Рик, ты дурак.

Риккардо плывет сквозь толпу танцующих людей. Тела движутся в такт глухой, пульсирующей волне басов, но для него это просто шум, сквозь который нужно пройти. Вспышка выхватывает чужие лица - смеющиеся, живые, принадлежащие этому миру. А он проваливается в воспоминание: Жюль после финиша, стягивающий перчатки. Улыбка, которой больше нет. Риккардо сбивается с ритма, нога задевает чью-то сумку. Его больше нет. Он падает на диван, не садится - именно падает, кидаясь спиной в мягкие подушки, словно в зыбучий песок. Кожа все еще помнит покалывание вечеринки, но внутри - ледяная, вязкая пустота. Судорожным, плохо слушающимся движением он шарит по карманам штанов, пальцы скользят по ткани, цепляются за заклепки, пока не находят зип-пакет. Первая попытка открыть - мимо. Ногти скользят по пакету. Со второй - резкий, слишком громкий в его голове звук расстегиваемой молнии. Руки дрожат, как лист на ветру. Он даже не думает, когда сыпет плотную, бежевую полоску прямо на лакированное дерево стола, загрязненное чужими кругами от бокалов. Препарат в пальцах он сжимает с силой тонущего. Риккардо наклоняется. Жадно, по-звериному, всем корпусом нависая над столом. Это не человек, ищущий забвение - это голодный, загнанный в угол зверь, которому нужно лишь одно: чтобы боль исчезла. Вдох. Резкий, металлический вкус обжигает гортань. Он давится, выдыхает ртом, хрипло, с надрывом. А потом набирает воздух полной грудью, словно выныривая с сорокаметровой глубины, словно открывая второе дыхание. Он откидывается на подушки, запрокидывает голову. Яркий свет бьет сквозь прикрытые веки, окрашивая тьму в кроваво-красный. Эффект приходит не волной - обвалом. Ощущение плотного, теплого ватного одеяла укрывает плечи. Пульс замедляется, уступая место ровному, густому гулу. Умиротворение. Полный, абсолютный кайф, заполнивший в нем все живое. Чувство, съевшее все живое и оставив за собой лишь подушку безопасности. Наконец-то тишина. – Ты всегда слишком сильно жал на газ в первом повороте, - раздается рядом. Спокойно, без упрека. Риккардо не открывает глаз. Уголки его губ дергаются в подобии улыбки. Пришел. – Ты здесь. – А ты разве сомневался? - Жюль сидит на подлокотнике дивана, в той самой гоночной куртке, безупречный, словно только что сошел с подиума. В воздухе пахнет озоном и резиной, перебивая сладковатый химический запах порошка. – Смотри. Риккардо медленно, боясь спугнуть видение, поворачивает голову. Жюль протягивает руку и проводит прохладными пальцами по его виску, убирая прилипшую прядь волос. Прикосновение такое реальное, что перехватывает дыхание. – У тебя глаза красные, - говорит пришедший. – Ты плохо спишь. – Я не могу уснуть, - шепчет Рик. Голос чужой, сломанный, будто разбитый, и собранный заново по крошечным осколкам. – Там, где ты, темно. – Здесь тоже темно, - Жюль улыбается, но глаза остаются грустными, теми самыми, какими он смотрел перед тем, как случилось необратимое. – Только ты приносишь свет. Когда приходишь сюда. Риккардо тянется к нему, хочет коснуться лица, проверить, не исчезнет ли, но рука проходит сквозь воздух. Он тает, оставляя после себя лишь холодок на коже и легкое отрешение. – Нет.. - выдыхает Риккардо, рывком садясь на диване. – Нет, вернись. Пожалуйста. Жюль. Он уже шарит по столу, ища рассыпанные остатки. Пальцы дрожат сильнее, дыхание сбивается, срываясь на всхлипы. Ему нужно вернуть его. Всего на минуту. Еще на одну бесконечную минуту. Он бы отдался с потрохами дьяволу, лишь бы побыть с ним еще немного. Рука нащупывает пакет. Она вновь высыпает на знакомую поверхность порошок. Вновь вдох, затем - кашель. Надрывной. Задыхающийся. Будто его спасли, пока он тонул, теряясь во тьме морской глубины. Третья дорожка ложится криво. Пальцы уже не слушаются, они чужие, ватные, будто пришитые не к тем рукам. Риккардо не замечает. Или замечает, но это не важно. Важно только то, что Жюль ушел, забрал с собой запах резины и озона, оставил вместо себя ничего. Эту оглушительную, вязкую тишину в голове и гул, прорывавшийся сквозь вату в ушах, от вечеринки. Он втягивает. Резко, жадно, до хруста в пазухах. И ничего. Тишина не уходит. Она становится гуще, плотнее, оседает на легких пороховыми крошками. Риккардо ждет, как верный пес ждет своего хозяина. Секунда. Две. Пять. Где ватное одеяло? Где обещанный кайф? Где Жюль, черт возьми? Вместо этого - пол. Он не замечает, как сползает с дивана. Словно был с закрытыми глазами. Сначала колени встречают холодный паркет, потом ладони. Он стоит на четвереньках, как животное, тяжело дыша, и перед глазами плывут белые пятна. Грудь сдавливает. Не больно, нет. Странно. Словно кто-то сел сверху с массой слона и не собирается слезать. Даже будто надавливая. – Жюль, - беспомощно зовет Риккардо, бросая в бескрайнюю пустоту слова. Голос выходит сиплым, чужим. – Жюль, вернись. Я сделал все, как ты хотел. Я пришел. Я здесь. Никто не отвечает. Он поднимает голову и видит свое отражение в черном зеркале телевизора. Там сидит не он. Там сидит что-то с остекленевшими глазами, с белой каймой у ноздрей, с запекшейся кровью на губе.. Когда успел прикусить? И это что-то дышит слишком часто, слишком мелко, как птица, запертая в клетке по неволе. Сердце пропускает удар. Потом еще один. Потом - долгая, бесконечная пауза, за которую Риккардо успевает подумать: вот оно. Он не боится. Странно, но страх пришел и ушел где-то на второй дорожке, когда Жюль растворился в воздухе, оставив после себя только холодок на виске. Сейчас внутри - только усталость. Тягучая, космическая усталость человека, который слишком долго нес тело, не предназначенное для такой тяжести. Он ложится на бок, прямо на холодный пол. Щекой прижимается к паркету. Ему кажется, или доски действительно пахнут травой? Зеленой, мокрой травой после дождя. Автодромом. Монцей. Спа. Тем днем, когда Жюль финишировал вторым и злился, потому что хотел только первое место, а Рик смеялся и говорил: «в следующий раз». Следующего раза не будет. Грудь перестаёт вздыматься. Медленно, почти незаметно. Как останавливается поезд, плавно въезжая в депо. Он чувствует, как пульс замедляется, как кровь тяжелеет, как сердце устает биться о ребра, на коленях просясь наружу. – Открой, - шепчет он одними губами. И вдруг - тепло. Сначала на лбу. Потом на скуле. Чьи-то пальцы, прохладные и сухие, ложатся ему на веки, закрывая глаза. – Ты дурак, - голос Жюля звучит совсем рядом, будто он находился в сантиметре от него. Не упрек, вовсе нет. Не злость. Просто констатация. – Ты всегда был дураком, Рик. Жал на газ там, где надо тормозить. Верил в чудеса там, где работает только математика. – Ты же пришел, - губы почти не слушаются. Сквозь пелену он чувствует, как по щеке скатывается слеза, своей накопленной в ней болью разрывая грудную клетку. – Пришел. – Значит, чудо существует. Правда? Пауза. Длинная, как прямая на одной из трасс, как вся их жизнь, которую они могли бы прожить иначе. – Существует, - сдается Жюль. И его ладонь ложится Риккардо на грудь, туда, где сердце бьется все реже и реже, все тише, все спокойнее. Словно море успокаивается после долгой бури. – Только ты за него слишком дорого платишь. – Оно того стоило. Жюль не спорит. Он просто сидит рядом, на холодном полу, в своей гоночной куртке, пахнущей резиной и победой, и гладит Риккардо по волосам. Размеренно. Успокаивающе. Перебирая каждую непослушную кудряшку. Разбивая мягкие локоны. Как в те редкие вечера, когда можно было позволить себе просто быть, не думая о секундах, поворотах и сухих цифрах хронометража. – Теперь поспи, - говорит Жюль. – Ты не уйдешь? Жюль, пожалуйста.. Не оставляй меня вновь одного. – Не уйду. – Обещаешь? – Обещаю. Риккардо улыбается. Уголки губ дрожат, поднимаясь в последней, настоящей улыбке - не той кривой усмешке, которой он прикрывался последние месяцы, а той, открытой, из их общей истории, когда мир ещё не рассыпался на «до» и «после». Сердце делает последний удар, будто отбивая полночь. Тихий. Почти невесомый. В телевизоре напротив гаснет экран - таймер автоматического отключения сработал. В комнате становится темно. Абсолютно, непроницаемо темно. И только на полу, сплетенные тени, уже не различить, где заканчивается один и начинается другой. Он больше не чувствует боли, которая раздирала его грудь каждый раз, при упоминании его. Он больше не чувствует солоноватый вкус слез на своих губах, к которому он уже привык. Он больше не чувствует, как мысли в голове бьются друг об друга, будто волны бьются о скалы. Он больше ничего не чувствует. Не чувствует, как заметившие его люди в панике подходят. Не чувствует, как его тормошат за плечи. Не чувствует, как его щупает кто-то из приехавшей машины скорой помощи. Не чувствует, как все расходятся, оставляя за собой тишину, которую он так зверски боялся. Не чувствует, как его увозят, и помещают в заледеневшую камеру. Не чувствует, как он со временем становится забытым, закопанным глубоко под землей. Больше никто не жмет на газ в первом повороте так, как это делал он. Больше никогда.