Piece of cake

Кто мог представить, что банальное «местами дожди» выльется в буквальном смысле на их головы таким апокалипсисом? Реми сидел под дверью с полотенцем на голове и чуть покачивался в такт жужжанию фена внутри. – Я не сдам. Я это точно никогда не сдам. Лиз не могла услышать его сквозь шум, да он и бубнил скорее для самого себя. После объявления темы экзаменационных работ Эд его, конечно, успокаивал, уверял, что при отсутствии технических ошибок, которых у него точно нет, проходной балл все равно обеспечен. Трепал по плечам, заглядывал в глаза. А он кивал, как китайский болванчик, и не находил в себе силы хоть что-то ответить. Проходной балл – это клеймо, от которого не отмыться. Он и дальше пойдет по жизни с табличкой: сын Лоуренса Рида, дизайнер картонных упаковок. Реми стукнул затылком о стену и зашипел: больно стало, легче – нет. Фен выключился со звонким щелчком. – … живой? – донеслось из-за двери. – Нет, – он потер ушиб, успокаивая боль. – Я труп. Тема выпускного – «Язык тела». А я… ну, ты меня знаешь. Внутри пару вдохов не раздавалось ни звука. «Слова подбирает», – мелькнуло в голове. – Просто сделай лучшее, что ты можешь. Вот увидишь, экзаменаторы тоже скажут, что ты себя накручиваешь. – А если не скажут? – грустно хмыкнул Реми. – Значит, будешь рисовать котов. Пейзажи. Натюрморты. Я не знаю… Черные квадраты! Мортенсен вообще никогда никаких людей не рисовал, и ни у кого язык не повернется назвать его плохим художником. – Вообще-то… – Да не важно! Прекрати сравнивать! – судя по звуку, Лиз стояла теперь прямо за дверью. – Ты же не сравниваешь своего отца с Мортенсеном? Твой отец – это твой отец, а ты – это ты, Иеремия Рид, и больше никто другой! – дверь вздрогнула от глухого шлепка. – Эд верит, что ты отлично справишься. Я верю, что ты лучший художник в нашей школе. Все, что тебе осталось – самому поверить в себя! Слышишь? Это было наивно и, в общем-то, довольно банально. Но почему-то очень тепло. Лиз не могла увидеть, но он все равно благодарно улыбнулся. – Придешь поддержать? На этот раз тишина длилась так долго, что в голове попкорном взорвалось: «Не хочет? Не знает, как отказать?» – Прости, – дверь почти съела звук. – У меня билеты на послезавтра. В груди что-то ухнуло и оборвалось. – Что?! – Реми вскочил, путаясь в ногах, и рванул на себя ручку. – Поче… Лиз стояла спиной к двери у зеркала, подняв руки к волосам. В одном полотенце. Плечи ее вздрогнули от неожиданности, глаза поймали отражение в зеркале, а тело начало поворот, выгибая каждую мышцу укрытой тонкой тканью спины. – Замри! – вырвалось у Реми, и Лиз послушно застыла. Наверное, это было неприлично. Наверное, он должен был чувствовать возбуждение или стыд, податься вперед или с извинениями броситься вон. Но в распахнутых глазах Реми сейчас было лишь творящееся волшебство понимания. Линии и изгибы, тени и свет, которые он всегда привычно раскладывал на компоненты, сплелись, проникли друг в друга и оказались неразделимы. Смущение отразилось легким румянцем на шее, волнение – замершим вдохом. Чуть напряженная, но не скованная поза яснее слов говорила о доверии. Это и был он – язык тела. То самое, что всегда ускользало от Реми, пряталось за техникой и приемами. То, что видел отец, когда, как одержимый, зарисовывал каждое движение мамы. Реми хлопнул по карманам. С собой не было ни клочка бумаги. – Черт, где… Лиз скользнула глазами по его беспомощно замершим рукам, отмерла и ухватила его за запястье. Проскользнув немыслимо близко, так что Реми ощутил запах кожи, она уверенно потащила его за собой. Влетев в комнату, Лиз выпустила его руку. На стол шлепнулась пачка чистых листов, покатились вывернутые из подставки ластики и карандаши. В два шага она замерла у окна, как была: против света, спиной, лишь едва повернув голову. – Рисуй! Дважды повторять не пришлось.