Огненная вода и ледяная выдержка

Флинс, как и всегда после обхода, планировал насладиться тишиной. Но нет: в дверь маяка, едва несчастный ратник успел сапоги скинуть, кто-то постучал. Подумав, что это очередной заблудший путник, Кирилл без всякой задней мысли открыл дверь и в шоке замер, устремив взгляд золотисто-жёлтых глаз на прекрасное неземное создание. Собственно, это создание, которое выглядело как ожившая богиня, покуривая местную самокрутку, поинтересовалось слегка хриплым голосом: — Говорят, у тебя выпить есть. Так есть? Это не вопрос, а утверждение. Ощущение ада Бездны и нехороший блеск алых глаз прекрасной дамы окончательно поставили в тупик. Хотя ещё больше вводило в ступор её явно не совсем трезвое состояние. Но Флинс привык к вежливой дипломатии, потому не стал спорить. — Да, конечно. Леди желает выпить? — вежливо поинтересовался он, вспоминая, что там осталось в закромах из запасов, которые Варка приносил на днях. В конце концов, лучше дать этой неведомо как забредшей сюда неземной женщине желаемое, чем поплатиться головой или того хуже — о чём Кирилл даже думать не хотел. — Давай уже тащи, что ты канителишься?! — шикнула незнакомка, аки злобная кошка. Вежливо кивнув, Флинс пропустил её в маяк, ибо негоже столь прекрасную женщину оставлять на пороге. И вообще невежливо было бы. А он всё же аристократ, пусть и постоянно прибухивающий, но манеры, как говорится, не пропьёшь. Основательно порывшись, он сумел набрать аж восемь бутылок «Огненной воды», после чего с той же вежливостью осведомился: — Леди предпочитает покрепче? Прекрасная дама, наплевав на манеры, окинула взглядом сетку с бутылками в руке ратника и наконец-то соизволила улыбнуться. — Самое то! Но тут слишком замкнутое пространство. Вот кладбище... мне нравится. Бедный Кирилл и вовсе опешил: никто за все семьсот с лишним лет не предлагал ему устраивать пьянство в святая святых, а эта дама, похоже, вообще не запаривалась. Он ещё минуты две взвешивал все «за» и «против», а точнее — что хуже: пить с этой прекрасной женщиной на кладбище или разгребать последствия после этого действа. Но вокруг было так умиротворённо тихо, а луна светила почти как солнце днём, да и эта леди, чьего имени он не знал, поглядывала с явным интересом (на него или бутылки в сетке — он пока не понял). Спустя час тишину кладбища нарушали только мерный звон пустых бутылок и философские рассуждения, которые обычно приходят после четвёртой порции «Огненной воды». Кирилл искренне поражался масштабным познаниям этой прекрасной незнакомки и даже успел выведать её имя, которое, пока он ещё не понимал, отпечатается в его давно закрытом для всех сердце навсегда. «Скирк» — это имя будто было высечено изо льда и так ей подходило… Когда седьмая бутылка «Огненной воды» подошла к концу, ледяная маска Скирк окончательно треснула. Она смачно сплюнула в сторону ближайшего надгробия и, едва не ткнув Флинса горлышком бутылки в глаз, выдала: — Знаешь, Кирилл... Бездну победить легче, чем научить одного рыжего идиота просто не орать. Флинс, который к этому моменту уже чувствовал себя настолько просветлённым, что почти понимал язык лунных светлячков, сочувственно кивнул. — Вы про своего ученика, леди? Вы о нём уже упоминали. Того самого, из Снежной? — Ученика?! — Скирк едва не подавилась «Огненной водой». — Этот рыжий дебил притащил в Бездну лук! ЛУК, Кирилл! Он бегает по самым страшным закоулкам мироздания и орёт, что он — крутой лучник, хотя его стрелы летят куда угодно, только не в цель. Клянусь всеми китами Первозданного моря, каждый раз, когда он промахивается, мне хочется засунуть этот лук ему в... ну, ты понял. Плашмя! И тетиву натянуть покрепче! Она приложилась к бутылке, осушив её в три глотка, и тяжело вздохнула: — «Я стану сильнее!», «Сразись со мной!». Тьфу! У меня от его энтузиазма уже мигрень хроническая. Флинс выдержал драматическую паузу, поправил свои безупречные (ну, почти) волосы, на которых красовались кривые косички — пьяная Скирк пыталась сделать его имидж «современнее», как она говорила, попутно потягивая «Огненную», — и посмотрел на луну взглядом мученика. Ни он, ни тем более Скирк не замечали, что прямо над ними маячила очаровательная куухенки, словно что-то обдумывая, а затем начала рассыпать в воздух призрачные белые сердечки. — Ох, леди Скирк... Как я вас понимаю. То есть нет, не понимаю, и мне чертовски жаль. — Он сокрушённо вздохнул. — Мой Иллуги... это же просто золото, а не ребёнок. Тихий, исполнительный. Постоянно тренируется, оттачивает навыки владения копьём — и ни одного лишнего звука. Иногда я даже забываю, что он рядом. Скирк замерла, затем медленно повернула голову к Флинсу, и в её алых глазах зажёгся огонёк чистейшей, незамутнённой зависти. — Тихий?.. Тренируется?.. — она икнула. — Слышь, ратник... А давай махнёмся? Я тебе этого гиперактивного недолучника, а ты мне — своего Иллуги. Я хоть посплю в тишине впервые за пятьсот лет. — Ну что Вы, леди, — мягко улыбнулся Флинс, притягивая к себе последнюю, восьмую бутылку, опустошённую наполовину. — Я же светоносец. А светоносцы своих учеников на рыжих дебилов не меняют. Но за Ваше терпение... за Ваше святое терпение мы сейчас допьём вот это. — Он помахал перед её лицом недопитой бутылкой. Куухенки над ними в этот момент выдала особенно мощную порцию светящихся сердечек, будто одобряя этот союз двух измученных педагогов. Когда восьмая бутылка была пущена «по кругу», воздух на кладбище стал густым, как смола. Скирк, чьё лицо обычно не выражало ничего, кроме холодного безразличия к судьбе миров, вдруг подалась вперёд, сокращая расстояние между ними. От неё пахло ледяной пустотой и… очень крепким спиртом. — А знаешь, Флинс… — прохрипела она, хватая его за воротник плаща. — Ты единственный за сотни лет, кто не начал орать при виде моей тени. И кто не жалел нормального бухла. Флинс, чьи золотисто-жёлтые глаза к этому моменту уже слегка «плавали», вежливо улыбнулся своей самой обворожительной аристократичной улыбкой: — Леди… в Бездне, может, и нет этикета, но на моем кладбище… гость всегда прав и... Скирк не стала ждать окончания фразы. Она просто притянула его к себе. Это не был поцелуй из сказок — это было столкновение двух стихий: ледяного холода бездонного моря и жгучего жара «Огненной воды», сдобренного электрическим разрядом. Флинс на мгновение опешил, выронив пустую бутылку (которая, к счастью, мягко приземлилась в траву), а затем ответил с такой внезапной страстью, будто решил пропить последние остатки своих манер прямо здесь и сейчас. Офигевшая напрочь куухенки над их головами засияла так ярко, что на мгновение осветила всё кладбище, а светящиеся сердечки посыпались на парочку целым сугробом. Спустя минуту Скирк отстранилась, вытерла губы тыльной стороной ладони и, шатаясь, попыталась подняться на ноги, но упала обратно. — Неплохо для ратника, — бросила она, — ученика своего береги. Если этот рыжий еб... дебил снова промахнётся… я приду... Ик! За добавкой. Едва плюхнувшись на прежнее место, она привалилась спиной к спине Флинса и отрубилась намертво. Кирилл просто подвис, глядя в пустоту и чувствуя, как по венам всё ещё бежит холодный огонь. — Обязательно, леди… — прошептал он, ощущая обыкновенное человеческое тепло её тела, точнее — спины, примыкающей к его собственной. — Обязательно. Утро они встретили в той же позе: спина к спине, в окружении пустой тары и под присмотром всё той же куухенки, которая всю ночь честно пыталась изобразить нимб из сердечек над их головами. Правда, едва Скирк проснулась, тут же растворилась, будто вся эта ночная пьянка была плодом подогретого алкоголем воображения. Кирилл твёрдо решил: если она однажды придёт снова, он достанет те запасы, которые прятал даже от Варки. Ведь манеры — манерами, а собутыльника с таким взглядом, от которого гаснет свет в маяке, терять нельзя. А затем снова отрубился... ЭПИЛОГ Солнце беспощадно било в глаза. Иллуги, стараясь не наступать на пустые бутылки, которые за ночь подозрительно размножились, подошёл к спящему среди надгробий Флинсу, пытаясь понять, что тут ночью творилось. Кирилл выглядел как павший герой эпической поэмы: волосы растрёпаны, одна из кривых косичек, которые заплела пьяная Скирк, развязалась, а на лице — выражение глубокого, почти философского страдания. — Господин Флинс… — Иллуги осторожно потыкал его древком копья. — Господин Флинс, маяк всё ещё стоит, но репутация, боюсь, дала трещину. Флинс что-то невнятно пробормотал про «дипломатический иммунитет» и попытался перевернуться на другой бок, но замер. Прямо перед его носом, приклеенная на липкое пятно от пролитой «Огненной» к надгробию, красовалась содранная этикетка. Иллуги прищурился и вслух прочитал корявые, рваные буквы, выцарапанные чем-то острым: «Кирилл. Алкоголь — зачёт. Поцелуй — сойдёт. Если увидишь рыжего с луком — бей на поражение, я разрешаю. Приду через неделю, готовь закрома. С.» Тишина на кладбище стала звенящей. Иллуги медленно перевёл взгляд на того, кого считал эталоном. — Господин Флинс… а «С» — это Смерть? Или кто-то похуже? И почему она знает Ваше имя? Флинс медленно принял сидячее положение, прикрыл глаза ладонью и криво, но совершенно счастливо усмехнулся: — Это коллега, Иллуги... — он потёр виски. — Нам необходимо основательно подготовиться к приёму почётного гостя. Спрячь все луки. И рыжих в округе тоже спрячь. Так надёжнее...