чуть-чуть правдивые сплетни

      Виктор Литвиненко ни за что бы не подумал, что в свои двадцать четыре года окажется а) в шкафу б) с одной из наиболее рьяно толкающихся коллег по цеху в) находясь под гильотиной немедленного обнаружения г) Архонтом враждебного государства д) или, что в тысячу раз хуже — собственным командиром.       При воплощении пункта д) в жизнь надлежало осуществить следующее: сеппуку и харакири, по примеру инадзумских товарищей.       Ну, местным уборщицам придётся потом постараться над ликвидацией подобного беспорядка, но они, в целом, смогут забрать из карманов его хладного тела несколько золотых себе на чаевые, так что совесть была его полностью спокойна: неспокойна была Наташа, которая вцепилась в его руку зубами и явно намеревалась отгрызть от неё существенный кусок. А руки, между прочим, он ещё планировал в будущем использовать — и, желательно, в первозданном их виде и без всяких модификаций.       Затылком она усиленно пыталась ударить его по челюсти, что, в принципе, было вполне ожидаемым поступком — но вот пинать его по ноге было совсем необязательно.       А еще — если она продолжит так усиленно вертеть макушкой, он явно чихнет — от пыли и лезущих в нос прядей, — и тогда все усилия по сокрытию двух будущих трупов пойдут насмарку. — Наташ, заткнись, Царицы ради, — прошипел он ей на ухо, стараясь свободной рукой одновременно защититься от тычка локтем в лицо и найти точку опоры. — Ты добиваешься того, чтобы нас вдвоём к позорному столбу привязали?       Ответом послужил втройне усиленный укус в руку, прямо между костяшками.       Сука, Наташа, где ты зубы затачивала? Иди грызи гранит науки, что ли, или вон те обсидиановые обелиски — авось, развалятся от такого напора.       Но перед этим стоит, наверное, пояснить: а как же мы докатились до жизни такой?       Всё началось с сегодняшнего подозрительного поведения лейтенанта Милюковой. Не подозрительным, оно, очевидно, быть не могло — во-первых, ему было прекрасно известно, что она сделала и даже почему, во-вторых, скиталась по углам она чрезвычайно агрессивно даже для себя, попутно проделывая всякие вызывающие маневры с бросанием на землю разных предметов и агрессивным разворотом назад в попытках выследить своего сталкера.       Он, простите, не просто так три года угробил в Академии, а потом еще три — на полигонах и разведывательных операциях в тылу и в авангарде. Явно не для того, чтобы услужливо спалиться перед одной из весьма раздражённых мадам.       Перемещения Наташи по Натлану напоминали немного хаотичное путешествие скитальца: она благополучно потратила пять часов его времени на абсолютно бестолковые гуляния туда-сюда и по кругу, завела к тому же пятизвездочному номеру на фатуйский манер, где когда-то разместила Надьен, провела экскурсию по лагерю, а потом слиняла в самый разгар битвы.       Момент был выбрал чрезвычайно удачно, поскольку именно в ту секунду ребёнок на своей модифицированной дрели, угрожающе извинившись, попытался лишить его равновесия и правой лодыжки одновременно. — Валера, у тебя лучше с детьми получается работать, разберись, — торопливо выкрикнул он, попытавшись слинять в тень. — Работать — возможно, но я не применяю насильственные методы… — Валера отвлёкся на вцепившегося в рукоятку молотобойца в зелёно-коричневых одеяниях.       Боец напыжился, ухватившись за рукоять еще сильнее.       Через две секунды боец отлетел в ближайший дуб.       Ближайший дуб ворчливо скинул на него свою листву и недовольно заскрипел ветками. — Надеюсь, он там в порядке, — Валера расстроенно почесал голову. — Я честно его только скинуть хотел, мамой клянусь.       Ребёнок спрыгнул со своего оружия массового поражения лодыжек и обернулся. — Это Витани, — прокомментировало дитя, со вздохом опираясь на свое флогистоновое чудо-устройство. — Ему не впервой. — Я рад, — чистосердечно признался Электро-молотобоец. — Извините, — сказал ребенок и принялся с утроенной силой таранить фатуйские нижние конечности.       Земля под ногами пошла круговыми трещинами, и Виктор недовольно поджал нос, поспешно телепортируясь повыше — и встретился с дружелюбными золотыми нитями, образовывавшими ровные грани полупрозрачных пластинок, послушно пропустивших его за свои пределы: уже с вершины он увидел, как тряска натлановских земель нехотя успокаивается, покрывается неоновыми всплесками, а взмах роликов, сопровождаемый пульсирующим блеском, сталкивается с посохом — не врезается, а мягко перенаправляется в сторону.       Короленко действительно лучше всех исполняет заповедный приказ — не навреди.       Опускает взгляд — Валера с Володей по поводу чего-то собачатся, а он уже и понял, отчего: гневно-яркое Пиро прошлось по спине пульсирующим ожогом, Глаз Порчи срезонировал потрескиванием — ну не им же останавливать Архонта в рукопашной.       Такой инструкции не давали.       Шилонен — точно, он помнит, её зовут Шилонен — складывает руки на груди, взмахивает хвостом, поднимая волну пыли, точно негодующая рысь, смеривает их группу безразлично-уставшим взглядом из-под полуприкрытых век и снова обнажает свой необычный клинок, по лезвию которого бьётся аквамариново-светящаяся нить.       Алексей ей отвечает такой же усталой, вымученной улыбкой, поднимает руку, и тишина на поле боя — как вынырнуть из воды после глубокого погружения — гулом трещит по перепонкам и просачивается прямо в мозг.       Временная передышка-перемирие. — Вам всё равно не удастся запустить этот механизм, — предупреждает хвостатая, заводя руку за спину и подзывая ребёнка к себе, — это бесполезная затея.       Девочка-серфингистка, сверкнув зубами, спрыгивает со своей надувной акулы — это что еще за живые матрасы для плаванья, ну вот честно, — и, помахав Коле ручкой, становится за спину своей соратницы.       Левитан, не смей — Левитан, только попробуй…       Этот коллаборационист все равно ей подмигивает и отдаёт честь — на коже у серфингистки ни одного значимого пореза, так, слегка поцарапанный бант сзади, распускающийся рваными лентами, да примятый узел наверху — его товарищ выжимает рукав костюма, очаровательно улыбаясь своей бывшей сопернице.       Тьфу на тебя, Коля, ну серьёзно. — А ну давай спускайся, — Левитан задирает голову кверху и прищуривается. — Я тебя вижу. — Неправда, — тихо отвечает он из тени. — Нихера ты не видишь, Коль. — Чувствую, — с выражением проговаривает Коля, глядя именно в то место, где он скрывается.       Один из воинов, придерживая рассеченное плечо, недовольно хмыкает в ту же сторону, и Виктор, закатив глаза, мягко спрыгивает на землю.       Они постепенно расходятся: Шилонен что-то негромко сообщает Короленко, и, несмотря на все прислушивания, ему не разобрать их краткого обмена мнениями — Алексей отвечает сдержанно и тихо, но бронзовая завеса всё ещё застилает небо над головой.       Он касается её рукой, и золотая пыльца мягко растворяется в ладони.       Красивая магия, даром, что почти не способна причинить никому вреда. Барьер Гео-заклинателей работает в зависимости от желания хозяина Глаза Порчи, и у неопытных бойцов инструкции часто путаются, из-за чего свои же носом упираются в непреодолимую преграду, которая их ещё и активно отшвыривает — барьер Короленко работает, как идеально настроенный инструмент, никогда не пропуская нот, и ни разу еще он не видел такого, чтобы у кого-то из однополчан с ним возникали проблемы.       Натлановцы расходятся, кто-то — потирая спину, кто-то — победоносно взмахивая рукой и что-то выкрикивая, в ответ на что Коля им тоже орёт что-то напоследок. — Зачем ты им крикнул «Слава Снежной!»? — спрашивает он у товарища, в ответ получая двусмысленную ухмылку. — По приколу, — Коля пожимает плечами и улыбается, кивнув головой в сторону Короленко. — Ну ты посмотри просто.       На лице у командира взвода весьма отчётливо читается «ну и дебил». — Ну, я же уже выучил, как будет «Славься, Натлан!», — добавляет Николай, пока они идут до привала, — я даже спеть уже могу, кстати, правда — без второго куплета. Там какая-то хтоническая симфония из звуков.       Виктор, не сдержавшись, фыркает. — Я тебе объясню на днях, — он опускает голову, подставляя макушку солнцу. — Только в ответ, чур, с тебя две ночи молчать. — Тебе настолько не нравится со мной разговаривать? — Левитан прижимает руку к груди и почти всхлипывает. — Не выпендривайся, прошу.       После пинка по голени Левитан успокаивается. Ну, на пару секунд хватит. — Тем более, это не разговор, а чистой воды монолог, причём ещё и в певческом виде. — Тебе настолько не нравится моё пение? — Тьфу, Коль, я серьёзно. — А я ведь первым тебе показываю.       Николай, повернувшись к нему лицом, смотрит самыми искренними и серьёзными глазами, почти не улыбаясь.       В сердце заворачивается норкой вина, примостившись у самого краешка миокарда, сдавливает своим пушистым хвостом, но разум абсолютно верно намекает: подожди еще мгновенье. — Ну ладно, — Левитан смеётся и протягивает ему раскрытую ладонь. — Второй куплет в обмен на два дня без ночных песен. Но учти — если у тебя от этого начнётся бессонница, я тебе помогать не буду.       Он пожимает ему руку, криво улыбнувшись, и проглатывает лишние слова.       Да нет, знаешь, Коль, в принципе, не так уж и плохо. Голова у меня, конечно, раскалывается после твоих песнопений, да и терпеть я не могу «Славься, Натлан», и «Журавлей» я тоже слушать не люблю, но поешь и играешь ты действительно красиво.       Это не так важно: когда он занят, копаясь в очередных бумажках, Коля всегда перебирает струны без слов, а он сам, беря небольшую передышку, обстреливает его бумажными самолётиками.       Пыль, которую пригнало к их привалу недавним сражением, все никак не уляжется: он карабкается чуть повыше, потому что оттуда открывается более широкий обзор, подкладывает ногу под ногу и, прищурившись, следит за тем, как Катерина достаёт мешочек со своими магическими травами и протягивает ладонь, на которую слетается горстка цицин — они кружат в воздухе, кажется, чуть толкаясь и пища друг на друга, а потом налетают на угощение.       Катерина коротко смеётся и свободной рукой, чуть сгибая пальцы, костяшками поглаживает свою летучую мелочь по — спине? — и Андрей, ухмыляясь, заботливо обходит её за полметра, приземляясь сбоку — Разумовский запрокидывает голову назад, подставляя ему затылок, и Крио-бомбардир что-то там колдует из своего арсенала — лёд послушно искрится в воздухе и осыпает Владимира своими снежинками. — А можно не прям в глаз, Андрей? — возмущается Разумовский, не шевелясь, и Бельской, нахмурившись, встряхивает своё ружьё, отчего из него высыпается ещё больше снежной кучи. — Вот уж спасибо, — комментирует Володя. — Зато синяку не бывать, — удовлетворённо замечает замкомзвода, хлопнув себя по колену и вспугнув навостривших перышки цицин.       Они такие хорошие.       Если задуматься, они все — и вправду хорошие.       Алексей зачитывает свои мирные, никому ничем не угрожающие нотации, Володя опять переругивается с кем попало, тоже весьма мирно, Валера полюбовно протягивает руку к цицин, и тех как ветром сдувает — Валера смотрит огорчённо, и Катя подставляет мешочек, вытряхивая буквально парочку крупинок — одна из кусачих мошек с опаской подлетает поближе и клюет свой деликатес, улепетывая обратно со скоростью света — издалека появляется Василиса, сжимающая края мантии почти у горла в стиснутых кулаках, и Катя ей что-то жизнерадостно вещает.       В настоящий момент ему кажется, что он смотрит на идиллию из-за застеклённой витрины. — А представьте, что бы было, если бы среди нас завелась крыса?       Алексей точно встречается с ним взглядом, осуждающе нахмурившись — он улыбается ему в ответ краешком рта и замечает почти незаметное покачивание головой; Василиса делает пару шагов назад и чуть сгибает шею, утыкаясь взглядом куда-то в песок; Валера глядит с интересом и непониманием, отвечая ему весьма наивные и одновременно добрые вещи; Катерина отстаивает интересы общества с упорством и рвением, всплескивая руками — Коля ничего уже не отстаивает, кроме сохранности собственной жизни, потому что за неудачно удачную шутку ему прилетает от Володи в плечо.       Они все убеждают его в обратном, и он им улыбается, кивая — да так, просто, к слову, задумался тут после одной новости — представляете, в Седьмом отряде в каком-то там лохматом году такое было, но бучу быстро замяли, честно, сам в шоке — да-да-да.       Андрей бухтит в его сторону со скрываемым неодобрением.       Конечно, Андрей, ты ведь тоже покрываешь одну крысу.       А скорее — двоих. Сколько их всего, ему неведомо, но складывается впечатление, что целых три: одна копает для Дельца, вторая — для своего Десятого отряда, а третья —       самая, пожалуй, интересная: пока часть отряда восстанавливается после схватки, она выискивает для себя полезную информацию, и ему даже немного неловко — где-то там, на задворках сознания, колется мысль о том, что поступать так не очень хорошо и не очень правильно: но принятие того, что те, против кого он играет, поступили в разы хуже, успокаивает.       Временные рамки, обозначенные ничего не подозревающей Катериной, очень хорошо складываются: почти четыре года, говорит Катерина, четыре года будет в январе, а вот Наташа пришла в первый отряд чуть раньше — скорее всего, в начале декабря или даже месяцем раньше. Они были в разных подразделениях — у него тогда еще никакой не «А» был, а «С», и своим продвижением он, увы, обязан не только личным заслугам.       Ровным счётом как и она, впрочем.       Начало декабря подозрительно хорошо ложится: он вышел на свободу, когда небо затянуло серостью окончательно, и полили визгливые, проточные дожди, застелившие всю мостовую — в родном городе была полная гололедица, и бабушка перестала выбираться на улицу — один из дней рождений он отметил за решеткой в полном одиночестве, только сам этого и не заметил из-за отсутствия календаря и сбившихся внутренних часов ввиду отсутствия любого солнца и любого циферблата — не подвезли уж, извините.       За это Десятому отряду отдельное чистосердечное спасибо.       Так вот: это ли не странно, что Наташа пришла не в период набора, а как-то опосредованно, случайно — как она вообще оказалась в Первом отряде? Пожалуй, об этом он не стал бы задумываться настолько вкрадчиво и углублённо, как и сейчас, если бы не одно «но». — Но, знаешь, меня прям пробрало чем-то дознавательским, — хмыкнула Надя, вытряхивая руку из ослабленной верёвки и сгибая-разгибая её с усилием. — Знаешь, лапуля, чем-то в духе Десятого отряда.       Он нахмурился и сомкнул пальцы на очередном узле, чуть опуская лезвие. — А объяснишь поподробнее, пожалуйста?       Надя сверкнула глазами с раскрошившейся под нижним веком подводкой. — А что мне за это будет? — Надьен, разве между друзьями бывают тайны? — она хрипло рассмеялась, запрокинув голову назад. — А если серьёзно, ничего не мешает мне оставить тебя тут ещё на несколько часов — максимально искренне скажу, что вышел безоружным, чтоб не спугнуть натлановскую детвору — а ещё лучше, покаюсь, что свалился с обрыва и где-то потерял кинжал — твоё слово против моего, Надюш, и я даже не рискну предположить, чьё окажется весомее.       Надя, тяжело улыбнувшись, задержалась на нём взглядом, помедлила и перевела его в сторону, обнажая кровью приклеившиеся к виску спутанные пряди. — Умеешь уговаривать, зайка. А пока я буду рассказывать, развяжи меня до конца.       Он не стал торопиться с этим делом.       Пожалуй, это было немилосердно и даже неправильно, но в голове голос чего-то иного был гораздо громче голоса совести.       Как бы сильно он не убеждал себя, что с того момента прошло достаточно времени для того, чтобы забыть; достаточно ночей для того, чтобы всё тысячу раз прокрутить в голове и отпустить; достаточно дней для того, чтобы в кругу друзей расслабиться и напрочь стереть прошлое — оказалось, что их не хватило, чтобы при словосочетании «Десятый отряд» у него не сводило судорогой сердце и челюсть, их не хватило для того, чтобы гнев не захлестывал горло, и их явно не хватило для прощения.       Месть — это слишком сладкое блюдо для того, чтобы его не распробовать. «Эй, — тихо подсказывает голос внутри, спотыкаясь на слове, — но ты же не можешь просто так нагадить другому человеку лишь за то, что он гипотетически был в той же структуре, которую ты так не любишь. Это же очень неправильно». «Действительно очень неправильно, — соглашается он, неторопливо делая вид, что ковыряет лезвием всё никак не поддающуюся верёвку. — Это ужасно неправильно. Поверь, я не буду делать ничего до тех пор, пока всё окончательно не узнаю». «Знаешь, она же не могла так поступить, в конце концов! Вы друг друга уже почти четыре года знаете и, слушай, ну она хоть и злая порой, но ты же знаешь, что совсем не плохая! То есть… Ну она не могла так поступить с тобой, а потом делать вид, что ничего не случилось. Я думаю, она бы извинилась…»       Хрупкий голос в голове, оступаясь, затихает и замирает.       Думаешь, что не могла? А вот мне кажется обратное. Могла. Очень даже могла.       По крайней мере, она могла назвать командира «клятвопреступником» — у него чуть глаза на лоб не полезли от таких нечестивых формулировок: и как, простите, рука вообще поднялась такие слова вычеркивать на листе после всего, что было?       В этот роковой день, ещё не подозревая о содержимом писем и готовящемся инфаркте, он приметил Костю, бродившего подле лазарета, и неторопливо приблизился. — Костя, слушай, а можешь мне помочь, пожалуйста?       Пиро-застрельщик поднял на него круглые глаза и неуверенно кивнул. «Костя, блин, тебе дослушивать просьбу надо, прежде чем соглашаться», — удручённо хмыкнул Литвиненко про себя. — «На тебе так не только воду, но и керосин возить будут». — Мне Андрей попросил передать Наташе, что какая-то там девятая? Девятка? В общем, точно не вспомню, но что-то про возращение было. Сказал, что воротилась, а что конкретно — я и не понял, — он пожал плечами и придал лицу обеспокоенное выражение, — я как ни пытался её найти, не смог, а сейчас отлучиться нужно на пару минут, а Андрей говорит, что дело отлагательств не терпит.       Он неловко почесал макушку. — Ну, как отлагательств не терпит — Андрей сказал, что по шее даст, если я всё вовремя не устрою. А мне правда кое-что нужно очень быстро уладить, личное, — он делает паузу и почти шёпотом добавляет, — там одна девушка попросила подойти сегодня.       Неловкая скошенная улыбка, и ещё нужно отвести взгляд — чуть в сторону, на мгновенье.       Костя в ответ скромно, но воодушевляюще тоже улыбается, чуть поведя плечами. — Ладно, — он податливо кивает, встряхнув алой макушкой, — я Наташу слегка побаиваюсь, но нам всё равно лучше подружиться, правда? Не то, чтобы мы не друзья, нет, я-я не об этом, просто — в общем, наладить отношения, да.       Костя взгляд отводит в сторону и смущенно ворошит чёлку. — Не бойся, — он обнадёживающе треплет его по плечу, усмехаясь. — Она не такая плохая, как кажется.       Она ещё хуже.       И стыд проходится по щекам хлёсткой пощечиной, и совесть забирается в трахею и формирует там вязкий комок: как же ему неприятно лгать в лицо, но без этого никак — без этого как-то, наверное, можно, но сложнее и затратнее, а самый простой способ, по обыкновению, одновременно и самый неприятный.       Он глазами следит за удаляющейся фигурой: Наташа уже о чём-то беседует с Колей, которому вот-вот и отчаливать в Снежную — за всем этим делом он совсем забыл попрощаться, колет в сердце вина иголкой, — она нервничает. Она на взводе. Она явно что-то скрывает.       Легкий, привычный сухой щелчок пальцами, и тень послушно обнимает его за плечи, скрывая от всего происходящего: Наташа возвращается в палатку, нервно запахивая за собой дверь; Коля пожимает плечами, оборачиваясь и скользя взглядом по пустоте, в которой Литвиненко сам только что растворился — тише, ну пожалуйста, не начинай.       Николай чуть сводит брови и отводит взгляд.       Спасибо.       Они перебрасываются парой слов, Костя что-то объясняет Пиро Агенту, склоняя голову вправо и сдержанно жестикулируя, Коля посмеивается, чуть сгибаясь и опираясь на плечо своего друга.       Веревочка внутри вьётся, тянется, но не обрывается.       Костя, как положено, троекратным неуверенным стуком по серебряно-стальной балке выбивает призывающий ритм: он дожидается, пока с жужжащим резким звуком молния палатки разъедется вниз, пока чужие ноги сделают два неосторожных шага, пока чужая рука отодвинется в более удобное место, и она сама чуть отдалится от палатки — вдох — выдох.       Его способности еще ни разу ему ни отказывали — не отказали и тогда, зашвырнув его меж двух кроватей бесшумным порывом ветра. Тень, клыкасто усмехаясь, поклонилась и удалилась, плавным жестом рассекая пространство надвое: оно сошлось в единую картину, и он обнаружил себя среди цветущего поля смятой макулатуры, бутонами проступающего сквозь пол.       Протянуть руку, заткнуть совесть — да, женская палатка, да, знаю, что очень некрасиво, да, сука, послушай меня — я не верю в то, что сказала Надя, точнее, я верю ей не полностью, доверяй, но проверяй, знаешь о таком?       А чем ты лучше, Литвиненко, скалится совесть, а ты тогда чем лучше тех, кого сам и обвиняешь?       Ничем. Правда мне дороже репутации.       Она замолкает, а он протягивает руку и, прислушиваясь так трепетно, что мышцы дрожат в натяжении, пальцами подхватывает одну из скомканных бумажек: опыт и осторожность настаивают рассмотреть её уже в безопасном месте, но он отмахивается и мягко раскрывает клочок, проглаживая его пальцами и не допуская ни единого шороха. ..в силу нежелательных связей с Архонтом вышеуказанных земель признать Первого из Одиннадцати Предвестников, Капитано, виновным в совершении государственной измены…       Дыхание прерывается, и по носовым пазухам пробивает ледяной, колкой дрожью.       Клятвопреступником? Серьёзно? «Я всё делаю правильно, — хмыкает он. — Если не сделать этого сейчас — дальше будет только хуже. Клятвопреступником, сука, додуматься надо же было. Полный пи…».       Он подхватывает ещё один пергаментный снежок, но уже не раскрывая: там, скорее всего, написано то же самое, и оно подождёт: резкое «рот закрой» разрывает тишину на части, и спину обливает морозным кипятком.       Сука.       Быстрее.       Последним беглым взглядом он выхватывает ещё недописанное, девственно ровное письмо и хватает его в руку, едва не столкнув пузырёк с чернилами, выдыхает, резко жмурится и слышит раскрывшуюся молнию.       Тень вцепляется ему когтями в плечи и скрывает от чужих глаз.       Наташа заходит в свое убежище, резко задергивая за собой полотнище брезента, очень вовремя закрывает глаза и делает шаг вперёд — один раз помолиться Царице, и…       Спина стукается о древесную кору, прокатываясь волной эхом отдающейся боли по груди.       От волнения перестарался.       От того, с каким выражением лица Наташа вышла из палатки, дыхание действительно замерло: губы сами по себе расплелись в улыбку, потому что — ну надо же, поглядите!       С какой же аппетитной ненавистью она пялится на недоведенное до конца письмо в его руках.       Кошки-мышки с разгневанной Наташей — та ещё экстремальная игра на выживание, но ему нравится, нравится — как бы сильно ей ни хотелось его убить на месте, она не сможет, потому что это слишком рискованно, потому что это слишком проблематично, потому что в глубине души — своей и её — он верит, что Наташа — своего рода — возможно — только предположительно — добрый человек.       Добрый, не способный и не наученный толково лгать, возможно, действительно стукач-предатель-дознаватель, возможно, такой человек, подобных которому он ненавидит и презирает больше всего, да и как доброта сопоставляется с такой работой: или это истории про деспотичных тиранов на месте и пушистых котят дома? — он не знает.       Он специально спросил дважды вопрос, подразумевавший один и тот же ответ: первое «нет» прозвучало гораздо натуральнее и естественней, а второе зубы свело расцветшем меж челюстей разочарованием; он почти не старался скрыть улыбки, когда она заливалась гневом и желанием хорошенько ему прописать, но сдерживалась; он хотел остановиться, когда узнал, что она никогда не видела свою собственную мать, потому что та умерла при родах — но он тоже сдержался; он хотел уже ей оскалить неприятно-тянущую злость, когда она обвинила его в том, что он — он — не ценит и не любит командира.       Она не стала противоречить его нестройно выстроенным догадкам о её прошлом, хотя при должном умении, смогла бы его переубедить и вполне себе — запутать; при должном умении она много что бы смогла сделать, и в какой-то момент текучая, проникающая в кровь жалость — или сострадание? — просили его прекратить.       Она обняла себя руками за плечи и посмотрела на него, как загнанный зверёк, защищающий своё потомство, на которое охотники нацелили ружьё — его окатило отвращением к самому себе с головы до ног, потому что — у них были не такие уж и плохие отношения, верно? Она — она тоже могла быть в сложной ситуации, а тебе прекрасно известно, что она только и хочет, что всех по-своему, криво-косо, но сберечь, и тебя, наверное, в том числе — она остро реагирует, плохо лжёт и хорошо кусается, чтобы себя защитить — она продолжает напоминать тебе кого-то, и ты не можешь отделаться от этого ощущения, хотя знаешь, что оно иллюзорно, послушай, она же —       Она работала на Десятый отряд — с вероятностью девяносто девять и девять в периоде, оставшаяся доля процента — на непредсказуемую ошибку, на тот самый счастливый-несчастливый случай, когда все совпадения звёздами на небе сошлись в ложную золотую нить — может-может-может-не-может быть, чтобы она была не из этих.       Так ведь?       Она рассказывает ему что-то сбивчивое, хаотичное, на прерывисто-иссохшем дыхании, и все голосовые связки у неё скрипят, трещат и ломаются; она садится на землю, обнимает себя, потому что никто другой здесь этого не сделает, и сердце толкает его — давай, давай, сделай это, пожалуйста, ей же плохо, ты же видишь, тебе же тоже — разум заставляет его постоять и перетерпеть, потому что в худшем случае его ожидает только худшее: они находят хрупкий компромисс.       Он пытается её развеселить и отвлечь, и она даже улыбается и даже смеётся, пусть и нервно-хриплым шелестом; он гладит её по спине, потому что не сдерживается, хоть руку и пробирает холодной дрожью до плеча — он смотрит ей в глаза и думает о том, что даже такие беззащитные в один-единственный момент люди могут быть последними негодяями.       Могут, но не обязательно же, правда? То есть — шанс, наверное, и не такой уж и высокий — не слушай — и она же искренне беспокоится за командира, хоть это ты обязан признать: она очень сильно испугалась, она очень сильно хочет его уберечь и защитить, как будто бы это ему от них надо, она просто — не слушай.       Помнишь, как тебя не хотели слушать — помнишь? Помнишь, как часы перетекали из одного в другой без чётких очертаний, как засыпать приходилось на голодный желудок на леденящем каменном полу — помнишь? Помнишь, как к тебе не проявили ни сострадания, ни понимания — помнишь?       Пусть она всего лишь одна из них, а не та самая, пусть она, возможно, всего лишь очередная шестерёнка, уже выпавшая из механизма — но ты помнишь, кто они такие, чем занимались и за что в ответе — помнишь? А своих соседей, которых редко-редко, пару раз видел, выводимых из камеры с колодками и цепью на шее, с лицом обречённого отчаяния, с сухими, без слёз, глазами, помнишь?       Помнишь, Литвиненко.       Пока он ведёт её к Стадиону, он прокручивает в голове все собранные данные, пытаясь на проекторе сознания разложить их по своим местам и связать поштучно: итак, что мы имеем — необычную дату перевода, несовпадающую с обычными датами набора, что свидетельствует об экстраординарных обстоятельствах зачисления в полк — раз; опыт работы контрразведчиком, что, по сути, подразумевает стукачество на своих же, но в разумных рамках — Царица, и никто из них бы и не подумал, что Наташа может стучать всерьёз, верно же? На деле, этот факт не был общеизвестным: никто ниже взвода «Б» об этом даже не подозревал, а вот несколько людей из «А» действительно прознали, причём, что ли, чуть ли не от самой Наташи, которая очень плохо умела предупреждать о том, что их выходки порочат репутацию Отряда — выходило на одну половину как угроза, а на вторую — как чистосердечное признание. Ну, право, этот факт никого не смущал — они ведь все такие друзья, верно, ну как же можно всерьёз заложить своего?       В-третьих, письма — нужно иметь определенную смелость, чтобы в таком тоне обращаться к самому Первому из Одиннадцати и выдвигать подобные обвинения — да как только совести хватило, вот честно? Ну, конечно, ему тоже совести на кое-что хватает, но опустим: в отрыве от всего списываем на опыт в контрразведке, но, приплюсовывая к другим доказательствам, берём и складываем в папочку.       В-четвертых, Надя. Надя была тем ещё сомнительным источником информации, да и у неё была своя, хотя бы личная выгода оклеветать своего дознавателя: это бы могло посеять смуту в их рядах и сместить фокус на внутренние разборки, однако, принимая во внимание то, что он и так был в процессе её освобождения, не проявлял никакой враждебности и не кидался угрозами отвести на народный суд, в том было мало толку. Даже если допустить подобную вероятность, отрицать иного невозможно.       То, что описала Надежда, слишком сильно походило на то, что он испытал на собственной шкуре.       Либо она была лично знакома с методиками допроса Десятого отряда и решила таким изощрённым образом подставить своего палача, либо…       М-м, mon petit nigaud, если желаешь — так и быть, расскажу тебе о своих непередаваемых ощущениях. Во-первых, легкое избиение заключенных в Снежной, конечно, повсеместно в ходу, особенно предателей — rien d’étonnant, но, пожалуй, подобное остервенение в данном вопросе… Я бы сказала, avec goût, со вкусом, mon loulou, весьма со вкусом — и мастерски, я бы сказала. На опыте, так ведь говорят? Да, на опыте, верно… Но это не главное, дорогуша, знаешь, есть другие нюансы, о которых ты, верно, желаешь услышать больше — я расскажу, а ты пока режь верёвочку, хорошо? Так вот: есть у меня одна знакомая, что там работала — дельце не из чистых, а кто из нас безгрешен? — и у них есть достаточно строгие методики, нацеленные на то, чтобы эффективно выводить подозреваемых из равновесия и — и как там они выражаются? — рас… — Раскалывать, — подсказал он, поднимая голову. — О, mon doudou, вижу, с жаргоном у тебя получше, чем с развязыванием пленников. — Есть такое, каюсь, — он криво усмехнулся и чуть склонил голову. — А у тебя, видимо, есть склонность подозревать, что людям неизвестно, как по-фонтейнски будет «дурачок».       Надьен притворно ахнула. — Ах, какой мальчик, посмотрите, — она очаровательно оскалилась, взмахом головы откинув чёлку с глаз, — я бы погладила тебя по макушке, если бы руки были свободны. — Надюш, — он улыбнулся ей в ответ. — Продолжай.       Конечно, лапочка, давай продолжим. Есть определённый протокол, которому следуют все из Десятого отряда: моя дражайшая подруга — так, не подруга, знакомая — ворчала на то, что ей выписали непомерный штраф за то, что она сбилась с ритма — или, м, как правильно? Не столь важно: ты ведь меня понял, зайка? Я что-то ухватила — знаешь, в моём положении любая информация — что лазуриты Варунада, нужно беречь — и вопросы начинались точно так же. Неприятная процедура, знаешь ли, кажется, будто тебя и вовсе не слышат — повторяют одно и то же, будто только и хотят, что услышать — — Ожидаемый ответ. — О, mon canard, а вы обладаете определенной экспертизой. Случаем, не служили же там же? — Там, где кто-то служил, я сидел, — ряд нижних зубов столкнулся с верхними с шлифующим давлением, и он вымученно улыбнулся, сдержав смешок. — Шутишь, лапуля? С уголовкой-то у нас в такие хорошие места не возьмут, — Надьен ярко улыбнулась, но губы у неё слегка дрогнули. — Шучу, конечно, Надьен, ты чего, — расслабив мимику, он спокойно изобразил на лице смущённую неловкость и для убедительности скользнул лезвием по узлу бечёвки, ослабляя его, но не до конца. — Один мой близкий друг оказался там за то, что слил личные фотки Синьоры в «Тайны Предвестников». — Матушка Царица, — хихикнула Надьен. — Quel imbécile.       Итак, это повторялось каждый день. Было, знаешь, чу-у-уточку напряжно, врагу такого — пожелаю, определённо. Ils m’ont défoncé la gueulе, то есть — досталось мне, конечно, но зла я не держу, зайчонок. Правда-правда, ха-ха. Такая доблестная преданность. В духе вашего — в духе Первого отряда. И я скажу, что плохой и хороший надзиратель из них вышел вполне недурно. Передай Андрею спасибо за ужин, было весьма вкусно! Не фонтейнские устрицы, но что поделать — я не жалуюсь. М, что бы ещё добавить? Она хорошо чередовала холодное равнодушие и такую же ледяную ненависть. Не думаю, что это придаёт ей сходства со стукачами — нет, думаю, это было лишнее… Извинись за меня перед милашкой, ладно? Скажи, что я так благодарна, что она не рассекла мне лицо ко всем ху… Да, да, что ж. Она, наверное, и вправду сдерживалась, дорогуша, иначе бы я тут сейчас не сидела. Армейские порядки… Всё, что знала, я тебе рассказала, похоже — да, было, но я могу и галлюцинации ловить, после такого-то заточения — освободи меня уже, Литвиненко. Или что тебе ещё от меня нужно?       Так вот, возвращаясь к шкафам и швабрам.       Шкаф — или, скорее, видавший виды шифоньер с перебитой полкой, которая угрожающе свисала на расстоянии невытянутой руки от его виска — это мироспасительный, чудодейственный шкаф он заприметил ещё давно.       Ему, правда, изначально казалось, что это не шифоньер, а кабинет, и полки в нём завалены всякими ссаными тряпками, битыми черепками и прочими натлановскими достопримечательностями, но в один из дней, когда он случайно задел его плечом, оказалось иначе: шкаф был пуст, а на его дне лежал то ли гобелен, то ли полотенце для рук — он не был экспертом в этом деле, да и сомнительное произведение искусства его нисколько не привлекало.       Теперь он четырежды поблагодарил Селестию, Царицу и Капитано за то, что в тот день отбил себе плечо, в которое воткнулась округлая ручка с инкрустированным в неё камешком: видно, драгоценным, поэтому рухлядь и не выбрасывали.       Наташа, крайне невовремя наступив ему на ногу, спровоцировала цепочку до большого взрыва, которая включала себя его ботинки, неосторожный шаг назад, предательски подкравшуюся швабру и непосредственное отсутствие звукоизоляции.       На выбор было три главных блюда: телепортироваться через окно и рискнуть ошибиться с дистанцией, сломав себе шею и позвоночник путём падения с высоты Стадиона; бросить Наташу на растерзание архонтовско-предвестнической судьбы, а самому мягко перелезть через подоконник и уже оттуда скрыться, или же по-дебильному пригнуть её к полу, чтобы их макушки не сияли путеводной звездой сквозь окошко, подхватить чуть ли не на руки и за три секунды успеть спрятаться в, мать его, шкафу.       Ну, был ещё четвертый вариант: тотально обосраться и продолжать лупить друг на друга изумлённые очи. Замечательная опция, разумеется, но она его не вдохновила.       Рот он закрыл ей крайне вовремя: Наташа уже готова была громко возмущаться по поводу такого похищения, и только через несколько секунд он перестал ощущать её интенсивно-возмущённое дыхание на коже, но руку всё равно не убрал — она, воспользовавшись моментом, разумеется, вцепилась в неё зубами.       А потом он почувствовал, как по груди слепо ползёт чья-то ладонь, рефлекторно отклонился, слава Царице, бесшумно стукнувшись затылком, поднял глаза вверх и увидел, как веками державшая небосвод полка угрожающе накренилась.       Он вовремя подловил съезжающую конструкцию ногой, подперев её снизу, отчего они с Наташей мягко съехали из сидячего положения в положение «если ты сейчас дернешь локтем, ты сделаешь одну порцию яичницы, и я тебе этого не прощу». — Отпфи, — шёпотом потребовала Наташа, с силой вцепившись ногтями ему в бедро. — Вообще не понимаю, что ты говоришь, — ответил он, стиснув зубы. — Молчи, Наташ, прошу, молчи, похоронить меня можно и другим способом.       Она молча кивнула головой, и он с неохотой, осторожно и постепенно убрал руку, отдаляя её ровно на то расстояние, которого хватило бы, чтобы моментально вернуть её обратно.       Раздался странный звук. — Сука, ты плюнула мне в руку, — удручённо заметил он, даже через спину Наташи чувствуя, как она улыбается.       Ни грамма благодарности.       Стук каблуков похоронным маршем о каменную плитку, отчётом часовой бомбы до полной ликвидации: мелкой тряской пробирает плечи и спину, дыхание — коротко, сдержанно, неслышно, мышцы ног сводит до нитью подрагивающего напряжения — чужая спина сворачивается перед ним в клубок, и Наташа полностью замирает.       Шаги становятся ближе, громче, через глухую плёнку из деревянной дверцы и эха от монолитных стен — отражаются и стучат по перепонкам, раз, два —       Они затихают, и всё затихает, и бедро начинает лихорадочно подёргиваться вверх, но на него мягко, но настойчиво надавливают и буквально впечатываются ладонью, неторопливо вонзая когти.       Три. — Странно, — заявляет вдумчивый женский голос. — Такое чувство, будто кто-то устроил здесь настоящий бардак. — Здесь — это?.. — уточняет у неё спокойный и низкий тон, и дышать на секунду становится свободнее — а потом сердце начинает разгоняться до стометровки, и шумит своим ритмом так сильно, что невозможно это не услышать — — Раньше, у одного из прошлых Архонтов, был малыш-юмказавр, — поясняет Мавуика, но её голос не отдаляется, будто она всё так же всматривается в развернувшийся перед ней хаос и явно о чём-то размышляет. — Её звали Нала, и она была уже взрослой, но почему-то так никогда и не выросла: технологий да и врачевательного дела тогда было недостаточно, чтобы определить причину: сейчас, думаю, это было бы связанно с перенасыщением флогистоном в детстве, который затормозил гормон роста — особенно, если малышка росла в отдалённых и малосолнечных краях. Но она очень любила своего хозяина и одновременно была большой непоседой: не отходила от него ни на шаг, жалобно кричала, когда он исчезал из виду — из-за этого и пришлось оформить такую пристройку, чтобы Нала при желании могла увидеть, как хозяин занимается важными делами, а оберегающие её помощницы могли держать её в узде в отдельной комнате. С окошком, правда, чуть не рассчитали и иногда Нала туда даже протискивалась — в память о ней оно и осталось, вместе с её комнатой.       Что ж, за свои поползновения на Архонтовскую конфиденциальность он должен поблагодарить маленького питомца одного из Архонтов — вот уж ирония судьбы, и вправду. Никогда бы не подумал, что окажется в долгу у юмказавра. — Весьма трогательная история, — и голос звучит даже с теплотой и — а-а. Да нет же. Никак он не звучит, обычно. Совершенно обычно. Тут разбросали галлюцинногенные споры. — Да, — явно с улыбкой соглашается Мавуика, и наконец её голос чуть затихает. — Я бы хотела лично с ней познакомиться.       Оставшуюся беседу почти не слышно, что заставляет его скорбно поморщиться и склонить голову, уперевшись носом в чужую макушку.       Он не выдерживает и чихает.       Твою ж —       Тишина, изолированная и лишённая даже дыхания, дымкой подрагивает в воздухе, но равномерный шум голосов — чаще, одного голоса — не прерывается и течёт своей бурной рукой вдаль — он расслабляется, подтягивает рукой затёкшую ногу и выжидает дальше.       Наташа неистово ёрзает.       Своё немое возмущение он выражает тычком в плечо, получает ответный — локтем в бок, посерьёзнее, она сильно откидывает голову назад и, по ощущениям, в полной темноте пытается встретиться с ним взглядом.       Сердце зачем-то решает ускориться, и его, наверное, на таком расстоянии точно можно почувствовать — её пальцы нащупывают его волосы, сползают на лоб, и он рефлекторно хмурится, но голову не отдёргивает — в этом есть что-то интригующее и заставляющее каждый второй удар отбиваться в груди тяжелее и глуше.       Наташа с силой тянет его за ухо.       Он закатывает глаза и, изловчившись, пинает её коленом по голени.       Они выползают-выкатываются из укрытия, выдержав ещё несколько десятков минут после того, как стройная мелодия из двух нот чужих шагов удаляется, и дверь хлопает — тишина между ними хрупкая, как оконный иней, и вязкая, как липовый мёд одновременно — затекает в горло и забивает его напрочь.       Они встречаются взглядом, молча; облегченно синхронно выдыхают и хрупко, неуверенно смеются, снова от нервов — перебрасываются парой замечаний и подколов о том, кто во всём виноват и на чьей всё это совести — Наташа вопросительно изучает его армейскую форму на уровне груди, по ощущениям, видимо, догадавшись, что там что-то спрятано. — А что ты сделала тогда, кстати? — любопытствует он, поправляя неестественно тусклый Глаз Порчи.       Наташа скашивает взгляд в сторону, кривит улыбку на одну сторону и неохотно бурчит: — Заглушила элементальную ауру. Больше можешь не спрашивать — учить не буду.       Он приподнимает брови, усмехается и склоняет голову в знак признательности.       Обратно они возвращаются тем же путём, но на сей раз Наташа принимает его помощь с меньшим сопротивлением и старается не смотреть вниз, пока ноги неторопливо переступают по узкому бордюру, окольцевавшему стены. — Ну и что бы вы без меня делали, лейтенант Милюкова, — заявляет он ей на спуске, и Наташа пропиливает в нём дырку своим скептицизмом во взгляде. — Даже не знаю, — выдавливает она, отворачиваясь. — Жила бы спокойней.       Пятно солнца красным апельсином аляповато торчит на необыкновенно-синем небе, будто капля краски, опрометчиво оброненная на завершённый холст. Гряда танцующих огоньков в жаровнях проводят искрящуюся линию вдоль дороги, но им не по пути: им суждено спуститься вниз, к речным порогам, подбирая подол плаща или мантии, перебраться по бугорками выступающим камням, балансируя руками — птицы над головой сойдутся клином и оповестят о их прибытии нестройным кличем.       Он задирает взгляд наверх, и чёрная стрелочка пропечатывается на зрачках.       Птицы похожи на ласточек, хотя для них уже, пожалуй, поздновато: к концу сентября все должны были уже вернуться на юг. — Похожи на ласточек, — дублирует его мысли Наташин голос, и он задумывается: может, она не шутила. Может, и вправду читает мысли.       Коли так, Наташ, расскажи мне, что я на самом деле думаю — я и сам, говоря откровенно, этого не знаю.       Он переступает на ещё один булыжник, и серебристо-чешуйчатый окунь чуть подпрыгивает в водной глади, виляя хвостом и устремляясь к речным истокам, подальше от назойливого людского присутствия. — Ласточки улетают на юг раньше, — сдержанно комментирует он, не оборачиваясь. — Я один раз на это спорил.       Ну, почти на это, если быть детальным.       Ласточки были теми редкими птицами, что ему по-настоящему приглянулись: сизопёрые голуби не внушали ему особого благоговения своим выклянчиванием провианта, а пружинистые воробушки часто не переживали холодные зимы. Он несколько раз видел на улицах, близ решётчатых стоков, их растерзанные тельца: раскуроченные ребрышки торчали наружу, обнажая белёсо-желтоватые кости и заметенные снегом и гнилью внутренности, покрытые чем-то, похожим на зубной налёт. То ли кошки растерзали, то ли угодили под карету — мало ли; он поспешно отворачивался, не столько потому, что зрелище было, мягко говоря, тошнотворным, а скорее — близкое свидетельство того, что в один прекрасный момент мы все неизбежно умрём, и мы не можем знать наверняка, случится ли это завтра, послезавтра, через пять лет или через десять — всегда хочется верить, что это наступит где-то в далёком от нас и недосягаемом будущем, которое, увы, не может не случиться.       Можно верить в древних богов или поклоняться духам, можно восхвалять Архонтов или молиться Селестии, но никто из них не даёт гарантий вечной жизни. Да и бессмертие — так уж ли оно хорошо, на самом-то деле? Наверное, не познав его самостоятельно, что вряд ли ему пророчено, он никогда не сможет полностью правдиво ответить на этот вопрос. — Ма, — протяжно тянет он, вскарабкиваясь на кресло и с трудом водружая на колени книгу размером с собственную голову и весом, наверное, в две его руки: это какая-то фундаментальная энциклопедия, в которой полным-полно извилистых и красноречивых слов, которые он читает, почти не сбиваясь на слоги. — А что такое проклятие бессмертия?       Мама отрывает взгляд от своего журнала: на нём пёстрые картинки каких-то графиков и линий переплетаются, складываясь в замудрённый орнамент.       Она нежно улыбается. — Такое состояние, когда человек не может умереть, даже когда он этого желает, — мамина улыбка становится тоньше, а её глаза — печальнее. — Но это такие, взрослые темы, Витюш, может, почитаем про интересные вещи из нашего мира? Всякие разные штуки: элементальные монументы, артерии, Электро-феи — тут столько всего интересного!       Мама взмахивает журналом в воздухе и наклоняется к нему, сползая с кресла так, что её пушистые тапочки почти-почти достают до ножек кресла, где он сидит. — Не-а, — протестует Витя, насупившись. — Я про это уже читал. Туфта. Почему проклятие, мамуль? Разве не круто жить вечно? — Витя, — укоризненно замечает мама, мягко сдвигая брови чуть ниже. — Будь осторожнее со словами. Будешь говорить, не подумав, на эмоциях — когда-нибудь можешь об этом пожалеть, поэтому будь осторожен и береги себя, солнышко. А проклятие потому и проклятие, что в какой-то момент — не знаю, Витюш, в какой — людям, может быть, становится скучно жить? Ты уже всё испробовал, всё сделал, достиг всего, чего хотел, и тебе хочется только покоя. — Но это же не главная причина, правда? — он елозит на мягкой подушке, выглядывая из-за твёрдого переплёта так, чтобы маму было полностью видно. — Не главная, — мама слабо вздыхает и глазами скользит по их мягкому ковру, наталкиваясь на клочок шерсти — подарок Дуськи — и смятый фантик от вафельной конфеты — это презент от Крис! Точно не от него! Вафельные конфеты — отстой. Слишком сладко. — Когда ты живёшь вечно, ты неизбежно переживёшь всех, кто тебе дорог, Витюш. Это очень грустная тема, поэтому, может, и вправду поговорим чуть позже?       Опять «когда вырастешь». Да он уже вырос! Он в школу ходит.       Даже сам. Иногда. Ну один раз было.       Он интенсивно размахивает головой влево-вправо, и чёлка залезает в нос, отчего он чихает. — Жизнь не всегда добра к нам, солнышко, — мамин голос удручённый и обиженный, и эту жизнь он бы побил, если бы было можно, — я думаю, что в целом — в целом — она не относится к нам ни со злом, ни с добром. Она даёт нам возможность делать выбор самостоятельно. Кому-то приходится пройти через многое, чтобы получить то, что ты уже имеешь сейчас, а тебе может предстоять много испытаний для того, чтобы достичь тех высот, на которых кто-то находился изначально. Мы не можем изменить саму суть мира, но мы можем изменить наш мир — тот, что тебя окружает. Будь добр к миру не для того, чтобы он повернулся к тебе лицом — я думаю…       Мама затихает и быстро-быстро моргает. — Если мы все в один день возьмём и постараемся сделать что-то доброе для случайного человека, мы сделаем доброе и для нас самих. А представляешь, что бы было, если бы все так поступили?       Мир бы стал лучше, правда, мама? Знаешь — знаешь… Ты всегда предупреждала, что такие идеи — идеал, что он не воплотим в жизнь, что он недосягаем для нас и невозможен, но каждый раз, когда ты говорила об этом, я видел, что ты до последнего своего вздоха будешь верить в то, что это возможно.       И ещё, знаешь — я правда старался следовать этому. Так же наивно, как и ты, я думал, что такой мир я смогу для тебя построить.       И больше всего, знаешь, больше всего на свете меня раздражает только одна вещь — я знаю, что этому не бывать, как и ты, я знаю, что у меня не получится, я знаю, что шанс, наверное, один на миллион, и я продолжаю ошибаться и совершать поступки, о которых я бы тебе всё равно рассказал, но за которые мне было бы стыдно: и знаешь —       в один прекрасный день я хочу привести тебя в тот мир, где ты всегда будешь улыбаться. — Ну, было бы здорово? — он облизывает нос и им же шмыгает, отталкиваясь ногами и забираясь глубже в кресло. — Но причём тут бессмертие? — Мне страшно, что, если бы я жила вечно, то могла бы успеть разочароваться в том, во что верю. То, что было для меня ценностью, стало бы пустым звуком, то, что я любила, меня бы покинуло, то, что я защищала бы, я бы потеряла, — мама сглатывает и снова широко улыбается. — Но это самый крайний сценарий, Витюш. Я говорю так не для того, чтобы ты настраивался на худшее — всегда верь в лучшее, даже когда это очень сложно сделать: переживание плохого не изменит твоих ощущений, если оно наступит. Верить в лучшее нужно всегда, но готовиться к другим вариантам — тоже. — Я бы хотел, чтобы ты жила вечно, — вскользь замечает он, опуская взгляд. — Как бы я тебя ни любила, солнышко, — а я тебя очень люблю, — я бы не пожелала тебе такой участи. Проживи свою долгую жизнь и проживи её счастливо — и когда придёт время сделать выбор, сделай тот, о котором не будешь жалеть.       Потом мама подошла его крепко обнять и растрепать волосы, потормошить за нос и поцеловать в лоб — у неё были теплые руки, а он продолжал думать о том, что не хочет, чтобы она умирала.       У мамы скоро был день рождения: она праздновала их в кругу семьи, и иногда приводила домой подружек, которые чересчур агрессивно реагировали на его появление — он старался прятаться по углам, чтобы тётя Лена не хватала его за бока и не усаживала себе на колени, говоря, что у него очень красивый цвет глаз, и она сделает из него модель.       Тётя Лена, я никогда не хотел быть моделью, хотелось вопить ему, но предприимчивая женщина затыкала ему рот куском булки и звонко смеялась.       Тётя Лена была ужасна.       Иногда к маме приходил и тот её друг-ветеринар, с цветами, и очень внимательно слушал маму, не отрывая от неё взгляда.       Она весело и свободно смеялась в его присутствии. — Нам не нужен второй отец, — кисло замечала Кристина, закатывая глаза при виде мужских ботинок в прихожей. — Ну да, первый был отстойный, — добавляла Валя, нанося на губы прозрачный блеск и прищуриваясь в зеркало. — Но надо же дотянуть до пятого, правда? — Я не переживу столько мужчин в доме, — фыркала Кристина, ставя руки в боки. — Вон эта мелочь летучая уже сколько шороху наводит. — Ты сама шорох наводишь, — возмущался Витя, тыкая её в бедро палочкой, принесённой со двора. Палка была крутая, крепкая и с таким изгибом, что он планировал сделать из неё рогатку и пуляться в сестёр из окна (палку сломали через десять минут после первой попытки). — Я знаю, что ты гуляешь с мальчиками. — Дурак, — шипела Кристина, присаживаясь и закрывая ему рот рукой. — Это мои друзья. — Сама дура. — Противный. — Злюка! — Вонючка. — Пф, — фыркнул Витя. — Я только из ванной.       Валя угомонила их, заведя разговор о подарке: она купила маме сборник её любимых журналов за прошлый год, который она пропустила из-за того, что на работе вечно ставили поздние смены и киоски к времени её возвращения уже закрывались: к тому же, вроде как в этих экземплярах было что-то такое, что их все раскупили, но в маминых журналах было только много странных графиков и куча непонятного, сложного текста. Странные взрослые.       Валя похвасталась тем, что сама заработала на подарок деньги, раздавая листовки, помогая старшеклассникам с контрольными и беря на дом какую-то непонятную мутную работу, где она складывала листы бумаги в конверты и что-то на них подписывала, просиживая так часы до полуночи; ещё Валя помогла с переводом какому-то местному магазинчику, планировавшему открыть филиал в Ли Юэ — в общем, Валя была молодец и гордилась собой.       Кристина сказала, что купит маме новые серебряные серьги с кор-ляписом, и они вдвоем с Валей ужаснулись, поперхнулись, подавились и воззрились на сестру в ужасе. — Да где ты такие деньги найдёшь, — Валя упёрла руки в боки и сильно нахмурилась. — Не смей воровать. — Я?! Ворую? — оскорбилась до глубины души Кристина. — Да ты, блин, как вообще такое сказать могла? — А откуда ты деньги возьмешь на кор-ляпис? Это дорогое удовольствие! — Мне подарят, — пожав плечами, хитро заявила Крис. — Меня друг познакомил с одним богатым товарищем. Он сам захотел мне их подарить.       Валя посерела. — Это что ты делала такое, что тебе кор-ляпис подарить решили? — Э-эй! — глаза у Кристины ужасно расширились, и она обиженно надула губы. — Угомонись, сис, я просто с ним поболтала о его какой-то дикой затее: он путешественник, бывал в Инадзуме, и там какие-то гонки жуков. Ну хрень полнейшая, его, естественно, никто и не слушал, а я сидела и рот вовремя открывала. Потом поспрашивала, где ещё бывал, что видел, грустно повздыхала, что сама миру не видела, да и красот разных тоже, вот он и пообещал мне навалить сувениров. А я сказала, что уши у меня ещё не проколоты, и если серьги будут, то такое воспоминание останется: сколько ни буду надевать, век его добрым словом вспоминать буду. А ты пять месяцев горбатилась, лохушка. Учись!       Рот у Вали обрисовал искривившуюся букву «О», и Кристина, хлопнув её по плечу, сказала что-то ещё в адрес мужского пола и маминых будущих мужей и удалилась. — Шибанутая, — высказалась Валя.       Он был с ней очень согласен.       Но назрела проблема: нужно было что-то делать, и он вряд ли был способен развести кого-то на драгоценные украшения, а на работу, как он ни просил Валю, его не взяли. Она только надула щёки, потопталась на месте и попросила его разобрать свою комнату, но не лезть в личные вещи (ага, конечно) — и разложить тетради в каком-то особом порядке, который учитывал бы предмет, год обучения и степень заполненности: а если где в тетрадках остались свободные страницы, то их вырвать и сложить в стопочку для черновиков. Проверить все пузырьки с чернилами, не засохли ли, но ничего не пролить, иначе она его за уши оттаскает; посмотреть, не пропала ли где косметика — он весь обчихался от этих отдушек; а еще найти один серый носок с красным бантиком, по возможности.       Он выполнил всю свою работу, и Валя дала ему несколько монет, которых хватило бы на то, чтобы купить какое-нибудь угощение в кондитерских — мамину любимую ромовую бабу и даже коробку засахаренных фруктово-мармеладных конфет с мягкой начинкой в придачу или — о! о, можно было купить вишнёвый мармелад в шоколаде, а оставшиеся деньги потратить на…       Это была глупая затея, но, наверное, она взбрела ему в голову случайно, и он так же случайно ей последовал.       За пару дней до маминого дня рождения к ним вновь заглянула Галка, затоптав всю прихожую пылью и прицепившимся к ботинку чеком из магазина. — Я принесла, — гордо заявила Галка с порога, протягивая ему маленькую коробочку.       Он, скривившись, взял коробочку в руки и, повертев, обнаружил на ней кое-как присобаченный алый бант, съезжавший набок так, будто хотел поскорее покинуть границы взора Селестии и смыться в унитаз. — Ну ты вообще упаковывать не умеешь. А что там? — Не твоё дело, — хмыкнула Галка, пытаясь дотянуться петелькой куртки до вешалки. — У тебя не получится, — равнодушно заметил он.       Галка злобно на него зыркнула, согнула колени, подпрыгнула, стукнулась головой о крючок, издала короткое «уй-» и присела, закрыв затылок руками.       Куртка, зацепившаяся за капюшон, свисала сверху, глядя на свою хозяйку удручённо. — Вот и получилось, — прошипела Галка, шмыгая носом. — Ага, круть, — сдержанно прокомментировал он, закатив глаза.       Ладно, круть.       Он помялся, переступив с ноги на ногу: может, её пришибло, и нужно звать взрослых, а дома никого нет: бабушка вышла за продуктами, мама на работе, сёстры — на учёбе, он — отлынивает приболел, но вроде как череп Галки был сделан из цельнометаллического сплава и не пострадал, в отличие от её мозга. Ну, мозг пострадал-то уже давно, так что можно было не париться. — А у тебя открытка-то есть? — полюбопытствовал он, разглядывая недовольно сверкнувшую глазами гостью.       Она похлопала ресницами. — Открытка? — Ну да, — он пожал плечами. — Бумажка, на которой ты пишешь всякие пожелания. Красивая такая. — А, — коротко откликнулась Галка, погрустнев.       Она что, не знает, что такое открытка? Ну и деревня. — Пошли вместе сделаем, — предложил он, убирая руку за спину и взгляд переводя куда-то в сторону кухни. — Я хотел купить, но подумал, что будет лучше что-нибудь придумать самому. — Денег у тебя нет — покупать че-то. — Есть. — Ага-ага.       У него БЫЛИ деньги. Он их сам ЗАРАБОТАЛ. Он, вообще-то, перебрал двадцать семь склянок и ещё Царица знает сколько бутылёчков, потому что косметикой Вали пользовалась чуть ли не вся семья, и работа эта была пыльная, с тяжелыми условиями, угрожающими жизни. Это был подвиг, вообще-то. А носок! Он носок нашёл!       Он предложил Галке чай, получил в ответ буркающее согласие, отправился на кухню, залез на табуретку, пока никто не видел, достал коробку с чаем и даже вытрусил оставшееся печенье, уничтоженное Кристиной на две трети. Жадина-говядина, а не сестра, чесслово. Потом он отвёл Галку в свою комнату, поспешно пнув отчего-то оказавшиеся на полу штаны (с подтяжками… мама, ну почему с подтяжками…) в угол, скинув на них портфель, лежавший на диване: Галка, сложив ноги бабочкой, попялила на его передвижения в поисках кисточек и карандашей: когда он удостоверился, что на месте было всё, кроме главного — бумаги, он посоветовал ей сидеть тихо, не лезть в его личные вещи и пошёл опустошать комнату Вали.       Комната Вали была опустошена с успехом, поэтому он вернулся с красивыми, жемчужно-белыми, пористыми листами, которых бы хватило на тот случай, если Галка всё, разумеется, испортит; изложил ей план боевых действий и, уловив в её глазах проблеск сознания, принялся за работу.       Пыхтели они часа два, разбив прямоугольник на две сферы влияния: справа он обрисовывал яркими цветами всё то, что у него ассоциировалось с мамой, оставляя место для подписи, а Галка воротила что-то своё в своём углу, пообещав, что всё обязательно будет гармонировать.       Галка не знала слова «гармонировать». Он сам его недавно выучил. Она сказала «всё будет путём, не ссы». — У тебя тут солнце кривое, — заявила Галка, отодвигая его руку. — Оно не кривое, оно реалистичное, — фыркнул Витя, продолжая замалёвывать пространство внутри накаляканного круга цыплячье-жёлтым карандашом. — Кривое, — продолжала настаивать девочка. — И ты такое своей маме дарить будешь? — У тебя вообще дом покосился! — Он не покосился! Это у тебя глаза косые. — Ага, — обиженно пробурчал Витя, притягивая лист поближе к себе и вызывая шумное негодование у своей коллеги по цеху. — Линейку как возьму и проверю. — Ну и бери. То же мне, архихитектор. — Архитектор! — подловил её Витя, задирая нос. — Правильно говорить: архитектор. — Ага, я знаю, — поспешно сморщилась Галка, закатывая глаза. — Но ты не архитектор. Ты архихитектор. — Да ты… Ты даже в школу не ходишь! — победоносно заявил Витя, отрываясь от открытки и заинтересованно изучая реакцию своего оппонента. — И чё в этом плохого? — парировала Галка, поворачиваясь к нему с серьёзным лицом.       Действительно.       Они продолжили закрашивать пустое пространство молча, периодически устраивая микро-драку за аквамариновый карандаш и чудом не расплескав воду из кружки. План был такой: нарисовать карандашом контур, за который он, между прочим, НЕ ВЫШЕЛ!!! , а потом развести восковой пигмент ближе к центру. Этой мудрости научила его Валя, но он был не уверен, что запомнил её наставления в правильном порядке: возможно, замазывать нужно было по центру, а только потом выводить границы кисточкой…       В общем, это было вообще неважно. Он-то делал всё в любом случае правильно. Мешала только Галка, причём не только воду в кружке — она ещё и ему мешала творить на полную катушку, влезая со своими замечаниями.       Солнце, во-первых, не было кривым, во-вторых, кривым был её домик, в-третьих, он обиделся. — Я только ради природоведения в школу бы ходила, — тихо пробормотала Галка, вяло проводя ластиком по краям вырисованной ею же крыши. — Я про окружающий мир мало знаю. Животные всякие там. Птицы. — А, — глубокомысленно прокомментировал Витя, ставя руки на пол и уставившись в потолок. — Ну, у нас уже были уроки. Э-э, в общем, я сам не очень много из этой всей… Флоры. Да, из флоры я мало что знаю, но… У нас есть заполярные совы! Они смешно ухают, если вечером поздно ближе к лесу подойти, в город они заглядывают мало, но я один раз такую видел! Я хотел забрать домой, но мама сказала, что нельзя. И еще есть снежные лисицы, у них мордашки смешные, и шерстка к зиме белеет прям. И медведи есть. Много разных. Заяц-беляк, лебедь-кликун и еще — о, о, снегири. Ну снегирей ты точно видела — пухлые такие, с алой грудкой.       На этом его запас познаний иссяк. Витя где-то еще отдалённо слышал про косулю и оленят, но немного запутался в том, были ли это разные животные или попросту разные названия одного и того же существа — а еще ведь были белки-ледовки и норки-светицы, но этих двоих он приписал в разряд мифических существ и решил зря не распространяться.       А то еще придут за ним ночью.       Галка молчала, то ли не впечатлившись глубиной его познаний, то ли ещё по какой-то надуманной девчачьей причине, и он решил предпринять кардинальные меры. — У меня ещё и атлас есть, — похвастался он, поспешно поднимаясь в сторону шкафа — спасибо маме за то, что энциклопедия стояла на нижней полке и ему не пришлось позорно вставать на табуретку.       Он гордо предоставил в руки Галке это сокровище.       Она, кивнув, приняла книгу из его рук и, отодвинувшись от стола, разложила её на коленях — ещё минут пять молчала, аккуратно и неторопливо перелистывая страницы. — Это ласточки, — пояснил Витя, заметив, что она задержалась на одной из картинок: может, не могла правильно прочитать слово? Он-то мог! И мог ей с этим помочь. И похвастаться. В общем, сплошные плюсы. — Угу, — только и сказала на это Галка. — Мама говорила, что если они сплетут своё гнездо в твоём доме — это хороший знак, — его познания в очередной раз не произвели на гостью ни малейшего эффекта. — У нас они только весной бывают у Кольского моста, мне сестра рассказывала. Маленькие такие. Тоже на тебя похожи. — Я выше тебя, — безразлично откликнулась она, подергивая носом. — Это пока что. — Посмотрим. — Вот и посмотрим. — Ыргх, — хотел было сказать Витя, но удержался. Галку этим вряд ли переубедишь. Она вообще непробиваемая, как местный ледяной волк — сколько её не корми, она все равно в ответ с насмешкой смотрит.       Поэтому вместо этого он изрек: — Если хочешь, забирай домой, там почитаешь.       Галка замерла, до конца не перевернув страницу, и подняла на него свою воронью макушку.       Глаза у неё были тёмные, но то ли свет так лёг, то ли ему показалось — они стали чуть светлее. — Да не надо, — хмыкнула Галка после секунды размышлений. — У меня дома тоже таких полно. — Ага-ага, — заметил Витя, но осёкся: мама говорила, чтобы он не затрагивал эту тему, потому что Галка, по всей видимости, жила не в самом лучшем месте — в настолько плохом, что там не варили манную кашу! Даже с комочками! Это полный беспредел и настоящее преступление.       Ему Галку становилось в такие моменты даже жалко, хотя почему-то на это слово она всегда говорила «в попе у пчёлки». Вначале он не видел смысла в этом выражении, пока не добрался до этого самого атласа и не раскрыл для себя страшную тайну. — Мы можем сходить посмотреть через две недели. Там как раз у них уже гнёзда есть, а потом у них и дети будут.       Галка, сдвинув брови, посмотрела на него с сомнением. — А вот и увидишь! — настоял на своём Витя. — Спорим? — Ну давай поспорим, — неожиданно легко согласилась Галка, опираясь на руки и смотря на него с прищуром, хитро и вызывающе. — Что, как обычно, на щелбан? Лоб береги, а то он у тебя постоянно красный будет. — А вот и неправда. Ты тоже два раза проиграла! — А ты — двадцать два. — Двадцать один! — А будет двадцать два. Я уже посчитала.       Галка надменно задрала нос.       Витя постарался не пыхтеть от переполнявшего его возмущения. Она неправильно считала. Она вообще, наверное, не умела считать. Она же в школу не ходит, откуда ей знать, как считать! Вообще-то! — А не на щелбан! — сориентировался он, складывая руки на груди. — Это несерьёзно. — А что тогда серьёзно? Подзатыльник? — Галка подозрительно ухмыльнулась. — Это даже не позорно. У тебя все наказания больнючие, но нестыдные, — с видом знающего человека пояснил Витя, назидательно повертев пальцем в воздухе, как бабушка. — О-о, — изрекла его противница, видимо, на сей раз осознавшая масштабы его изобретательности. — Тогда пинок под зад. — Ну это уже слишком. — Зассал. — Эй! — Ладно-ладно, — стушевалась Галка и подтянула к себе колени чуть ближе. — Только тёте Ане не говори, ладно? Она расстроится. — Ладно, — со вздохом согласился Витя. — Но тогда мы спорим на… На… На поцелуй.       Это было самым постыдным способом унизить соперника из всех, что он знал. По крайней мере, старшие мальчишки во дворе часто бросали своим одноклассницам такие вызовы — те, краснея и отмахиваясь, быстро сливались со спора — а значит, и Галка сейчас поступит так же, и он будет победоносно над ней смеяться.       Так-то. — Ладно, — сказала Галка.       О.       О-о.       О?! — На поцелуй, — повторил Витя, усиленно поморгав. — Ну, на поцелуй, понимаешь. — Понимаю, — спокойно кивнула Галка. — Ты хоть знаешь, что это такое? — Ну, да. Двое людей стоят близко к друг другу, а потом наклоняют голову и делают вот так губы- — Э-э, не продолжай, я понял, — торопливо замахал руками Витя, сдерживая внутреннее «фу». — Понабралась же. И ты прям поспоришь? Прям готова? — Ага. А что такого-то? — Ничего, — буркнул Витя, отворачиваясь. — Давай открытку доделаем, а то мама скоро вернётся.       Когда она придёт с работы, нужно будет спросить, почему у него что-то такое лёгкое и одновременно тянущее где-то в груди — заразился, что ли, чем-то от этой беспредельщицы, которая по улице таскается, ночью ещё, к тому же!       Что-то воздушное и очень быстро растекающееся к самим ключицам, аж до шеи — и от него, кажется, чуть-чуть, чуть-чуть жарко.       Кажется, простудился.       Когда она уходила, он перед ей то, что купил всем на сэкономленные деньги: маленький брелок с пятнисто-полосатой трёхцветной кошкой, похожей на Дуську. — Я всем такие купил, — поспешно заявил он, почёсывая макушку. — Бабушке, маме, и даже этим двум каракатицам. Типа, знаешь…       Ну, на ключи? У нас всех есть ключи от дома — ты тоже можешь взять одну пару. Мы тут всегда тебе… Рады.       Впервые тогда, кажется, Галка посмотрела на него как-то очень открыто, и ему даже показалось, что она вот-вот расплачется.       Ну это был бред полнейший и галлюцинации от того, что он надышался акварелью и её присутствием: Галка не плакала, не выражала нормально благодарности и, в конце концов, однажды не вернулась в их дом. — Поспорил? — внезапно уточняет Наташа, вырывая его из гнетуще-тёплых воспоминаний.       Они почти пересекли реку, и её голос звучит как-то неестественно: чуть глухо и неровно, будто с больничной койки.       Он оборачивается. — Ну да, поспорил, лейтенант Милюкова. Дело у меня такое любимое есть — с людьми спорить.       Она даже не закатывает глаза, а всего лишь, не отводя взгляда, останавливается на мгновение, и он с недоумением смотрит — тебе руку подать, что ли?       Много хочешь, Наташ — я не знаю, можешь ли ты с уверенностью брать мою руку в качестве опоры. Я сам не знаю, могу ли я тебе её протянуть. — А ты помнишь, на что ты поспорил? — Наташа наконец размораживается и спрыгивает на берег, разгладив края мантии и вновь поднимая на него очень непривычно искренне-заинтересованно-испуганный взгляд.       Наташа не умеет притворятся нормально, и он это знает.       Ей это вправду интересно, потому что — не слушай. Таких совпадений не бывает, такими людьми не становятся — не слушай, ты один раз уже поверил, и где ты сейчас, — не слушай.       Не лги хотя бы самому себе. — Вполне, — он чуть дёргает плечами и морщится. — Но это была дурацкая затея. Я, кстати, проиграл — и до сих пор должен. — А я слышала, что Пиро Агенты всегда возвращают свои долги, — Наташа скользяще усмехается и опускает взгляд в землю. — М-м, верно, — он кивает, поворотом головы указывая ей в сторону лагеря. — Она умерла, возвращать некому.       Наташа, помедлив, тоже кивнула ему в ответ, пробормотала скомканное соболезную и больше не задавала ему лишних вопросов: и славно.       Правда, славно.       Он с облегчением выдохнул, когда они наконец добрались до лагеря: с плеч сползла-спала накопленная усталость и нервное напряжение, и дышать под сумеречно покрытым небосводом было свободнее и легче, и воздух пропитывал лёгкие, как спиртом пропитывают раны для дезинфекции, и грудная клетка поднималась охотнее и бодрее, расправляя несуществующие крылья у лопаток, и огрызок луны на звёздном полотне смотрел на них умиротворённо и спокойно. — Я пойду, — коротко отчиталась Наташа, не задирая на него голову — изучающе проскользнула взглядом по протоптанной тропе, распрямила спину с характерным хрустом позвоночника и тоже выдохнула — коротко и устало. — Удачи, — невпопад пожелал он ей. Между безразличным «иди» и молчанием, между «тебе не стыдно» и «мне жаль и не хочется верить, но я знаю, что это так» — безграничная-безнадёжная пропасть, в которую грех спускаться без страховки.       На сухой хруст травы он поворачивает голову, и звук идёт со стороны госпиталя, а к ним идёт Короленко, видимо, выговор сделать за очередную позднюю явку.       Ладно, это быстро закончится: можно будет слегка покаяться, а — а. Нужно рассказать Короленко о Наде, только делать ли это прямо сейчас — сильно зависит от того, будет ли Алексей о чём-то спрашивать, потому что подзывать его в сторону или задерживаться после короткой переклички будет сильно палевно: Наташа уж точно сообразит, о чём он возжелал подискутировать в столь поздний час с командиром взвода.       А может, — он скашивает взгляд на неизменно неприветливое, изнурённое, как ему кажется, выражение лица, — может, она сама ему скажет. Возьмет за плечи, посмотрит прямо в глаза, смело и нагло выскажет всё, что думает по поводу всяких проходимцев, стерв и сук Первого отряда.       В любом случае… — За идиота или слабоумного?       А? Что, прости, повтори, Алексей — Виктор рефлекторно дергано улыбается, а потом сводит брови к переносице. — Прости, Короленко? — переспрашивает он, резко дернув плечами. — Я пропустил часть невербального диалога? — Я спросил: вы меня за идиота или слабоумного держите?       Ладонь сама рвётся прикрыть рот ко всем чертям, чтобы не выдать изумление и толику испуга: да ну.       Да ну нет.       Да ну нахер.       Его будто метелью прямо в лицо ошпарило, отчего мимика тянется неконтролируемо сменяться: от подергивания нижнего века до искривлённой усмешки набекрень, всё нервно-импульсное, почти хаотичное, и он прикладывает немалые усилия, чтобы держать себя в руках.       Может быть, Короленко разозлился — а он разозлился, и это, сука, не сулит абсолютно ничего хорошего, — из-за того, что они — м-м? — скажем, задержались? Полнейшая херня, им сейчас вставят по самые гланды, и от этого позвоночник растягивает вверх и ввысь неприятным покалыванием.       Он готов поспорить на свою жизнь, что Короленко знает о том, что они устроили. И дело вряд ли в сегодняшнем рандеву на полях Стадиона — отнюдь.       Короленко знает, что они натворили.       Твою мать. — О чём ты, Алексей? — голос у Наташи хмурый и тяжелый, будто чем-то придавленный: она складывает руки на груди, обхватывая локти и с сомнением прищуривается. — О том, что вы сделали с Надей, — коротко отвечает Алексей, слабо улыбнувшись.       Самое время прикрыть глаза, чтобы перестать лицезреть эту угрожающую рожу.       И заодно смириться с судьбой.       Нет, очевидно, ничего такого уж страшного в мимике командира взвода нет: почти ничем не отличается от обычного выговора, кроме как взглядом — он такой уже видел, и он такой уже испытывал, и нихера хорошего из этого не выйдет, и ещё — и ещё да, Короленко явно знает, кто Надя такая, а ещё он явно её покрывает, потому что логическая цепочка такова: единственный, кто мог бы заложить их Короленко одновременно и единственный, кто — кроме них двоих, справедливо осужденных — знает об истинной сущности Нади.       Точнее, нет, он ошибается: есть еще один человек, но он бы так поступать не стал.       Андрей Бельской отправил их на казнь. Замечательно. — А что конкретно мы сделали, Алексей? Я её уже сколько — неделю там не видел? — Неделю не видел, и устроил мне небольшой перфоманс прямо в лечебнице.       Непроизвольно и прямо в лицо он ему не улыбается — почти скалится. — Ну ты же не сразу догадался, правда, Алексей? — Старший лейтенант Короленко, — холодно поправляет его Гео-заклинатель. — Или командир взвода. Нет, не сразу. — Иначе сразу бы намекнул, — заключает он и без того очевидную мысль. — Так что я сделал? — Отпустил лейтенанта Надьен Фобуа, — ни разу ни дрогнувшим голосом констатирует Короленко, заводя руки за спину. — Так что плохого я сделал, Короленко? — Старший лейтенант Короленко. Несоблюдение воинского устава карается двумя внеочередными нарядами в случае, когда нарушение уставных правил между военнослужащими является умышленным деянием, сопровождающимся агрессией, — Алексей морщится и чуть поворачивает голову, моментально возвращаясь к нему взглядом. — Ноль агрессии, старший лейтенант Короленко. Благодарю за то, что освежили шестую статью Дисциплинарного устава в моей девичьей памяти.       Алексей на секунду закрывает глаза и коротко выдыхает. — Лейтенант Литвиненко, мне досконально неизвестно, что именно плохого вы сделали. Это и предстоит выяснить.       Интересно нынче девки пляшут. Получается, ему — дисциплинарное взыскание, а им — погладить по головке? Чудная тактика, Короленко, воистину чудная — на ночь глядя чертовски не хочется раскланиваться по поводу того, какие у него взаимоотношения с Десятым отрядом и почему он тут вообще намешан, до тошноты не хочется распинаться по поводу мотива своих действий — Короленко скрывает достаточно, а ему непозволительно.       Надо — правда надо успокоиться и не провоцировать лишний раз: само получается и тянет изнутри съязвить, пусть это и трижды усугубит ситуацию — Короленко столько раз закрывал глаза на происходящее, что ему уже начало казаться, что в этой снежайской рулетке нет ни одного патрона.       Что ж, излишняя самонадеянность и вправду сносит голову с плеч. — Принято, старший лейтенант Короленко, — спокойно отвечает он, и выражение лица у Алексея на секунду смягчается.       С ним даже толком не поругаешься. — Лейтенант Милюкова, — внезапно переключается командир взвода, вздыхая со звенящей свинцовой тяжестью. — Пройдёмте.       Наташа принимает свой приговор без лишних пререканий: медленно кивает и, опустив взгляд, вышагивает вслед за удаляющейся фигурой Короленко, не проронив ни одного слова.       Это любопытный поворот событий и не менее любопытный совместный расстрел: что ж, умирать в компании всяко веселее, чем поодиночке.       Он криво усмехается, языком проводит по нижним зубам справа и, поджав губы, идёт вслед за ними.       Полусонная ночная тишина окутывает его за плечи, предлагая свалить от проблем куда подальше, но Литвиненко отнекивается: не до тебя сейчас, дорогая, спасибо за всю помощь, но тут уж я как-то сам: она сухим скрипом подошвы армейских ботинок по истрескавшейся земле шуршит и удаляется.       Короленко заводит их в отдельную палатку — она пустует с самого начала их визита, и изначально, кажется, задумывалась как переговорная на тот случай, если в Натлан направят других делегатов или же нация возжелает испросить мира: там стоит такой одинокий и такой мерзкий деревянный стол, что поперек горла норовит встрять клубок из тошноты и омерзения.       Фу. Допросы. — Расскажите мне, что произошло с Надьен Фобуа в последний день, когда её видели, — начинает Короленко, кивком указывая им на два стула, стыдливо спрятавшихся у самых углов тента.       Он вышагивает к ним и подхватывает один рукой, а второй накидывает на предплечье через изголовье и, не встречаясь взглядом с Наташей, ставит их оба на приличествующем для них расстоянии. — Вы меня спрашиваете, товарищ старший лейтенант? — безразлично интересуется Виктор у Короленко, закидывая ногу на ногу.       Алексей хмурится и отвечает не сразу, первые слова явно проглатывая: ну раз тебе так дискомфортна подобная роль, то и не надевай на себя такую маску. У нас, знаешь ли, тут эксперты в дознавательском деле в пределах досягаемости. — Вам это известно, лейтенант Литвиненко? — Не-а.       Матушка-Царица, как же приятно от чужого раздражения — почти до еле сдерживаемого смеха приятно. Взглядом Короленко ему шею пропиливает насквозь, и почему-то под челюстью отдаёт леденящим холодом, как от давно остывшего металла. — В ночь своего исчезновения Надьен Фобуа — несколькими часами ранее — собирала свидетельства для своего изначального нанимателя. Данные свидетельства могли и опорочили бы честь того подразделения, к которому она прикреплена официально. Лейтенант Фобуа была задержана за нарушение, предусмотренное частью первой статьи 283 Воинского кодекса Снежной.       М-м, какой вычесанный и отшлифованный ответ: прямо-таки амброзия на уши и мёд на душу, Наташ, какая радость.       Часто такое говорила, правда? — Лейтенант Милюкова, вы осознаете, что осуществленное задержание противоречило официальным рамкам, установленным законом? — Семеро, да прекратите вы этот фарс, ну серьёзно, и ты, Алексей, в особенности: ну давай, что там? Два-три дополнительных дежурства? Отстранение от задания? Перевод в подвзвод ниже рангом — а это уже не тебе лично решать, тут нужно ходатайство, да и набрать выговоров нужно чуть побольше, чем он сам имеет: правда, если Короленко как-нибудь прознает, что он в личных досье копался, вместе с содеянным сегодня накапает ровно на исключение из списка служащих подзвода «А».       Значит, такова судьба — точнее, хер там. Не знает ничего Алексей про то, где и когда он копался, и никогда не узнает.       Даже забавно, что личного дела Короленко там не было — до мурашек интересно, что бы там было написано. — Я знаю, — на выдохе Наташа кивает и жмурится, устраиваясь на жёстком сидении с безупречной выдержкой в осанке, — однако, принимая ввиду нынешние обстоятельства…       Короленко приподнимает ладонь, останавливая её жестом, и тянется ладонью к очкам, дужкой зацепленным за воротник. — Я думаю, будет эффективнее, если мы будем избегать излишней официальности, соблюдая рамки приличия, — Алексей сгибает шею, проводит ладонью от глаз до лба и, расправляя плечи, смотрит на них так устало, что ему даже искренне его жалко и искренне хочется ерепениться чуть поменьше. — На- Лейтенант Милюкова, расскажите мне, что вы сделали после того, как вы узнали о совершенном деянии. — Мне доложили о совершенном деянии, — поправляет его Наташа, чуть задрав подбородок. — Если говорить прямо, но в рамках приличия, товарищ старший лейтенант, то мне передали полномочия провести допрос подозреваемого. Указом это не возбраняется. — Бить подозреваемых по лицу указом тоже не возбраняется?       Короленко переводит на него изумлённый взгляд, а потом возвращает его к Наташе, изгибая бровь в вопрошающем негодовании. — Никто не «бил подозреваемого по лицу», — холод в голосе Наташи почти что осязаемый, почти что пробивает его по костям. — Тогда как у неё на лице оказались следы травм? — Вероятно, в приступе нервного помешательства сама нанесла себе ущерб, — Наташа пожимает плечами. — Ударилась головой о стену.       Охренеть нагло. У него сейчас челюсть отвиснет от такого уровня нахальства и смелости. — Билась головой о стену, — убито повторяет Короленко. — Билась головой о стену, Наташа…       Наташа чуть ли не сворачивает себе шею в резком повороте лица. — Ну да, билась головой о стену. А что вы предполагаете, товарищ старший лейтенант, разговаривать с подозреваемыми елейным голоском? — она пародирует свое описание на конце фразы. — Миловаться-любоваться? Серьёзно, Алексей? Да ты хоть сам представляешь, что она могла передать Дельцу и что из этого могло выйти? Или ты не в курсе, что у нас тут происходит?       Резкий хлопок ладони по столу бьет по ушам. — Я же вас попросил, — тихо и почти безэмоционально говорит Короленко. — Мы всё очень поняли, товарищ старший лейтенант, — Виктор предупредительно задирает руки над головой, поворачивая их ладонями к Алексею. — Следовать рамкам приличий. Уяснили. Так точно. — Прошу прощения, — выцедила Наташа, издавая сдавленный звук, будто шерстью поперхнувшаяся кошка. — Я имею в виду, что для получения достоверной информации пришлось прибегнуть к ряду средств, не ставящих жизнь лейтенанта Фобуа под угрозу. — Ну, Слава Царице, что мне труп не пришлось вывозить, верно? — с леденящей усмешкой иронизирует Короленко, откидываясь на спинку стула и проводя ладонями по лицу. — Лейтенант Милюкова, вы допрашивали лейтенанта Фобуа, и к каким же выводам вы пришли? — Данная особа, — Наташа делает язвительный выпад интонацией, не сдерживаясь, — докладывает конфиденциальную информацию Дельцу, предположительно, за деньги. — Ну не совсем за деньги, — перебивает её Виктор, наклоняясь всем телом чуть ближе к столу. — За откуп, я бы сказал. Возвращение долга? — Это существенно меняет дело? — На корню, Наташ, — он разводит руками, возвращая их в полумолитвенный жест. — Надьен Фобуа — настоящая мученица.       Она ему щас в рожу плюнет. — Допустим, — со вздохом Короленко кивает и медленно, ступенчато и сбивчиво выдыхает, закрывая глаза на пару мгновений. — С какой целью вы держали лейтенанта Фобуа в заключении? — Не вся информация была получена. Вдобавок, данная особа выражала угрозу по отношению к будущей миссии, поэтому любая возможность её побега должна была быть пресечена на корню. Кроме того, срок допустимого заключения не является превышенным. — Не является, — угрюмо согласился с ней Короленко. — Но избиение — это немного другое дело. — Замнём, — коротко вставляет Наташа. — Конечно, мы всё замнём, — усмехаясь, кивает Короленко. — Всё-всё замнем. У нас же тут такие правила. — А у нас тут не такие правила? Товарищ старший лейтенант.       Короленко переводит на него взгляд, тяжело опуская брови, один уголок рта у него растягивается в одну сторону и тут же ныряет обратно. — Я, конечно, всё понимаю, но зачем ты её спрашиваешь, если сам покрываешь двойного агента?       Ему на деле неизвестно: ему просто неприятны однотипные допросы, осточертев уже до белого каления; ему не нравится, когда люди обмениваются взаимным обманом, настолько откровенным, что подставьте ему ведёрко, потому что сейчас стошнит; ему хочется, чтобы весь фокус внимания был на нём и хочется ещё немного повыпендриваться — ну, а что, такое тоже может быть? — или он помнит, как Наташа присела, обхватив себя за колени и — и да, сука, ну не нравится ему, когда люди чувствуют себя грустно.       Это какая-то хроническая болезнь, и она, сука, не лечится, как ты её не выправляй. Наверное, даже последнему врагу он подставит щёку после того, как трижды даст ему по роже перед этим. Наверное, в этом весь он. — Гипотетического будущего двойного агента, — поправляет его Короленко, отводя взгляд. — Двойного агента?! — Наташа откидывается на стуле так, что ножки проезжаются визгливым скрипом по земле. — Ну так и знала, твою ж мать. А этот ублюдок оказался прав. — Миледи, — возмущённо тянет он, нахмурившись. — Комплименты можно доносить в более изящной форме. — Доволен? — сухо уточняет Милюкова. — Охренеть как, Наташ.       Короленко наблюдает за их перепалкой, стянув улыбку в ровную линию. — Закончили? — Я ещё нет, если честно. — Потерпишь.       Он почти поперхнулся. — То есть ты знал, Алексей, — угрожающе тянет Наташа, пиля Короленко взором. — Не знал, — поправляет её командир взвода. — Подозревал. Данные контрразведки передавали о подозрительных перемещениях лейтенанта Фобуа во время стажировки в Четвертом отряде — оттуда и стало известно. Никаких особенных доказательств на руках не было, но на всякий случай… — Вы сливали ей дезинфу, — с удовлетворённой улыбкой замечает Литвиненко, руки закидывая за шею и хорошенько проминая позвонки. — Не допускали к особо секретной информации, — перефразирует его Короленко, наконец надевая очки одним легким движением — кстати, смотрятся неплохо. — Это была лишь гипотеза, поэтому распространять её публично — не лучшее решение. — А почему решили сейчас поделиться, товарищ старший лейтенант? — любопытствует Наташа, изгибая улыбку вправо. — А осталось, что скрывать? — мрачно парировал Короленко.       Ещё как осталось. — В общем и целом, мы выжидали подходящий момент. Вы его, признаться честно, немного испортили.       Наташа закатила глаза, и он этот жест за ней повторил. — Но больше меня интересует другое. Про «временное заключение» мне было и вправду известно до этого, правда, некоторые нюансы были опущены, — Короленко кидает на Наташу косой взгляд, неодобрительно качая головой. — Лейтенант Литвиненко.       Сквозь зубы и широкую улыбку полушёпотом он откликается — так точно, старший лейтенант Короленко? — Расскажите мне, что вы сделали с лейтенантом Фобуа. — Ну, раз она не появилась в лагере с криками «Караул! Убивают!» — отпустил, вестимо? — Детальнее. — Со всем присущим мне благородством я, расхаживая по чудесным долинам Натлана, наткнулся на одну презабавнейшую пещерку… — Два одиночных ночных дежурства. — Я случайно нашёл Надьен и освободил её на все четыре стороны.       По соседству раздаётся звучное цоканье языком. — Это всё? — Почти. Знаете, товарищ старший лейтенант, простите за лирическое отступление, но я был уверен, что после пережитого лейтенант Фобуа вряд ли загорится желанием возвращаться в Первый отряд. Такие обвинения да такое отношение впридачу — кхм, имею в виду плачевное состояние психики и самостоятельно наносимые себе телесные повреждения, — ставили под сомнение вероятность вербовки двойного агента. Поэтому я постарался эту проблему исправить.       Из-под стекла очков на него посмотрели крайне вопросительно, приподняв брови и кивком намекая продолжить.       Виктор сложил руки на стол, переплетая пальцы в замок, и довольно улыбнулся. — Я сказал ей, что у меня есть компромат на Девятого из Одиннадцати, и если она захочет его получить, ей стоит вернуться.       Наташа не сдержала негодующе-удивлённого «что, бл…?», а Короленко, метнув в неё осуждающий взгляд, опустил глаза, что-то выискивая на поверхности стола, а потом вновь поднял голову. — Достаточно смелый ход, лейтенант Литвиненко. — Правда? Чрезмерно благодарен. Вдобавок, я выразил ей всесторонние надежды от лица всего отряда, добавив, что никто явно не будет её винить, при таких-то условиях, — он склонил голову в сторону своей соседки, усмехаясь ещё шире, — а то, что было — так, эксцесс, издержка производственного процесса. Ну и намекнул, что без неё Марине будет очень грустно — они ведь две лучшие подружки, вряд ли подобная связь была обоснована исключительно деловыми интересами и канет в никуда только из-за одной, пусть и очень неприятной, склочки. В общих чертах: я пообещал ей, что если она вернётся, то мы предоставим ей защиту и разберём её случай с максимально возможными смягчающими обстоятельствами. Ей всё равно некуда возвращаться: Делец явно понял, что своё задание она провалила, потому что данные ей брать больше неоткуда. Дорога у неё одна — скитаться, пока не прибьют по-хорошему — или вернуться сюда по-плохому. — Почему по-плохому? — уточняет Короленко, внимательно всматриваясь в его лицо. — Условия не выглядят плачевными. — Да потому что во всём, кроме дружбы с Мариной, я наврал, Короленко. Какой, мать его, компромат на Панталоне? Я вам кто, всевидящее око?       Тишиной, повисшей после его слов, можно будет подслащать чай. — Тогда зачем ты это сделал? — интересуется Короленко, складывая ладони треугольником перед собой. — Неужели…       Он кивает. — Абсолютно верно. Вернётся — и посадим её, согласно протоколу. Без биения головой о стену.       Наташа тихо смеётся. — Да ты больной, знаешь.       Он поворачивается к ней лицом и широко улыбается. — А что такого, Наташенька? Сплавим её в Десятый отряд, и никто никогда ничего не узнает.       Краем глаза он замечает, как Короленко напряжённо переводит взгляд с одного на другую, с каждой секундой всё больше опуская брови и поджимая губы в удивлённо-огорчённом изгибе. — Ну а что, Алексей? Ты и вправду думаешь, что после такого можно будет что-то исправить?       Короленко ему не отвечает, медленно качая головой и опираясь подбородком на стиснутые костяшки пальцев. — Я думаю, что если предоставить протекторат — да, двойного агента мы не получим, но из неё вышла достойная оперативница, и… — Да ты святой, Алексей, — Наташа издаёт короткий, но переливчатый и достаточно громкий смешок, попутно проводя ладонью по затылку.       Короленко качает головой. — Погоди.       Вот сука. — Я понимаю логику твоих рассуждений, но я не вижу мотива, — Короленко клонит голову к плечу и внимательно рассматривает его лицо. — Зачем ты вообще её отпустил, если хочешь того же исхода, что и лейтенант Милюкова? — Из вредности? Так, напакостить, — он улыбается, но губы растягиваются неохотно и напряжно, являя свету кривую пародию. — На меня похоже, разве не так? — Не так, — спокойно отвечает Короленко, поправив очки. — Лейтенант Литвиненко, вы действительно можете проявить некоторые… противоречивые качества, однако устраивать диверсии в подобном масштабе — не очень на вас похоже.       Спина выпрямляется, ладонь скользит по колену и бедру и обратно почти механически.       Было бы у него время, он бы придумал легенду получше — кто ж знал, что Короленко явится из госпиталя для того, чтобы надавать им взашей. — Для того, чтобы показаться милосерднее остальных. Я сразу начал её развязывать, чисто на рефлексе — свои же, старший лейтенант, как иначе — а когда разобрался, было уже поздно. Один бы я её вверх по склону не дотащил, а если бы отправился за помощью — она бы уже развязалась самостоятельно, и след бы её простыл. А ещё мне бы не поверили, возможно: я же не в курсе был, что вам известно, соответственно, тут моё слово против её — и Андрея, возможно. Подставлять свою шкуру таким образом мне не хотелось, а вот выгодные связи заиметь представилось вполне возможным. Может, с чем-нибудь и поможет в будущем, по старой-то дружбе.       Он усмехнулся и постарался выдержать зрительный контакт: Алексей от него глаз не отрывал, фиксируя каждое микродвижение лицевых мышц — вряд ли Короленко эксперт в этой теме, да и вообще всё это — фикция, за исключением совсем уж отпетых лопухов, которые толком эмоции свои скрывать не умеют, да и для точной экспертизы никакой интуиции недостаточно. Шестое чувство может и, в ряде случаев, безусловно подсказывает тебе правильный ответ, но что от него толку — без вещественных доказательств-то?       Что случилось между ним и Надьен, не знает никто, кроме двоих. Такого числа уже достаточно для распространения секрета, однако же, Фобуа не здесь.       Здесь только он, и только его слова — то, из чего можно делать какие-либо выводы.       Короленко размыкает руки из замка, но продолжает придерживать одной ладонью — другую, выпрямляется, наконец отводит от него взгляд и утыкается им в разделяющее их пространство.       Не хватает только тиканья часов для пущей атмосферности. — Вы отстранены от выполнения миссии на две недели. Гауптвахты, разумеется, в полевых условиях, да ещё и с половым разделением, я не придумаю, но через несколько дней я уведомлю вас о наказании. Можете сдать форму и переодеться в гражданское.       что?       Нормально же общались, Алексей.       А, точно.       Это не Алексей — это старший лейтенант Короленко. — У меня нет с собой гражданского, — парирует Наташа, складывая руки на груди. — Не переодевайся, — пожимает плечами Короленко. — Найду — переоденешься.       Шах и мат, конечно. — У меня тоже нет гражданского, — добавляет он, складывая руки в карман. — Украли. — Моё возьмешь, — безэмоционально констатирует Короленко.       За «мне штаны будут маленькими» его не то, что из подвзвода — его из Первого отряда вышвырнут. — Вы угробили мне двойного агента, — мрачно дополняет Короленко, не поднимая на них взгляд. — Один поставил личные интересы превыше общественных, вторая превысила границы служебных полномочий. Вы правда ждёте, что я вас помилую?       Если честно, то да.       Они вдвоём действительно очень наглые.       Да и вообще сам виноват.       (Ладно, перед Алексеем на самом деле стыдно. Он не сдержался и нарочно его выводил из себя, потому что втайне очень любопытно, до каких границ простирается его самообладание — завидное, правда, такому только поучиться; Наташа тоже дров подкинула в их всеобщий костёр для сожжения Гео-ведьм и их скоропостижно скончавшегося терпения, долгих лет ему жизни; да и напортачили они сильно. Правда, а где Андрей, и ему прилетело ли? Иначе получается нечестно. Вопиющая несправедливость).       Прости, Алексей, правда.       Он хочет это сказать, но момент неподходящий — Наташа словно статуя, безразлично ожидает момента откланяться, да и он сам кое в чём ещё повинен, поэтому искренним быть до конца не получится.       Короленко отмахивается от них ладонью, указывая на выход. — Он не в порядке, — сдержанно комментирует Виктор в лениво вслушивающуюся пустоту. — Он не в порядке, — кивает Наташа, обхватывая себя за плечи.       Ни сказав больше ни единого слова, они расходятся по палаткам.

Звёзды, глядя со своих затемнённых окон, печально мигают, провожая их силуэты в ночную тьму.

─────── ⊹⊱✿⊰⊹ ───────

— Послушай моё предложение внимательно, — Виктор Литвиненко убирает руки от верёвки и прокручивает лезвие между пальцев, ловко ухватываясь за рукоять. — Я могу либо освободить тебя, либо привести обратно в лагерь, на верный суд. — Замечательно, котёночек, — мурчит-шипит Надежда, поглядывая на него прищуренными глазами. — Что ты от меня хочешь? — Абсолютно ничего особенного, mon cher, — он мягко улыбается, возвращая клинок в ножны. — Только договориться.       Он проходится неторопливо и вальяжно к связанной оперативнице и присаживается перед ней на корточки. — Ты упомянула, что у тебя есть знакомая из Десятого отряда. Мне нужна кое-какая информация.       Надьен издаёт короткий смешок и расплывается в улыбке. — За двести тысяч моры — уговор.       Он сдержанно, но удовлетворённо смеётся. — Есть предложение получше.       Она вопросительно вскидывает брови, и Литвиненко выдерживает паузу, вытягивая интригу нить за нитью. — Я уяснил, что у тебя есть кое-какие тёрки с Дельцом — а тебе стоит уяснить, что без протектората тебе гнить на ближайшем безымянном кладбище. И я тебе даже не угрожаю — напротив, я предлагаю тебе взаимовыгодный обмен.       Рот выправляется в дружелюбную улыбку. — Мне нужны сведения о девушке, ростом примерно 170-180 сантиметров, служившей в Десятом отряде до ноября — нет, давай скажем, октября — декабря XXX года. Предположительно, брюнетка, но на цвете волос особо внимание не заостряй. Надеюсь, у них нет большой текучки. — Разве что в морг, — хмыкает Надьен. — Допустим. В чём моя выгода? — Я дам тебе некоторые сведения, которые помогут тебе с твоим положением. Кое-какой компромат, мягко выражаясь. — У тебя не может быть компромата на него. — Проверь.       Надьен выдерживает долгий зрительный контакт и, вновь прищурившись, усмехается. — И кто ты такой, Литвиненко, раз раздобыл такое золото?       Он благодарно кивает. — Всего лишь журналист.       Она глухо смеётся, сглатывая в промежутке то ли сгусток крови, то ли мокроту — хотя вряд ли в таком климате можно было простудиться. Однако, сырость пещеры — — Допустим. Что-нибудь ещё? — Много хочешь. — За Десятый отряд мало хотеть нельзя. — Могу помочь тебе с восстановлением. — И как? Убедишь всех, что злостная злодейка Наташа меня оклеветала? — Может быть, и так.       Надьен смеётся на этот раз во весь голос, запрокидывая голову назад. — Да ты тварь — со всем уважением, Литвиненко. С величайшим почтением.       Он, улыбаясь, лишь наклоняет голову вправо.       Может быть, и так. — Хорошо, — хрипло подтверждает она, прикрывая глаза. — Коля будет в Снежной недели на две-три, ты доберёшься до Нод-Края в течение двух-трех суток, и не надо мне заливать про затекшие ноги. Отправь оттуда весточку своей подруге, а она пусть направит письмо мне — в отделении его передадут Левитану. Только пусть подписывается Валей. — Твоя жена? — Сестра. — М. Она в курсе, какой у неё брат? — Самый лучший?       Она соглашается очередным смешком, выплевывая на землю сгусток крови — он наконец разрезает верёвки, и Фобуа с наслаждением вытягивается.       Смотреть на то, как у неё затекли мышцы, больно. — Ну, я побежала, зайка. Но перед этим — скажи мне, чего касается твой компромат? — Его дочери, — он не отвечает моментально, но и не медлит слишком долго: исключительно концентрированная и разумная временная дистанция. — Тебе понравится. — Хорошо, — с наигранной нежностью отвечает оперативница и разворачивается к выходу. — И ещё кое-что.       Она показывает ему лицо в три четверти, вскидывая одну бровь. — Ты ведь умеешь раскапывать личные дела?