массивный деревянный стол, вдоль которого стояла такая же скамейка, как в комнате. С сожалением оставив собачью миску, Заинька села там, где велели, и сложила руки перед собой. Почти сразу ее взгляд стал отсутствующим, упираясь в рыхло намотанные бинты. В ванной она уже посмотрела на свои руки и не увидела ничего такого, что требовало бинтов. Подмерзли, но даже не до пузырей. Вот однажды… Воспоминания прервал стук тарелки о стол. — Ты можешь есть макароны? — спросил Питер, пододвигая ей полную тарелку скрученных гнездами спагетти. — Да, — кивнула она, обняла тарелку, склонилась над нею и со свистом втянула столько, сколько поместилось в рот. Почти не жуя, она быстро переправила еду из тарелки в желудок и сыто икнула, прикрыв рот рукой. — А можно воды? Ошарашенный скоростью поглощения пищи Питер налил ей большую кружку воды. Осушив ее в три глотка, Заинька опять сложила руки перед собой. — Спасибо, хозяин. — Как ты себя чувствуешь? — указал он на ее руки. — Нормально, — пошевелила она пальцами. — Можешь идти в комнату. Если хочешь, поспи еще. Спать не хотелось. Она закуталась в одеяло и села на скамейку у окна. Тут ей точно не будет скучно. Окно выходило во двор, окруженный высоченным забором. Сейчас все постройки завалил снег, зеленела только одна елка между двумя сараями. К гаражу вели колеи от колес, а за сеткой бегали какие-то коричневые и белые птицы. Заинька таких никогда не видела. Она в принципе мало знала о внешнем мире. Да и от кого узнавать? Не от хозяев же. Птицы бегали по своему загону, что-то искали, скребя лапами, уходили в свой домик, потом возвращались и снова клевали землю. Иногда одна птица, больше всех остальных, запрыгивала на спину другой и прижимала ее к земле. Заинька быстро догадалась для чего. Ее часто так прижимали. — Это куры, — раздалось за спиной, и она свалилась со стула от испуга. Питер, а это был он, помог ей подняться и отвел на кровать. Заинька думала, что он хочет совокупляться, легла и раздвинула ноги. Питер хмыкнул и принялся разматывать бинты с правой ноги. Понаблюдав за ним в щелочку между ресницами, Заинька убедилась, что он не намерен приставать, по крайней мере сейчас, и тихонько опустила подол платьишка. — Даже не надейся. Пока у тебя не возьмут анализы на все, что можно, к тебе никто пальцем не притронется, — заверил Питер. — Да и потом тоже. Пока Заинька соображала, что он хотел этим сказать, Питер перебинтовал ей вторую ногу, предварительно наложив мазь, и перешел к рукам. — Не бинтовать? — легко снял он едва державшиеся повязки. — Как будет угодно хозяину, — дежурно ответила Заинька. — Тогда только смажу. Не будешь облизывать? Заинька посмотрела на него, как на дурачка, но быстро спряталась за равнодушным «нет». Люди думают, что она совсем животное? Значит пусть не ждут ничего человеческого. — Уши и лицо, их тоже надо намазать, — протянул он тюбик, но Заинька даже не посмотрела на него. Животные сами себя мазями не мажут. А не станет, так и ладно, само заживет. — Еще один капризуля на мою голову, — закатил глаза Питер, положил тюбик на тумбочку рядом с кроватью и ушел. Заинька вернулась к окну и увидела Генри, игравшего с Чарой. Он кидал резиновое кольцо, а собака приносила. Трудно сказать, нравилось ли Генри, а вот Чаре игра точно нравилась. Она скакала и лаяла, трясла и грызла пойманное кольцо, дразнила человека, заставляя его тянуться вперед, чтобы отобрать игрушку. Иногда казалось, что он вот-вот встанет, но он так и не встал, а наоборот, развернулся и покатил ко входу в дом. Чара не пошла следом, а осталась бегать и играть во дворе, пугая кур своим лаем и развлекая Заиньку. Ей тоже захотелось побегать вместе с собакой, кидать кольцо и смеяться, не думая о зубах и некрасивом лице. Жаль, что ее мечты не имеют значения. Целый день ее никто не трогал. Только вечером пришел Питер и позвал ужинать. До этого Заинька слышала, как он ругался с Генри, заставляя того есть. Вернее, кричал только Генри, а Питера не было слышно, но не орал же он сам на себя? Это было бы совсем странно. Когда она пришла, стол был уставлен тарелками с самой разнообразной едой. Тут было мясо, рыба и птица, два вида супа и еще несколько незнакомых блюд. Пока Питер отвернулся, она быстро все перенюхала и стащила один кусочек мяса. — Выбирай и ешь, что хочешь. Остатки полетят в помойку, — раздраженно махнул рукой Питер. — Его величество не желают ужинать. Выкинуть столько еды? Какой ужас! Раз можно, Заинька наестся, как следует. Она взяла ложку и пододвинула к себе ближайшую тарелку. — Вот это я понимаю аппетит. Господин, если вы не поторопитесь, то скоро ничего не останется, — с усмешкой заметил Питер. В этот момент Заинька срыгнула воздух, попрыгала на скамейке, оценивая, войдет в нее еще или уже предел, и потянулась к следующей тарелке. — Ты не лопнешь? — проскрипел Генри, глядя на нее одним глазом. — Не знаю, — погладила округлившийся живот Заинька. — Но не выбрасывать же такую превосходную еду?! — Ты считаешь еду превосходной? — Никогда не ела ничего вкуснее, — заверила Заинька. — Попробуйте. Она нашла чистые палочки, взяла кусочек курицы в медовой подливке и поднесла к губам Генри, вытянувшись через весь стол. Немного не рассчитав, она испачкала ему губы и усы, капля соуса упала на давно нестриженную бороду. — Капает, — заметила она. — Ам. Генри открыл рот, принимая подношение. — Правда же вкусно? Вот еще, — она пересела поближе и протянула следующий кусочек. — Опять капнуло. Я вытру! Питер стоял в стороне и молча наблюдал, как странная на всю голову гибгидка кормит его господина, а тот открывает рот и позволяет вытереть бороду салфеткой. Хоть сегодня ляжет не голодный. Проведя с господином целый год, Питер знал, что это послабление может быть временным. Уже утром господин может ограничиться порцией растворимой высококалорийной еды, отвергнув другие варианты и доводы Питера, что суррогат не заменит натуральные продукты. — Завтра к десяти утра мы должны быть в клинике, — сообщил Питер, когда с едой было покончено. — Анализы и дежурный осмотр. — Испортил настроение, — резко отодвинулся от стола Генри, развернулся и укатил вон. — У меня нет чипа, — напомнила Заинька. Она давно знала, что без чипа ее как-бы не существует. А если узнают законники, то сразу схватят и усыпят. — Меня убьют. Продайте меня кому-нибудь, если вам не нужна. Пожалуйста… Она встала перед Питером на колени, а потом склонилась в самом глубоком поклоне, какой существовал. Питер, не ожидавшей такого, замер, в этот момент вдруг вернулся Генри, увидел Заиньку на полу, затормозил, едва не поддав ей под худой зад, едва прикрытый подолом платья. — Что происходит? — У нее нет чипа. — Так в чем проблема? Пусть поставят. — Законники захотят узнать, как так получилось, что у вас гибрид без чипа. Её, действительно, лучше передать другим людям. Неизвестно чем она больна. С нею занимались любовью множество мужчин. — Насиловали, ты хотел сказать, — сердито зарычал Генри. — Не думаю, что она сопротивлялась. — Ты бы тоже быстро перестал сопротивляться, — еще более раздраженно заявил Генри. — Зачем ты принес ее? Чтобы выкинуть вновь? — Я сделаю так, как вы прикажете, господин, — ответил Питер. — Вот как ты запел. Хорошо, я приказываю принести мне телефон. Придется решить все самому, раз ты не можешь. И найди ей хоть какую-то одежду! Не ехать же ей в этом платье. Убедившись, что Генри уехал, Питер выждал еще немного и довольно прошептал «Ес!» — Вставай, Заинька, если господин взялся за дело, будет тебе чип. — Вы не сердитесь? — удивилась Заинька, усаживаясь на пятки, и глядя на человека снизу вверх. — Наоборот, я очень доволен. Господин, он… Выдав Генри телефон, Питер оставил его решать вопросы, а сам вернулся на кухню и под чай с печеньем коротко рассказал Заиньке историю своего господина: Генри был из молодых, да ранних. Благодаря хорошему старту, он закончил школу экстерном, потом институт, пришел в бизнес отца, стал руководителем подразделения, каждый день доказывая, что возраст не имеет значения. Банкеты, деловые встречи, званые вечера. Генри выбрал девушку своего круга: курорты, подарки, блестящая пара. Упорный и амбициозный, шагающий по головам. Ему прочили великое будущее. Все оборвалось в один день. Массовая автокатастрофа на мосту. Дождь, туман, десятки машин, протаранивших друг друга. Генри выжил, но после этого у него отнялись ноги. Лучшие врачи взялись вылечить его, время шло, а результатов не было. Девушка бросила, бизнес отец вновь взял на себя, попытка суицида и вот этот дом в лесу, как единственное место, где он согласен жить, спрятавшись от всего мира. — Если бы не Чара, он бы вообще не выходил на улицу. — Меня нашли вы? — спросила Заинька, подбирая со стола последние крошки печенья. — Чара нашла. Мы иногда гуляем по той дороге, где тебя бросили. Но никогда не заходили так далеко. Она убежала вперед и вдруг стала лаять, как сумасшедшая. Так мы тебя и нашли. — Почему забрали себе? Зачем? — Ничего не бывает просто так. Прости, но я не мог бросить тебя умирать. Глупое человеколюбие. — Я не человек, — склонила голову Заинька. — И вы можете не беспокоиться, во мне нет болезней. Нас так специально сделали, чтобы не заражались и не беременели. Вам нечего бояться. — Я бы предпочел в этом убедиться наверняка, — встал Питер. — Вообще-то, анализы и осмотр предназначались господину Генри, но раз он взялся сделать тебе чип, то поедем вместе. Заодно купим подходящую зимнюю одежду. У нас такой маленькой нет. Для Заиньки это была самая страшная поездка в жизни. Раньше она точно знала, что переезжает из одной кровати в другую. Какую именно — это уже другой вопрос. А для перепродажи всегда выбирались места, где законники не ходят. Теперь она сама шла к ним в руки. Когда Генри забрали в медицинский центр, Питер завез Заиньку в магазин для гибридов и купил простую и теплую одежду. Ни одно платье не сравнится с пушистым свитером и шерстяными штанами в мороз. А еще шапка, рассчитанная на уши, и подходящие сапоги на меху. Она крутилась перед зеркалом, не в силах налюбоваться. Выбор куртки поставил Заиньку в тупик. Питер предложил ей выбрать между изумительно-бирюзовой и восхитительно-розовой. Это было жестоко. Обе куртки подходили к остальной одежде, и Питер не повелся на «как будет угодно господину». — Выбирай, я подожду, — устроился он на мягком диванчике для посетителей и уткнулся в телефон. Они бы остались там жить, если бы не продавщица. — Бирюзовый подходит к цвету твоих глаз, — поставила она Заиньку перед зеркалом. И Заинька сдалась. — Эту! — застегнула она молнию бирюзовой куртки, решив не снимать ее больше никогда. — Возьмите еще варежки в цвет, — предложила продавщица. — Бесплатно, подарок от магазина. — Посчитайте, — согласился Питер. Подарок, это хорошо, но платил все равно не он, а господин Генри, не ограничивший их в сумме. Того, что он успел заработать, хватит на две жизни каждому из них. После этого Питер отвез Заиньку в маленькую клинику для гибридов, передал на руки медсестре и уехал за Генри. Когда они вернулись, Заиньку успели рассмотреть от шелушащихся пяток до кончиков подмороженных ушей. Врач и медсестра были добры к ней, но все равно, к концу обследования ее трясло от нервов. Она сидела на стуле, сложив руки на коленях и смотрела в окно, одновременно слушая, как доктор рассказывает Генри и Питеру о заживших трещинах в ребрах, криво сросшихся переломах пальцев, рубцах от внутренних разрывов и прочем и прочем. Заинька и не знала, что у нее было столько повреждений. Даже сотрясение мозга. А хозяева говорили, что его не может быть, потому что голова — это кость и никакого мозга у нее нет. — Ухо можно прооперировать прямо сейчас. Это очень быстрая операция, — заверил доктор. — Как раз будут готовы последние анализы. — Она не заразная? — спросил Питер. — Нет, можете быть спокойны. Эта генная модификация особо стойкая к болезням, передаваемым половым путем. Они в них не приживаются. А вшей и чесотки у нее нет. Ухо делаем? — Заинька, хочешь, чтобы тебе исправили ухо? — спросил Генри. — Как будет угодно господину, — едва двигая губами, ответила Заинька. — Тогда в другой раз. Результаты анализов пришлите на мою почту. И рекомендации по уходу и лечению, если оно необходимо, — решил Генри. — Что с чипом? — Установлен, вот необходимые документы. Можете проверить по реестру, — протянул бумаги в папке доктор. Заинька потерла внутреннюю сторону запястья, куда установили крохотный цилиндр чипа. Он уже не чувствовался, только место прокола еще болело. — Заинька, идем! — велел Генри и развернул коляску к выходу. От громкого голоса она вздрогнула и сжалась. За окриками следуют удары, это она помнила. — Вы уверены, что господину нужна неуравновешенная зайчиха? — спросил доктор, глядя на трясущуюся Заиньку. — Уверены! — гаркнул из коридора Генри. И уже мягче: — Заинька, пойдем домой, Чара нас заждалась. — Пошли, — взял ее за плечи Питер. — Нам всем пора отдохнуть. Она заснула еще в машине. Питер легко занес ее и уложил на кровать, сняв только сапоги. По сравнению с господином, которого приходилось носить на руках довольно часто, Заинька была просто пушинка. И пока никто не знал, что записал он ее на себя.