Купидоны тоже люди

      — Мне не с кем провести 14 февраля, это так грустно!       — Тебе каждый день не с кем проводить, потому что не самый приятный ты тип. Весь год, триста с лишним дней в году! Так почему именно сегодня это тебя расстраивает?       — Душа хочет праздника.       — А поработать душа не хочет? Ты всё-таки купидон. День святого Валентина, смекаешь?..       — Фу — работать.       — Действительно… И вообще, праздники не для тебя.       — Потому что удел мой — грусть?       — Потому что после каждого из них ты хочешь переехать в другой город и сменить личность. И не только ты этого хочешь.       — Я не виноват, что оставляю после себя незабываемое впечатление.       — А должен — положительное! Ты же создаёшь пары, союзы, соединяешь сердца… Хотя, глядя на твою исполосованную шрамами спину, — пуляешь стрелы вообще не целясь. Скажи, в сказке, где лягушка стрелу поймала, ты налажал? С тебя писали, да?       Купидон лениво почесал спину последней стрелой, тряхнул головой, рассыпая светлые вьющиеся волосы окончательным беспорядком, и некрасиво скривил лицо.       — Я тут подумал…       — Уже страшно!       — Последняя стрела должна попасть точно в цель. Чтоб не один я мучился!       — А все предыдущие можно было спустить обоймой в асфальт?! Ты знал, что в Германии в этот же день отмечают День психически больных? Твой праздник.       — Это совпадение.       — Не думаю, Куп… Не думаю…       Выглянув из-за угла и оценив обстановку, прикидываю расстояние до цели и нужный угол выстрела, чтобы стрела пробила сразу сердце. Второй попытки не будет. Как и стрелы́. Не справлюсь… Об этом сейчас лучше не думать.       Ни в чём неповин… Ни о чём не подозревающая жертва стоит полубоком, больше спиной ко мне. Ворон. Проводник. Не самый приятный тип — прям то, что мне надо. Угрюмый, озлобленный, дерзкий, вечно плюющий на правила, даже в манере одеваться. Вот и сейчас: кожанка, джинсы, берцы — вместо положенного костюма. Глядя на такого, прям хочется подарить гаду радость влюблённости, чтобы мучился до конца своих дней!       Выматерившись витиевато, но про себя, взяв взаймы у удачи, сильно натягиваю тетиву до лёгкой вибрации и жжения пальцев.       Вдох. Задержал дыхание. Пара мгновений… Да, то что надо. Отпускаю. Со свистом, на немыслимой скорости стрела уносится к жертве, разрывая разделяющее их пространство. Глаза распахиваю пошире — хочу это видеть; обмер, не дышу — азарт нестерпимый, аж затрясло. Ну-у-у… Да не-е-е-е-ет!!!       Эта дрянь пернатая, не отрываясь от кручения в пальцах зажигалки, не поведя бровью, отклонившись в сторону с мозгодробящей лёгкостью и даже бы сказал пофигизмом, ловит стрелу на лету. Демонстративно не глядя в мою сторону, с хрустом ломая её прямо по середине об колено…       Выдох.       Или стон. Разочарования. Обиды и боли!       Чтоб тебя птичий грипп достал, тварь!       Матерный поток мой не пролился лишь по одной причине: мне и так конец. Зачем усугублять?       Два тёмно-карих глаза уставились в упор. Недобро так уставились. Расстреливая. По выточенному словно из белого мрамора лицу прошла волна бешенства, дёрнулся кадык, поджались губы. Не люблю Воронов. Слишком много о себе думают. А этот вообще псих. Не зря его все шугаются. Вот и у меня поджалось всё, и запищал в ушах сигнал тревоги.       — Это была последняя стрела, мудак! — кто это сказал?! Голос на мой похож. Один в один…       — Следующей будет твоя шея, — и вместо крика бархатное звучание полнейшего равнодушия, а злая ухмылка как доказательство того, что всё-таки да — мне хана.       Драпаю с места со скоростью, на которую раньше был неспособен. Секундой позже звучит топот его берцев по мраморному полу управления, и звучит он громче и быстрее моих шагов в разы. Дыхалка сбивается почти сразу. Адреналин даёт силы, но быстро перегорает, страх пожирает всё, даже надежду.       Заворачиваю за угол, придержавшись за стену, упускаю драгоценные секунды, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Оглянувшись, вижу нападающего совсем рядом, таки вскрикиваю и ничего умнее не придумываю, чем залететь в двери ближайшего открытого кабинета. А вот что произошло дальше, сказать сложно, — всё закрутилось стремительно. Ворон налетел сзади всем весом, хорошенько приложив меня грудью об стену. В глазах потемнело, мир закружился, сознание поплыло, а когда открыл глаза, даже не сразу понял, где нахожусь. А когда понял — вопросов стало ещё больше. Мы были в платяном шкафу. Я, обездвиженный захватом, с заломленными за спину руками и закрытым ладонью ртом, прижатый к груди парня. Слишком тесно. Душно. Слышно, как часто колотится его сердце. Ух ты, оно у него реально есть, оказывается.       — Пикнешь — придушу! — шёпот на ухо взбудоражил. Темнота и паника сыграли с подсознанием злую шутку, оголив нервы и оставив сознание беззащитным. К страху добавилось иное чувство, живое и пульсирующее под одеждой второй кожей. Парень слишком близко. Невыносимо. Это обезоруживает.       Поведя плечами, даю понять — всё понял, не дурак. Лишь бы он не понял, что это не так. Догадывается. Нехотя Ворон убирает руку от лица и освобождает мои кисти, но перемещает ладони на живот и бедро, на случай если дёрнусь. Прикосновения обжигают, их хочется скинуть с себя, освободить личное пространство, но в то же время такая вынужденная близость безумно возбуждает.       Испугавшись своих мыслей, встряхиваю головой. Ворон сильнее надавливает на живот, вжимая в себя, сминает кожу, и есть что-то в этом неосторожном прикосновении интимное, распаляющее. Задираю голову, чтобы хоть посмотреть свирепо на эту психованную дрянь: просто это максимум из возможного — не с моим располагающим фейсом строить из себя мачо. А ещё он реально сильнее, выше и подготовленнее физически. А я зато красивый! И, судя по тому, как нехотя на меня опустили взгляд и прошлись, изучая, по лицу — он это тоже понимает. Но быстро теряет интерес и отворачивается к дверцам, где в небольшой щели вижу… Епт! Начальник! Это прям не тот кабинет, где нам стоит быть. Где угодно, только не здесь.       Подаюсь назад, понимая, чем вся эта беготня может закончиться. Я испортил последнюю стрелу из колчана, значит, теперь не смогу вернуться на землю и отследить своих подопечных, помочь им не потерять созданное с таким трудом. Каждая стрела — это не только связующая нить, это путь, который приходится пройти. Ломаясь, стрела причиняет Купидону нестерпимую боль, как если бы разом раздробили все кости, и этот ад длится до тех пор, пока не остынут сердца. Если они сломаются все сразу, этого не сможет пережить ни один стрелок: его просто отправляют на перерождение, а для меня — это смерть. Только расстреляв весь колчан, ты обнуляешь привязку и начинаешь по новой!       У парня тоже ситуация паршивая. Поэтому я ещё жив. Насколько знаю, он крупно облажался, отдав все силы спасая своего подопечного, и теперь вынужден оставаться в штабе, пока ресурс не накопит. Шеф его уже наказал всем чем мог! Карцер, штрафы, отсутствие карьерного роста, отобрал крылья, запретил вернуться на землю, мог бы — и рожу набил, да статус не позволяет. И только прежние заслуги Ворона не дали сразу его утилизировать. А ещё я чувствую, как от него пахнет людьми. Он был на земле. Вопреки всему. Шеф это поймёт сразу. И тогда уже без шансов. Мы в равной степени влипли. И как же это бесит!       — Это всё ты виноват! — извернувшись, шепчу ему в шею, выше не достаю.       Шеф в это время говорит по телефону, обсуждает сводки, зачитывает документы, и я бы прислушался — вдруг важное прозвучит — если бы не руки, переместившиеся на спину как только повернулся, и сдавившие ребра до болезненного вырвавшегося шипения.       — Не я первый начал, — отвечает из вредности, хоть и знает — лучше бы помолчать.       — Тебе сложно побыть влюблённым?! Стрелу мне сломал, мудак!       — Надо было хребет!       Звук обрывается, оба замолкаем. Страх сжимает желудок в комок, берёт за горло, сглатываю тошноту. Утыкаюсь лицом в чужое плечо. Запах приятный, успокаивает. Естественный: кожаная куртка, немного им самим — мужчиной, и сырой улицей города. Не вовремя начинает болеть всё тело — а хорошо он меня приложил. В голове шумит, слабость сковывает. Это всё стресс.       — Нам обоим конец, если поймают… — и вот тут я совершил ошибку. Говорил мне друг, держи рот закрытым, если писькой по нему не водят. Так нет же! Осознание приходит моментально. Как только шеф продолжил говорить, найдя бумаги, а эта самодовольная сволочь ухмыльнулась.       — Значит, не шуми, а то поймают, — то ли совет дал, то ли издевается, но хлестнуло как пощёчиной наотмашь, щёки загорелись. Отшатнулся, но было поздно: Ворон прижал меня обратно, держа за спину, схватил за зад, подтянул на себя, ставя на цыпочки, намертво вжимая в тяжело вздымающуюся грудь.       Вся жизнь пронеслась перед глазами. Не очень длинная такая жизнь. Безрадостная.       — Только попробуй! — ядовито шиплю, тихо, насколько могу.       — Уже…       Сухие горячие губы накрыли мои, перебив протест. Неожиданно. Неправильно. Пошло. Влажно. Слишком близкий контакт, выбивший почву из-под ног. Насилие над личным пространством, на которое он не имел права, но делал это легко — играючи! Нагло, не церемонясь, глубоким, долгим поцелуем. Целовать он умел, и ему это нравилось. Моё вялое сопротивление, вынужденное быть беззвучным. Попытка отвернуть лицо или хотя бы вытолкнуть наглый язык из моего рта. Бесполезно.       Ситуация вынуждала прислушиваться к каждому шуму извне. К каждому шороху вокруг нас. Замирать от смены звуков, а бояться своего же дыхания, ему на всё было плевать. Он действовал бесшумно, спокойно и осторожно, как птица, и каждую мою заминку использовал, чтобы зайти дальше.       Пальцы занемели в хватке, с которой в него вцепился. Кожа на куртке скрипнула, поцелуй стал жёстче, требовательней, будто я был парню должен, и он захотел получить сразу всё. Как же сильно хотелось закричать. В голос. Вытолкнуть из груди накопившиеся накал вместе с напряжением и просто вдохнуть полной грудью, но вместо этого снова его язык глубоко — не даёт даже пикнуть, слюна стекает по подбородку, он собирает её пальцем, ведёт по шее, втирает в кожу.       Распробовав меня на вкус Ворон пошел дальше. Прошёлся большими ладонями по спине, огладил бёдра, смял зад, а после, отпустив губы, когда стал уже натурально задыхаться, просунул холодные пальцы мне под резинку брюк. Ухмыльнулся. Прижался пахом. Глядя мне в глаза, наблюдая за реакцией, стал мять и выглаживать ягодицы. Медленно, но сильно, сжимая до терпимой, но ощутимой боли, а после заглаживая, и лучше бы он бил, чем эта нежность, вгоняющая в краску и кажущаяся нелепостью во всём происходящем.       Вцепившись ему в предплечья, дышу через раз. Как пьяный: голова кружится, тело ватное, воспалённое — горит. Он видит — терпение моё уже мало похоже на пытку, скорее на развлечение. И да, меня трясёт. От каждого похабного прикосновения, от взгляда этого издевательски понимающего, от дыхания его и вроде случайного, но обжигающего лаской касания к щеке. Всего слишком много, и он добавляет. Не вынимая из штанов, заводит руку мне под живот, сжимает уже твёрдый член, передёргивает его, словно убеждаясь, что не показалось и возвращает обратно, лишая желанной ласки. Ему хочется видеть, как мечусь и маюсь. Он же ловит кайф от тактильного контакта. Выглаживает между ягодиц, надавливает двумя пальцами, не проникает, играет, растирая кольцо, дразнит мышцы, свободной рукой не оставляет в покое зад. Толкается внутрь насухую. Я приседаю. Не от боли. От прострелившего удовольствия. От этого откровенного интимного контакта.       Стыдом заливает лицо, отворачиваюсь. Не могу на него смотреть. А ему будто того и надо. Чтобы меня свернуло, сломало, выжгло. И если не смотреть, то чувствуешь всё ещё острее. До головокружения и спазма внизу живота, сворачивающего тебя пополам — каждое движение в себе, на себе. Ему это нравится. Видеть, чувствовать, держать всё в своих руках. Как же бесит.       Убедившись, что я на грани, отнимает руку. Сжимаюсь и пытаюсь отстраниться, одуматься, не даёт, держит. Облизывает пальцы, только что бывшие во мне, проходится несколько раз языком, собирая больше слюны, и возвращает их обратно — сразу два — глубже. Затыкает поцелуем, когда всё же срывается выдох-стон, и кто его знает как смог не заорать от переизбытка чувств. Теперь он двигает ими не останавливаясь. Не достаёт до простаты, дразнит, и этого хватает ровно до того момента, пока не начинаю приходить в себя, пообвыкнувшись. Так не пойдёт. Обняв за шею, отвечаю на поцелуй. Порывисто. Подаюсь вперёд, тяну к себе и уже я улыбаюсь, слыша его несдержанный глухой всхлип. Мы на равных: если он забыл — напоминаю. Хватает моей смелости до того, как оторвав меня за волосы от себя вновь убирает пальцы и, шепнув в губы «только пикни», разворачивает спиной к себе.       Какой там «пикни» — пошевелиться не могу. От осознания, возбуждения, волнения и страха. От этого чёртового Ворона бесшумно расстегивающего себе штаны, облизывающего пальцы и смазывающего ими член. Я всё это чувствую, ведь мы стоим вплотную, а будто со стороны смотрю и всё хочу глаза закрыть — слишком откровенная и пошлая видится картина — но не могу оторваться от зрелища.       Холодные пальцы ложатся мне на горло, чуть придавливают на случай, если не сдержусь. Другая рука гладит живот под рубашкой, разгоняя толпы мурашек ниже, проходится по члену, бедру, оставляя царапины-метки от коротких ногтей. Крупная горячая головка упирается аккурат между ягодиц. Хватка на горле крепнет. Откидываю голову, чтобы дышать, прикусываю губу. Ворон толкается не спеша, осторожно. Не меня жалеет. Просто ему нравится это первое сопротивление мышц, и такое сильное давление на чувствительную плоть. До середины, дальше не идёт. Замирает. Смотрит с приоткрытым ртом, тянется к сухим искусанным губам. Обводит нижнюю языком. В этот момент чётко понимаю: не будь свидетелей, и драли бы меня уже во всех мыслимых и немыслимых позах до полуобморочного состояния. Я так чётко читаю это у него во взгляде, как если бы это уже произошло. Прикрываю глаза. Не могу больше. Разносит.       Он понимает правильно, ослабляет захват, но для страховки придерживает за подбородок и прижимается к губам. Не целует, держит поцелуй, иногда цепляя язык своим. Терпит, не двигается. Замер. Теряет волю, поддавшись ощущениям, покачивается в коротких толчках, почти не вынимая. Его ведёт уже от того, как сжимаю внутри. До испарины и нервной дрожи, ощутимой на пальцах надрачивающей мне руки. Вот так почти не двигаясь, слившись, чувствуя напряжение друг друга и деля дыхание, подходим к черте одновременно. Я мотаю головой, разорвав поцелуй. Ёрзаю — нужно отстраниться, уйти от прикосновений — слишком чувствительной стала головка, по которой кружит его палец, и почти болезненным — движение внутри. Ворон закрывает мне рот ладонью, откинувшись прикрывает глаза, и я начинаю спускать за секунду до его трёх ровных глубоких толчков и более интенсивной дрочки уже мне.       Обливаю ему пальцы. Эта сволочь кончает в меня. Да как кончает! Спазмирует всем телом, а после каменеет и намертво вжимается мне в спину. Вспотевший, вымотанный, безумный, ставший на мгновение ручным.       Реальность затянула в себя, как только сперма стала остывать на животе. Кое-как оделись. Стоим. Неловко. Шеф молчит. И я молчу. Секунды две.       — Знаешь, гандоном надо пользоваться, а не быть, — делаю веское замечание, испытывая дискомфорт в конкретном месте.       Ответить он не успевает. В этот момент стрела, которая, оказывается, всё это время валялась у нас под ногами, начинает слабо светить. Хоть и сломанная…       — Что это с ней? — спрашивает приглушённо. Чутьё у Воронов потрясающее. И тут не подвело. А у меня рожа счастливая, аж самому тошно, этот вообще побелел, будучи и так бледным. Сообразительный!       — Эм… Лучше тебе не знать.       Не договорил. Лопатки полоснуло болью. Новый колчан со стрелами материализовался за спиной и отозвался приятной тяжестью. Груз прошлых стрел слетел, оставив блаженную лёгкость. Я вскрикнул от радости! Дебил, знаю. Неконтролируемо вышло. Секундой позже слух резанул шелест, пространство вокруг заполнил хоровод осыпающихся чёрных перьев, глаза ворона вспыхнули силой и почернели. А двери шкафа распахнулись…       — Шеф, я закрыл колчан. Новый дали! Миссия выполнена!!!       — А я восстановился. Могу приступать к работе!       — Пошли на хер отсюда оба!       Ну мы и пошли.