Семь кругов страсти

― Хм… ― ценитель прекрасного поправил очки, ― композиция достаточно проста: на первый взгляд её можно приписать кисти дилетанта, но это сочетание цветов, фигура, которая растворяется в тёмно-красном фоне, грязно-жёлтый свет лампы… И мотыльки… Почему всегда мотыльки?.. ― мужчина почесал подбородок, да так и замер, разглядывая портрет безликой девушки в голубом платье. ― Везде незнакомка без лица, ― добавил второй эстет, ― такая неуловимая, эфемерная, вот-вот её сдует ветром… Она и есть мотылёк что летит на огонь — это метафора души. Поэтому наш взгляд цепляется за холст. Мы видим тут себя, свою хрупкую, мимолётную суть. — Это хуета… ― вздохнул художник, рассматривая своё поделие. ― Ох, простите, ― тут же осёкся он и склонил голову перед посетителями галереи. ― Эта картина не готова. Это не то. Понимаете, мой менеджер боится, что я останусь нищим из-за приступов перфекционизма. Вот и выставил картину без моего ведома. ― Так вы тот самый Чхве Ёонджун! ― нарушил священную тишину галереи ценитель. ― Да, это он! Я нагуглил! ― Господин Чхве, а что… Ценитель и эстет обратились к пустому месту. Ёнджун со всех ног удирал из галереи, укоряя себя за болтливый язык.

***

И снова ночь без сна. Ёнджун, как одержимый, накручивал круги по мастерской. В голове был образ, но лицо исчезло. Ёнджун подходил к мольберту, хватался за кисть, перепачканную кирпично-красным ― цветом стен его квартиры. Мазал по холсту… Бесполезно… Три слоя масла уже походили на штукатурку толщиной с палец, а не фон для портрета. Ёнджун бросил кисть в стакан. ― Где же ты?.. Покажись… Останься… Ёнджун закрыл лицо ладонями, бордовыми от краски. Опять. Её глаза, губы, нос. Проявились. Мелькнули. Зарисовать… Срочно… Ёнджун схватился за кисть. Мазок. Ничего… Муза показывалась только когда он закрывал глаза. Стоило их открыть ― её черты растворялись. Но она была идеальна. Её лицо станет шедевром. Это Ёнджун знал. Чувствовал. Помнил. «Вон оно! ― его осенила догадка. ― Нужно просто закрыть глаза!» Отыскав среди вечного творческого беспорядка хлопковое полотенце, Ёнджун разорвал его на ленты и одну из них завязал вокруг глаз. Спотыкаясь через банки с краской, он добрался до мольберта и нащупал кисть. Ухо защекотал едва уловимый ветерок. Можно было подумать в квартире пошёл снег. Но это хлопали бархатными крыльями мотыльки. Они всегда прилетали по ночам. Роились вокруг холста. Раздражили своим вкрадчивым клёкотом. Ёнджун терпел до тех пор, пока мотыльков не скапливалось столько, что трепет их крыльев превращался в назойливое жужжание. Сегодня он проработал до утренних сумерек. С нетерпением Ёнджун сорвал повязку. Взглянул на холст… Провал… Вместо лица месиво… Обессиленный, даже не потрудился добраться до спальни. Тут же в мастерской упал на старый потрёпанный диван, который, впрочем, и служил для таких одержимых работой дней. Мотыльки теперь кружились в полусвете жёлтой ночной лампы. Ёнджун безучастно следил за их мельтешением. Даже стрекот отошёл на второй план. Глаза слипались. В бархатном облаке сероватых бабочек проступил женский силуэт. Она вернулась. Обрела форму. Невесомо опустилась на диван. Положила голову на грудь Ёнджуна. Он пропустил неосязаемые чёрные пряди между пальцев. Незнакомка накрыла его губы своими. Поцелуй, лёгкий как воздух, обжигающий как огонь. Она уже сидела на его бёдрах. Отточенным жестом расстегнула ремень. Переместилась выше и направила член в себя. Она была нетерпелива. Она только брала. Жадно пила поцелуи с губ Ёнджуна. Жадно вбирала его внутрь. Она всегда сверху. Она всегда вела: быстро, жёстко, ритмично, будто изголодалась по мужчине. Она останавливалась, когда сама считала нужным. А если Ёнджун кончал первым, то её лицо исчезало на недели. Впрочем, оно и так постоянно исчезало…

***

Заработав первые серьёзные деньги, Ёнджун выбрал квартиру подальше от центра. Сеул постоянно перестраивался. Но в новых комфортабельных домах не было истории. Коробка без души художнику не подходила. Кое-как в этом вечно меняющемся городе Ёнджун нашёл дом, построенный в середине двадцатого века. Правда, ничего интересного он в новой квартире не нашёл. Прошлые жильцы всё вывезли. Осталось только несколько тумбочек да стол с покосившейся ножкой. Ёнджун решил оставить мебель: её всего-то нужно разобрать, ошкурить, расписать под свой вкус и покрыть лаком ― в общем, отдых от написания картин. Так он и нашёл в ящике стола кольцо серебряное с тремя красными камнями: центральное крупнее, по бокам два маленьких. Оно идеально село на его тонкие, созданные для кистей пальцы. Ёнджун, конечно, связался с прошлыми жильцами, хотел отдать кольцо, но прошлая хозяйка квартиры ответила: «Ох, оно было ещё до нас: и выкинуть было жалко и в ломбард не сдашь ― такую дешёвку». А кто в квартире жил до них, хозяйка не знала. Вот и Ёнджун оставил кольцо. Переложил его в коробку и порой надевал. Ему простенький дизайн полюбился. Да и после этого в его жизнь ворвалась та самая незнакомка.

***

Ёнджун проснулся одиноким, разбитым и с мокрым липким животом. Наигравшись, муза давала передышку до следующего дня. Только вот Ёнджун её отпускать не хотел. Она жила где-то рядом. Они ходили по одним улицам. Он чувствовал эти гудящие крылья мотыльков, вибрацию там, куда ступала нога музы. Дни напролёт Ёнджун ходил по её призрачному следу, но что-то не давало им встретиться. Странно, что кольцо точно принадлежало этой девушке, но в квартире её присутствия не ощущалось. «Может, его украли, ― гадал Ёнджун. ― Или парню подарила… Нет. Подруге». Но сегодня Ёнджун слишком устал, чтобы ещё шляться по улицам. Он сходил в душ, переоделся и, выстроив вдоль стен около портретов незнакомки, очистил себе место для работы с мебелью и расстелил на полу плёнку. Очередь на преображение дошла до маленькой коричневой тумбочки на три ящика. Один из них заклинило, Ёнджуну пришлось раскрутить тумбочку полностью. На плёнку посыпались пожелтевшие чеки. Взяв в руки полуистлевшую полоску бумаги, Ёнджун поднёс её на свет: ― Кафе «Париж», ― бубнил Ёнджун, читая мелкий шрифт. ― Выпечка в лучших европейских традициях, заказ: круассан с малиной и чашка эспрессо. Остальные чеки тоже были из этого кафе, и заказ повторялся. Чеки с незнакомкой никак не были связаны, вибрации Ёнджун не ощутил, но учуял историю. Стало интересно, работает ли это кафе. Забросив тумбочку до лучших времён, он, не переодеваясь, вышел из дома в рубашке с застарелыми пятнами краски.

***

Кафе на удивление ещё существовало. Это был маленький семейный ресторан: полутёмное помещение на пять столиков, оформленное стереотипно, так как как представлял Францию среднестатистический человек, там не бывавший: искусственная сирень в вазах, фреска с Эйфелевой башней, лампы в виде старинных уличных фонарей, а на фоне музыка ― навязчивый аккордеон. В центре ресторана стойка, а за ней, отделённый от основного зала тонкой шторой проход на кухню. ― Добро пожаловать, сонним! ― поклонился парень за стойкой. Администратор, как часто бывает в таких ресторанах, выполнял роль и официанта, и уборщика, и хозяина. ― Бомгю! ― послышался недовольный женский голос из кухни. ― Ну то есть бомжур, мусьё ― он попытался исправиться. ― Столик на одного? ― Нет, спасибо, я только хотел узнать… Бомгю тут же поменялся в лице. ― Заказывайте или валите. ― Чего?! ― не поверил своим ушам Ёнджун. ― А мне мама с бродягами общаться не разрешает, ― Бомгю кивнул на грязную рубашку. ― Деньги показывай или зубы мне не заговаривай и от кассы отойди. ― Я тебя выдеру, засранец! ― послышалось из кухни. ― Ну мама! Ты же… ― Хорошо, хорошо! ― не дал ему договорить Ёнджун. ― Давайте мне ваши самые дорогие круассаны и холодный кофе. ― Другое дело, ― расплылся в улыбке Бомгю. ― Расплатитесь картой, сонним? Приложите сюда, пожалуйста. Так, что вы хотели узнать, сонним? ― поинтересовался Бомгю, когда оплата прошла. Ёнджун достал чеки. ― У вас когда-то был постоянный клиент, он заказывал одно и то же. ― Ну, я тогда ещё не работал. Мама! В зал вышла женщина средних лет. ― Тут… ― начал было Ёнджун. ― Да я слышала… ― Женщина, изучив чеки, покачала головой. ― Мама! ― позвала она. Из кухни показалась сморщенная старушка. ― Не помнишь такого клиента? ― мама Бомгю указала на чеки. Старушка нацепила на нос очки, висевшие до этого на цепочке. ― А как же! ― кивнула она. ― Бабуль, ― залебезил Бомгю, ― а может, ты вспомнишь, куда заначку на двести пятьдесят тысяч вон спрятала? ― Тихо! ― цыкнула на него мать. ― Громкое дело тогда было, ― вздохнула бабуля. ― Бедные девушки.

***

Остаток дня Ёнджун провёл в интернете. Он лихорадочно открывал вкладки, пробегал их по диагонали в надежде найти больше информации. Новостные сайты как один давали сухую сводку: «Арестован маньяк, убивший более десяти девушек». Ни имён, ни адресов, ни фотографий, ни подробностей дела. Тогда Ёнджун пошёл по спискам пропавших за период с конца девяностых и по начало нулевых. Сохраняя профайлы двадцатилетних девушек, подходящих под типаж, он и сам чувствовал себя маньяком, одержимым одной единственной ― музой, которая от него ускользала. Ёнджун не помнил её лица, но знал, что стоит ему увидеть нужное фото ― он узнает, почувствует вибрацию мотыльков. Но среди фотографий симпатичных девушек той самой не было. Ёнджун не замечал, как вставало солнце и как заходило за горизонт. Он отвлекался только, чтобы забрать у доставщика пиццу и кофе. Мотыльки в голове уже гудели, как огромный часовой механизм… Хотя, возможно, это кровь шумела в ушах. Ёнджун загрузил очередное фото. Выпил кофе. Выплюнул мотылька, попавшего в стакан, и закрыл глаза.

***

Он почувствовал её присутствие. Отвернулся от компьютера. Она стояла, окружённая облаком мотыльков. Без привычной игривости. В этот раз её походка была тяжела. Ёнджун встал. Она бросилась ему на шею. Поцеловала. Отчаянно. Страстно. Не как муза, как девушка. Впервые Ёнджун ощутил вес её тела. Он подхватил её бёдра и приподнял. Она обвила ногами его талию. Такая приятная земная тяжесть сковала его тело. Развернувшись, Ёнджун одной рукой сбросил клавиатуру, компьютер и весь мусор со стола и усадил туда Её. Он отстранился в очередной попытке запомнить её лицо. Она вцепилась в его спину, словно тонула. Дрожащими губами впилась в его губы. Сегодня что-то шло не так. Ёнджун ощутил вкус соли. Он с усилием оторвался от её губ. В её глазах он увидел слёзы. Мотыльки закружились быстрее. Сели на её волосы и плечи, будто хотели укрыть своими крыльями. ― Мне остановиться? ― спросил Ёнджун, опасаясь, что сделал что-то неправильное. Она замотала головой. И вновь потянулась за поцелуем. «Она уходит! ― понял Ёнджун. ― Конечно, она, наверное, должна идти дальше». Он притянул её за подбородок. Нежно поцеловал её щеки, губы. И понял, что не хочет отпускать. Не думая, что творит, он рванул платье. Словно бумага, оно треснуло пополам. Он с усилием оторвался от её губ. Впервые увидел её обнажённой беззащитной, бледной, почти прозрачной. Её белая грудь, идеально легла в руку. Девушка закусила губу, её бедра подались вперёд. Непослушными пальцами Ёнджун расстегнул пряжку ремня. Сегодня Она разрешила вести. Спустила Ёнджуна с поводка. И он сорвался. Он трахал её грубо, рвано, как животное. Цеплялся за её бедра, оставляя на них красные следы. А Она хваталась за его волосы. Зарывалась носом в его плечо. Они оба будто хотели зацепиться друг за друга, удержаться на этом незримом плане между сном и явью. Кровь в висках застучала. Ёнджун ощутил пульсацию и дрожь наслаждения. Мотыльки носились вокруг как ураган, плотным коконом окружая его и Её. ― Не уходи… ― шептал он. ― Останься, ― молил он сквозь стон. Низ живота свело приятной щекоткой, и она волной отдалась в бёдра. Ёнджун едва устоял на ногах. Он схватился за Её плечи, но в руках осталось лишь порванное платье. ― Нет… ― дрожащим голосом произнёс Ёнджун. Он было прижал платье к себе, но из его рук выпорхнула стайка голубых бабочек.

***

Ёнджун открыл глаза. Клавиатура отпечаталась на его щеке, а со стола стекали остатки разлитого кофе. Вытерев мокрые глаза, Ёнджун посмотрел на экран. Фотографию этой пропавшей сканировали неаккуратно, изображение смазалось, но в голове Ёнджуна заклекотали мотыльки. Это была та самая девушка ― Ким Суён. В статье были указаны контактные номера и имена родителей. Отыскав через страницы в соцсетях родных и знакомых девушки, Ёнджун связался с её бывшим женихом и, назвавшись журналистом, узнал историю Суён.

***

Её могилу среди одинаковых прямоугольных надгробий найти было трудно. Не зря кладбища когда-то называли городами мёртвых: тут были такие улицы и кварталы, исторический центр и свежие окраины. И всё же нашёлся камень с надписью «Ким Суён (1978–2001)». Рядом с надгробием кто-то поставил рамку с фотографией Суён. Не зная, сколько времени простояло фото, и опасаясь его повредить, Ёнджун присел на корточки и наконец увидел Суён по-настоящему. Обычный человек никогда бы не назвал её красавицей и даже поморщился бы: никаких моложавых черт, пухлых щёк и детских мешочков под глазами. Художник бы увидел в Суён естественность, благородство ― внешность, которую требуется увековечить, ибо красоту, подогнанную под стандарты, мастера не пишут. Налюбовавшись фотографией, Ёнджун вытащил из внутреннего кармана куртки коробку с кольцом и положил её на могилу Суён. ― Может быть, ты его хотела вернуть… Может, приняла меня за своего жениха, не знаю… В любом случае, мне так жаль… Не знаю, почему мне жаль… Ведь это не я с тобой сделал… Но мне так больно… Надеюсь, теперь тебе будет спокойно. Это было обручальное кольцо. Суён вот-вот должна была выйти замуж, но стала очередной жертвой. Этот психопат нападал со спины, душил девушек и спокойно шёл в кафе обеспечивать себе алиби. Вообще этот маньяк не брал «памятные предметны», и Ёнджун так и не смог понять, каким образом к нему попало кольцо Суён. Оно даже не стало уликой в деле, просто двадцать с половиной лет провалялось на дне ящика. Собираясь уходить, Ёнджун ещё раз глянул на фото Суён. Карточка была размытой, женский силуэт лишь смутно угадывался сквозь дождевые разводы. Но теперь Ёнджун так же ясно, как минуту назад, увидел лицо, усыпанное веснушками, с ямочкой на подбородке, высокими скулами, лисьими, немного асимметричными глазами. Он видел его сейчас и увидит даже через сто лет.

***

Теперь я понимаю… ― закивал ценитель прекрасного. ― Та картина и впрямь была… Кхм, претенциозной. А в этой ― страсть… ― Какие эмоции, какие черты, ― поддакивал эстет. ― Красота всё же в простоте. Она, как живая… Смотри, у меня мурашки. ― Эстет отодвинул рукав пиджака, демонстрируя ценителю вставшие дыбом волоски. ― Жаль, Чхве Ёнджун отошёл от дел. ― Да ты что? ― Ага, сказал, писать что-то ещё бессмысленно. Работает официантом в каком-то семейном ресторане. ― Ох, великие… Нам не понять. Восторженно перешёптываясь, ценитель и эстет перешли к следующему экспонату. «Незнакомка-мотылёк» воистину была достойна кисти художников эпохи Возрождения. Казалось, глаза девушки следили за каждым посетителем галереи, а вслед за последними «экземплярами» они даже немного закатились.