Cor meum: opprimere te vivere

Каждый из нас понимает в других только те чувства, на которые способен сам.

— Андре Жид

      Чонгук обожает смотреть на звёзды: они следят за ним откуда-то сверху и кажутся такими малютками, красиво мерцают и складываются в разнообразные созвездия. Он не особо знает их названия, но точно помнит, что где-то там есть созвездие Мирам — мама рассказала. Она любит это имя, любит называть его так, а однажды вспомнила о том, что и на звёздном полотне есть напоминание о нём, тогда Чонгук сидел в её объятиях и внимательно слушал, мечтая найти это созвездие на небе. А потом мама всё больше стала погружаться в работу, чтобы они с Йесо ни в чём не нуждались. Он скучает по тем беззаботным вечерам, когда она приходила с работы не такая уставшая. Ему больно видеть любимую маму такой, но поделать Чонгук ничего не может.       Сейчас мама снова на работе, а сестрёнка спит в своей комнате, поэтому он решил выбраться на крышу — то место, где видно абсолютно всё: реки столпотворений людей и автомобильные потоки; высотки, отражающие закатные солнечные лучи — ночью здесь абсолютно прекрасно выглядят звёзды. Последний этаж за спиной, и перед ним открывается любимый вид. Он набирает полную воздуха грудь и ступает через порог, закрывая за собой дверь, ведущую сюда. Высоко над головой парят птицы, а вдали огромное Солнце пристально следит за городом. Он подходит к ограждению и прикрывает глаза, наслаждаясь сочетанием музыки в наушнике с шумом города. Симфония звуков прекрасна. Даже сквозь закрытые веки он чувствует яркий свет, из-за которого всё же ему приходится их открыть. Он щурится, пытаясь всмотреться в большой оранжевый круг за горизонтом. В левом наушнике на полную громкость играет «Believer», полюбившаяся за такое короткое время, пока правый болтается на ветру. Прохладный вечерний ветерок приятно обдувает оголённую кожу, которую не скрывают рукава свободной футболки. Завтра он пожалеет о том, что оделся так легко, если проснётся с соплями и першащим горлом, но сейчас он наслаждается красотой момента.       С крыши их дома, кажется, виден весь Пусан — такой цветущий и приятно пахнущий по весне, город живой, и люди в нём практически ничем не отличаются от пчёл — труженики. В свои шестнадцать он только со стороны наблюдает за тем, каково это — быть взрослым: постоянная спешка, работа-дом-работа, никакого лишнего времени. Чонгук смотрит на маму и удивляется, как та всё успевает, когда ему часов в сутках не хватает, чтобы выучить уроки, сделать домашние дела и оставить время на себя. Держаться на плаву ему помогает лишь музыка, поэтому новый альбом Imagine Dragons пришёлся как нельзя кстати.       Солнце медленно забирает за собой весь дневной свет, прощаясь с местными жителями, и в городе потихоньку начинают загораться фонари и вывески, пестрящие разными цветами. Чонгук отвлекается от разглядывания пейзажа только тогда, когда чувствует, что провод его наушников шевелится сильнее, чем мог бы раскачаться из-за порыва ветра. Обернувшись, он видит красивый профиль с тёмными, разлетающимися на ветру волосами. У него на повторе стоит «Believer» — Чонгук следит за реакцией парня напротив и не может понять: нравится или нет? Прекрасно знает, что они оба являются фанатами группы, и почти стопроцентно уверен, что нравится, но наушники и красивый вид создают более интимную атмосферу, чем когда они вместе слушали другие песни на колонке во дворе.       Сердце юного мальчишки трепещет от романтичности момента. Он смотрит в глаза напротив, их взгляды сталкиваются, и Чонгуку ужасно хочется отвернуться, но он продолжает рассматривать красивые глубокие радужки с пушистыми ресницами и видит, что их обладатель также за ним наблюдает. Ему кажется, что красивее людей он в жизни не видел: его друг, почти брат, хоть и не кровный, — самый красивый из всех. Возможно, в нём играет детская инфантильность, он слишком близко к сердцу принимает свою симпатию, а может, это настоящие чувства, которые зарождаются в нём впервые. Первая влюблённость. Что, если это она? Мысль пугает, но он безоговорочно доверяет Тэхёну, рассказывает почти всё, что гложет душу, и об этом промолчать не сможет. Может только оттянуть время.       Чонгук в глазах того видит своё отражение и блеск мерцающего города. Неимоверно красиво. Красивее звёзд. Он почти решился, думает, что готов… готов рассказать о чувствах, но как же тут начать, когда к симфонии звуков присоединяется любимый голос:       — Let the bullets fly, let them rain, — тихо подпевает Тэхён.       Взгляд того устремлён далеко за горизонт, а волосы разлетаются на ветру, завораживая Чонгука ещё больше.       — Ты красивый, — это вырывается случайно, он совсем не то хотел сказать. Бросив испуганный взгляд на Тэхёна, Чонгук видит, как тот на несколько секунд замолкает, уголки его губ дёргаются вверх, и он поворачивается к юноше:       — Ты тоже.       Чонгук улыбается, думает, что это та самая вежливость, когда отвечаешь комплиментом на комплимент, и Тэхён, он уверен, не понял, какое значение имеют его слова. От этого неприятно, но он продолжает смотреть на парня блестящими, полными чувств глазами.       — Ты не понял, Тэхён, — он мотает головой. — Ты очень красивый, — наблюдая за реакцией друга, думает, говорить или нет. Но Тэхён ничего не делает, молчит, стоит всё так же, смотрит прямо в душу, будто уже сам догадался о его секрете. Терять нечего, и Чонгук наконец решается: — Ты нравишься мне.       Собственные слова отдаются эхом в голове, а сердце пропускает удар. Тэхён стоит, кажется, в ступоре. Чонгук ждёт, что тот хоть что-то скажет: ответит взаимностью или пошлёт куда подальше, но он молчит, и от этого только хуже. Ощущение, будто его осуждают за неподвластные сердцу чувства.       Спустя пару минут молчания Чонгук совсем теряется, отворачивается обратно к уже почти полностью зашедшему солнцу, думает о том, что зря всё-таки рассказал. В попытке удержать свою глупую симпатию он совсем позабыл об их дружбе, которую, кажется, только что перечеркнул своими словами. Он хотел тихо извиниться, уйти, оставить наушники здесь, потому что просто не осмелится попросить их обратно, но его опередили. Холодные пальцы коснулись подбородка, повернув к себе, — Чонгук не успел посчитать и секунды, как почувствовал чужие губы на своих. Глаза распахнулись в удивлении: парень не понимал, что происходит, осознал только тогда, когда Тэхён углубил поцелуй, коснулся не только его губ, но и хрупкого юношеского сердца.       Солнце окончательно зашло за горизонт — город погрузился во тьму. Они целуются на крыше дома двадцать третьего апреля с любимой песней, соединившей их души, в наушниках. Момент, до безумия прекрасный, навсегда останется в воспоминаниях Чонгука.       Тэхён отстраняется медленно, в глазах Чонгука тот выглядит красиво даже в темноте ночного города, освещаемого искусственным светом фонарей и вывесок — он не может перестать нагло пялиться. Но Тэхён не выглядит счастливым, тот вздыхает тяжело и тихо произносит:       — Чонгук, — сердце пропускает удар, — давай этот поцелуй растворится в ночи́?       Что он только что услышал? Попросил забыть? Вот так просто?       Чонгук слишком потерян, чтобы сказать хоть что-то. Да и что ему говорить? Согласиться? Отрицать? Но зачем? Он всё равно не сможет сказать, что не хочет забывать этот вечер, этот поцелуй и чувства эти не забудет — духу не хватит. Он стоит, не двигается, только хлопает глазами в непонятках, а Тэхён поступает, по его мнению, кощунственно: снова приближается, смотрит с секунду в его глаза, а затем целует быстро. Так же быстро уходит с крыши, проходя по осколкам хрустального сердца Чонгука, оставляя второй наушник снова болтаться в воздухе.       Момент, до безумия прекрасный, навсегда останется в воспоминаниях Чонгука — теперь он в этом уверен на все сто процентов.       — Так значит, у тебя были отношения? — интересуется Чонгук, подпирая голову рукой, пока они сидят на ступеньках в подвале.       Реакция молниеносная — слыша звук приближающейся ракеты, они рефлекторно бегут в укрытие. Когда эта жестянка пролетает над тобой, то ты не помнишь, как оказываешься здесь, потому что ноги сами ведут к подвалу.       Ночью здесь никого, чему Чонгук не сильно удивляется: волонтёры спят наверху и, вымотавшись за день, не слышат ни гула снаряда, ни орущей где-то далеко сирены. Зато у них с Тэхёном есть место, где их никто не услышит, и они наконец могут нормально поговорить.       — Были.       — И кто она?       — Гаыль, — от имени девушки Чонгуку становится неприятно, потому что он знает её, видел не один раз, а тут оказывается, что она была настолько близка к Тэхёну.       — Сестра Гаона, — он поджимает губы. За столько времени он всё ещё не питает положительных чувств к соседу по комнате, скорее, тот его раздражает, и причину этого Чонгук не в силах объяснить. Просто бывает, что смотришь на человека и понимаешь, что он бесит. Обычно в таких случаях эти люди раскрываются позже и действительно оказываются не самыми приятными.       — Чонгук, не доверяй Гаону, он немного странный, — говорит, будто предостерегает, Тэхён.       — Я знаю, — вздыхает. — Я живу с ним уже несколько месяцев, и за всё это время, как только он узнал, что я близок с тобой, пытался выяснить что-то про тебя и ваши операции. Я не мог ничего ему рассказать, потому что сам ничего не знал. Да если бы и знал — не рассказал бы, — Чонгук выпрямляет ноги, руками опираясь на ступеньку сзади. — Не хочу говорить о нём. Лучше скажи… почему Кор? — от вопроса Тэхён улыбается, что не уходит от взгляда Чонгука.       — Ты сам меня так назвал.       — Я помню. Но почему ты взял именно этот позывной?       — Я говорил, что поступил на крыше слишком необдуманно, сбежав, но я не говорил, что ты понравился мне ещё раньше. Я просто не мог признать этого очень долгое время. А когда пришло время выбирать позывной, первое, что я вспомнил, — твои блестящие детские глаза в тот день, — Тэхён улыбается ещё шире, и Чонгуку хочется тоже, но он пытается сдержать рвущиеся наружу эмоции — хочет показаться зрелым, не таким эмоциональным. — «Кор, гроза так прекрасна» — помню это как сейчас.       — Ты знаешь перевод? — ему слишком любопытно, поэтому он не замечает, как подсаживается ближе, будто они сейчас сплетничают и не хотят, чтобы их слышали. Тэхён только мотает головой — не знает. — Сердце, Тэхён.       Парень, кажется, перестаёт дышать. Чонгук долго на него смотрит, думает о том, как же тот повзрослел, стал более закрытым, а на деле внутри него всё ещё сидит тот подросток, в котором Чонгук пропал, и открывается только рядом с ним. Даже сейчас Тэхён выглядит по-детски наивным, но Чонгук знает, что как только они выйдут из этого подвала, личность Тэхёна переключится на личность Кора, что с пустыми глазами пойдёт выполнять очередное задание и лицезреть сотни смертей снова. От собственных мыслей настроение становится хуже, уголки губ больше не норовят подняться вверх, а глаза блуждают по лицу напротив с другой целью: запомнить то как можно лучше, вдруг он его больше никогда не увидит.       — Не думай об этом, — тихо произносит Тэхён.       — Что?       — Не думай о смерти, она отражается в твоём взгляде.       Неужели он сейчас настолько очевиден? А любовь? Она тоже отражается?       — Прости.       Тэхён ничего больше не говорит, но находит руку Чонгука, чтобы крепко сжать. От этого больнее, будто тот уже прощается. «Нет. Не надумывай», — Чонгук жмурится, пытаясь отогнать ненужную тревогу и страшные мысли.       — I was broken from a young age, taking my sulking to the masses, — родные строчки любимым голосом режут по сердцу, — writing my poems for the few, that look at me, took to me, shook to me, feeling me, singing from heartache from the pain, taking my message from the veins, speaking my lesson from the brain, seeing the beauty through the…       Pain       Тэхён не поёт последнюю строчку, но Чонгуку и без того больно. Эта песня так много значит для них.       Она пронесла их боль сквозь года; она была последней, что они услышали перед тем, как проснулись под вой сирены; она осталась с ними до этого момента; она будет продолжать жить дальше — Чонгуку больно от каждой из этих мыслей — он безумно рад, что они могут снова вместе слушать её, и хочет так же беззаботно смотреть на закат, но последнее пока что невыполнимо. Он не выдерживает, обнимает Тэхёна, падая головой на чужое плечо.       Хочет пустить слезу, но та неприятно застряла где-то глубоко — только нос покалывает.       — Я до сих пор храню диск, — голос парня отдаёт вибрацией по телу, которую чувствует Чонгук. Тэхён обнимает его так крепко. Такой реальный. И чувства взаимные. Чонгук до сих пор не верит.       — Скажи это ещё раз, — тихо, на грани слышимости просит.       — Что сказать?       — Что влюблён в меня.       — Чонгук, ты — самый удивительный человек в моей жизни, который вызывает у меня табун мурашек и бурю эмоций. Ты — моя первая мысль на закате. Я больше, чем влюблён в тебя.       Чонгук поднимает голову, смотрит прямо в глаза несколько секунд, а после прижимается губами к тэхёновым. Сминает их нежно, не спеша, пытается передать тому послание о своих чувствах и получает ответ. В подвале не горит свет, и окон здесь нет, но он знает, что за ними уже рассвет. Они пережили ночь длиною в три года, прошли путь от заката до рассвета, и теперь никто не убежит, только крепче вцепится в другого, не отпуская. Чонгука переполняет радость и облегчение, по щеке его бежит слеза, а хватка в руках слабеет, поэтому теперь Тэхён сам удерживает его. Поцелуй, такой интимный, сближает их сердца, и Чонгук хочет, чтобы тот не кончался никогда, но шипение рации заставляет их отстраниться. Оттуда слышится нечёткое: «Кор, подойди к главному кабинету, приём». И Тэхён вздыхает тяжело, отводя взгляд куда-то в пол, отвечает, что скоро будет, а Чонгуку не хочется отпускать того вот так скоро. Они поговорили всего ничего, им есть что ещё обсудить, но утро наступает слишком рано, рушит все планы. Война тоже не ждёт, скорее, поджидает за углом, чтобы нанести очередной удар в спину.       — Мне нужно идти, — снова этот взгляд. Пустой, без намёка на жизнь, и этот голос, холодный, будто Чонгук в чём-то провинился, но виноват далеко не он.       Тэхён сжимает его ладонь, целует быстро в щёку и, не прощаясь, уходит. Чонгук рад, что не услышал от него «пока», иначе это означало бы, что тот вряд ли вернётся живым. Набрав побольше воздуха в лёгкие, он пытается успокоить сердце, поправляет волосы и выходит из подвала следом. В комнату к Гаону идти не хочется. Некоторые волонтёры уже проснулись и носятся по общежитию, поэтому он решает пойти к Чимину в надежде, что тот уже тоже проснулся.       Раннее утро в их муравейнике ощущается странно: коридоры пустые, везде тихо, не слышно вечной ругани. Чонгук поднимается по ступенькам и слышит собственные шаги, чему тоже удивляется: обычно он слышит сотни других, но точно не свои. Он останавливается напротив двери друга и тихо стучится, ждёт ответа пару секунд для приличия, а после приоткрывает её тихо. Первое, что бросается в глаза, — разбросанные вокруг кровати вещи, следующим он видит светловолосую макушку в одной кровати с красной. Осознание прошибает током, и он сразу же закрывает двери, отходя от них на пару шагов назад, будто за ними скрывается что-то страшное.       Но, может, это и есть страшное?       Нет, точно нет, это не его дело. Он просто увидел больше, чем должен был, и сохранит это в тайне. По крайней мере, пока что.

***

      Глаза, сомкнутые только под утро, неистово болят, когда он открывает их. Несколько секунд тратит на то, чтобы сфокусировать зрение и окончательно проснуться. Обременяющие мысли одна за другой возвращаются к нему после сна, и самая назойливая мигает красным в голове: их кто-то видел — дверь только что тихо захлопнулась, а с коридора послышались чьи-то отдаляющиеся шаги.       Утро начинается не с кофе.       Чимин принимает сидячее положение и молится, чтобы тем человеком оказался кто-то из друзей — тем что-то объяснить явно будет проще, и слухов никаких они не распустят. В окна не пробивается солнечный свет, но уже достаточно светло для зимнего утра — значит, сейчас примерно семь часов, и ему следует приниматься за работу. Он безумно устал и физически, и морально. Душу гложет память о Джиён, а сердце разрывается меж двух огней: то оно полностью предано девушке, то оно требует присутствия медика рядом. А когда парень находится с ним, разделяет на двоих темноту ночи, на душе появляется огромный камень с красноречиво выгравированным «Предатель».       Он не понимает, что с этим делать: не может окончательно отпустить Джиён и не может смириться с тем, что у него есть чувства в сторону Юнги, а своими собственными, обещанными друг другу словами о том, что это просто секс без обязательств, делает больно самому себе. Он запутался в паутине, созданной им самим, и выхода не видит.       Шевеление рядом привлекает внимание — Чимин наблюдает за тем, как Юнги медленно открывает глаза, и для себя отмечает, что с утра тот выглядит комфортным. Он так же медленно просыпается и принимает сидячее положение; ещё совсем сонный Юнги тянется к нему, хочет получить что-то более приятное, нежели привычную словесную оплеуху, но Чимин отворачивается, прячет взгляд в белых простынях, слышит разочарованный выдох рядом и чувствует себя скотиной ещё больше.       — Я понял, — Юнги говорит тихо, хриплым ото сна голосом.       А после тот достаточно быстро собирается и уходит прочь из комнаты, тем самым давая чиминовым слезам зелёный свет. Он чувствует себя грязно, будто не он наслаждается каждой ночью, проведённой с Юнги, и будто не он приходит, чтобы послушать тишину к тому в медпункт. Джиён была его первой любовью, которую он слишком задерживает в этом мире: её тело давно было передано земле, а душа до сих пор находится в оковах его воспоминаний. Это неправильно, и он уверен, что она порадовалась бы за него, если бы узнала, что он смог полюбить кого-то ещё — от этого ещё хуже.       — Тварь, — Чимин зарывается в волосы, оттягивая их понемногу, плачет совсем бесшумно и всё шепчет: — Неблагодарная скотина.       Ненависть к себе переполняет, а удары по голове совсем не помогают, поэтому он сам не помнит, как скидывает стакан с водой и фоторамку на пол. Стекло не разбилось, но душа раскололась на части, дали трещину и нервы, а фото, где они такие счастливые с Юнги, разошлось по швам. Стоя с кусочками разорванной им фотографии в руках, он начинает плакать пуще прежнего, осознавая, что сейчас натворил. Он же так хотел сохранить воспоминания с того дня, когда Юнги впервые принёс ему чай с ромашкой в комнату, заметив его истерику. Заставил медика сделать эту фотографию, а потом распечатал, ещё и в рамку поставил — потому что ценно. А теперь что? Теперь её не склеить.       Чимин прижимает остатки фотографии ближе к сердцу и оседает на пол. Ему не выбраться из этой паутины. Неужели после тёмной ночи не настанет утро?

***

      Увиденное минутами ранее не выходит из головы, из-за чего он запинается о свою ногу уже раз пять, пока идёт по коридору. Чонгук впечатлительный, делает выводы поспешно, но тут он уверен, что ему не показалось. Не могло это привидеться, да и особ с настолько белоснежными волосами у них на базе не водится, кроме одного. А все те взгляды и незаметные прикосновения Чимина и Юнги? И его ночные походы в медпункт. Пазл начинает складываться.       — Ненормальные, — бормоча себе под нос, Чонгук идёт вдоль коридора, надеясь попасть хотя бы к Хосоку.       Комната того находится чуть дальше комнаты Чимина, поэтому путь не занимает и минуты, но Чонгук успевает в очередной раз проанализировать ситуацию, и теперь версия с медиком кажется ему ещё более реальной. Это точно был Юнги. Значит, они с Тэхёном не единственная пара здесь — это придаёт некой уверенности, что, может быть, любви всё же есть место на войне.       Плавая в мыслях, он рефлекторно открывает дверь, застывая в немом шоке. Перед ним не комната Хосока явно: в этой он видит Джина, который прижимает какую-то девчушку к стенке и настойчиво целует. Дверь закрывается с характерным звуком, и, скорее всего, друг это услышал, а он даже с места сдвинуться не в силах. Уставился в одну точку перед собой и пытается переварить то, что только что увидел. Второй раз за утро? Да они издеваются! В его глазах отражается удивление вперемешку со страхом, и чувствует он себя максимально неловко. Это было неожиданно: Чонгук совершенно точно не хотел бы становиться свидетелем такого. Нужно просто уйти, открыть соседнюю дверь и наконец добраться до Хосока.       Чонгук немного поворачивается в сторону и наконец нащупывает ручку нужной ему двери, молясь, чтобы там был уже проснувшийся Хосок, который один, без каких-либо неожиданностей в виде парней или девушек.       — Пожалуйста, — шепчет совсем тихо и открывает.       В комнате достаточно светло, заметен привычный беспорядок, разведённый другом, но самого его не видно. Даже отсутствие того радует Чонгука: в третий раз становиться свидетелем любовных дел он не желает — ему впечатлений и так хватает, сейчас хочется найти кого-то, кто сможет выслушать. Он находится на грани, чтобы завести личный дневник и записать это утро в графе худших сразу после утра двадцать четвёртого апреля. Чонгук любит рисовать в голове сценарии дня, распланировать его, но застать друзей за любовными делами в его планы ну никак не входило. Зато все переживания и мысли о Тэхёне улетучились, хотя сейчас он бы не прочь подумать о том, что тот спустя три года разделил своё сердце с ним, но все мысли сходятся к одному — жестокое утро, которое решило хорошенько над ним подшутить.       Он собирается выходить из комнаты, когда на его плечо ложится чужая рука, пугая. Оборачиваясь, Чонгук видит Хосока — тот, как ясное солнышко среди этого бесконечно мрачного коридора, стоит, улыбаясь. Вот она — надежда. Надежда на то, что хоть кто-то спасёт его от этих придурковатых, которые не умеют на ключ запирать комнаты, — Чонгук понимает, что сейчас так не делает почти никто, а иначе просто бы не успели выбежать из комнаты в случае прилётов, но хотя бы таблички вешали бы!       — Проходи, чего застыл в проходе.       — Ты не занят? Я просто… искал, с кем можно поговорить.       — И что он опять натворил? — Хосок присаживается на свою кровать, показывая, что готов слушать.       — Ну-у, — тянет Чонгук, — ответил мне взаимностью.       С минуту в комнате висит тишина, и он снова начинает себя накручивать, но его прерывают вопли Хосока, которые он даже разобрать не в силах. Тот пищит, как детские игрушки, которые так ненавидит Чонгук, — Йесо, когда была младше, постоянно оставляла такие в его комнате, он наступал на них и каждый раз ловил инфаркт. Внезапная мысль о сестрёнке повлекла за собой следующую: он бы многое сейчас отдал, чтобы ссориться с Йесо за разбросанные игрушки, а не ждать, пока та придёт во сне. Но его грустные мысли прерывает громкий вопль Хосока:       — Это свершилось! Спустя три года! Я стану дядей!       — Эй-эй, не торопись, — Чонгука забавляет Хосок: тот действительно смешной и даже в сложных ситуациях находит время для какой-нибудь шутки, которая если не развеселит, так обнадёжит. — Он только озвучил свои чувства и просил прощения за тот случай на крыше. Мы не идём под венец.       — Вы бы и не пошли, страна не та. Увы, — разводит руками Хосок, а затем двигается на кровати, оставляя больше места Чонгуку, и улыбается любопытно: — Ну, рассказывай. Как это произошло?       — Да как-как, — он присаживается рядом, — мне не спалось, вышел на улицу, а там Тэхён. Слово за слово, и мы уже на крыше, ещё парочка, и мы уже целуемся, — на последнем слове Хосок снова начинает пищать, хлопая в ладоши. — Ты когда-нибудь был серьёзным?       — Нет, никогда. Практически. Только когда привезли раненую Джихё.       — Всё с тобой ясно, горе-романтик, — усмехается Чонгук и закатывает глаза. — Но знаешь, это не самое удивительное за это утро. Я шёл к Чимину и застукал его с… — он одёргивает себя, думая, стоит ли говорить. С одной стороны, это же Хосок — их общий друг, который не выдаст тайны, но хотел бы Чимин, чтобы об этом знали другие? Если скрывает, то, очевидно, не хочет, да и это не его дело, если тот посчитает нужным рассказать, то расскажет сам, — …кем-то в постели, они спали. Потом шёл к тебе и ошибся дверью, а там Джин зажимает какую-то девчонку. Сегодня ретроградный Меркурий или что?       Хосок заливается смехом, и Чонгуку очень хочется его ударить, но он просто ждёт, когда тот успокоится, чтобы продолжить разговор.       — Да, друг, вдвойне не повезло, — вытирая уголки глаз, тот хлопает Чонгука по плечу.       А ему выть хочется от того, что целый день нормально работать не сможет — перед глазами будут эти две картины. Да он так с ума сойдёт.       — Может, тебе налить? Такой стресс пережить, да за одно утро, это надо уметь, — продолжает смеяться.       — Я не понимаю, ты сейчас надо мной шутишь или говоришь серьёзно.       — На счёт выпить — серьёзно. Что предпочитаешь? Вино, шампанское, коньяк?       — В данный момент предпочитаю воду. Литр.       — Скучный ты, — хмыкает Хосок и идёт к столу, на котором стоит кувшин с водой и пара пустых стаканов. — На самом деле, да, неприятно получилось.       — Ну а ты что? Как дела с Джихё? — принимая стакан из рук друга, Чонгук практически залпом его осушает. — Когда мы уже будем праздновать вашу свадьбу и нянчить детишек?       — Скажешь тоже. Она прекрасна, да, и нравится мне очень… Но не думаю, что ей подойдёт кто-то вроде меня. Ну, знаешь, в плане отношений. Как друзья мы с ней прекрасно сошлись, но не уверен, что смогу дать ей что-то больше, если мы переступим порог и станем парой, — Хосок вздыхает тяжело. Чонгук поражается словам друга, который вроде всегда такой уверенный в себе, а тут боится признаться в чувствах девушке. Интересно, он тоже выглядит как дурак со стороны, когда бегает от Тэхёна? — Она — моя Фиона, — мечтательно произносит тот.       — А ты Осёл?       — Я Шрек, олух, — её истинная любовь. Осёл у нас и так есть, аж два. Бегают друг от друга по кругу, всё никак не поговорят нормально.       — Да поговорили мы! В отличие от вас. Почему не признаешься ей? Как человек, смотрящий на вас со стороны, могу сказать, что у вас друг на друга направлен один и тот же влюблённый взгляд. Решайся, времени может не хватить.       Хосок молчит пару секунд, после чего мягко улыбается, и Чонгук понимает, что что-то тот всё же выудил из его слов и, он надеется, хорошенько обдумает это. Ему так нравится, что, несмотря на то страшное, творящееся совсем рядом, они остаются такими же простыми: с вагоном своих, часто глупых, мыслей; с теми нежными чувствами, которые не способна убить даже война; и с друзьями, которые всегда находятся рядом — в таких условиях это главное, чтобы не сойти с ума. Тишину прерывает стук в дверь, та открывается, и в проёме показывается Джин.       — Можно?       — Конечно.       — Привет, Чонгук. Наверное, стоит объяснить…       — Нет-нет, Джин, всё в порядке. Это я виноват, я мог хотя бы постучать, но был слишком шокирован и забыл. Прости, что помешал.       — Забей, Мирам, — Чонгуку до сих пор непривычно слышать обращение к себе по позывному от друзей, — та девчонка всё равно никакая. Так что ты даже выручил, — Джин подмигивает и присаживается у стола на диван. — Там приказ свыше, нам за гуманитаркой.

***

      Если спросить Джина, какая его самая нелюбимая пора года, он без промедления ответит — зима. Это время не радует его абсолютно ничем, наоборот, лишь угнетает и без того ужасное положение дел, ведь помимо проблем насущных, таких как простое выжить во всём этом хаосе, минусовая температура, хлёсткие порывы ветра и снег радости в жизнь тоже не добавляют. Снега в последнее время они, конечно, не наблюдают, вместо него вокруг только дождь и слякоть; кажется, погода не меняется уже очень долго, но собачьим холодом их любезно обеспечивает. Больше всего в такие холодные зимние дни Джин ненавидит выезды, а особенно, когда перед этим его настроение было втоптано в грязь отцом, как сегодня.       Началось всё со стандартного: «Ну что, ты уже набаловался? Когда заявление на службу подашь?», а закончилось: «Ты, сын генерала корейской армии, родился не для того, чтобы носки развозить, а чтобы родину защищать». И, судя по звенящему басу, ему было совершенно плевать на пытающегося вставить хоть слово Джина: тот всё твердил про то, что он просто обязан идти на войну.       Джина удручали эти разговоры и то, что отец, кажется, совершенно не понимает, что здесь, в рядах волонтёров, он гораздо полезнее — он реально знает, что может помочь. Парень вот уже третий год никак не может взять в толк, в какой момент его отношения с отцом из вполне доверительных превратились в бездну, соединяемую лишь пытающейся примирить их мамой и звонками раз в месяц, которые обязательно заканчиваются брошенной от злости трубкой.       Несмотря на то, что отец достаточно строгий человек, как-никак генерал армии, в данный момент находящийся в отставке, их отношения можно было назвать достаточно близкими. Когда началась война, Джин с первых дней вызвался помогать волонтёрским организациям, которые пытались наладить свою работу под постоянными обстрелами; он возил лекарства из разных частей Кореи, даже за границу ездил, привозил гуманитарную помощь, и отец ему говорил, что гордится, что рад иметь такого сына, который категорически отказался уезжать, остался помогать родному Пусану, но в один день того словно перемкнуло, и отец стал настаивать на том, чтобы сын записался на обучение в армию, а затем и пошёл воевать. И никакие уговоры и аргументы не могли переубедить того — Джин даже не мог узнать причину такой резкой перемены в отце, тот просто продолжал стоять на своём. Но ведь он пошёл характером именно в этого мужчину, потому уже третий год между ними идёт борьба. И это расстраивает сильнее всего. Каким бы весёлым и беззаботным его ни видели люди со стороны, в жизни присутствуют совсем невесёлые моменты.       — Эй, ты чего кислый такой? — прямо перед ним становится Чимин, пытающийся натянуть перчатки на явно замёрзшие руки — Джин знает, что друг холод переносит ещё хуже него.       — С отцом разговаривал, — он уверен, лишних объяснений Чимину не требуется, тот и так прекрасно всё знает.       — Снова играл свою шарманку об армии?       — Да, — кратко, — я не понимаю, чего он так в это вцепился, он ведь знает, что если я пойду служить, то даже до блиндажа дойти не успею — меня прикончат или я сам себя убью по криворукости, — необъятное раздражение и злость вновь вспыхивают внутри с огромной силой.       — Мистер Ким — бывший военный, генерал, кто ж знает, что у него в голове, ты, главное, не кисни, — кладёт руку на его плечо Чимин. — Если хочешь, после разгрузки, вечером, поговорим об этом.       — Конечно, — соглашается Джин: разговор с близким человеком ему сейчас необходим как никогда.       — Ну всё, пошли, справимся с этими обогревами и сами поедем греться.       На разгрузку понадобилось не так и много времени, и уже меньше чем через три часа всё было распределено по машинам и готово к отправке, а та часть волонтёров, которая не занимается сегодня выездами, отправилась в общежитие.       Заезжая на территорию трёхэтажного здания, Джин сразу замечает большой внедорожник цвета хаки, вскоре показывается и его хозяин.       — Уён? — выкрикивает Джин, быстро покидая салон своего грузовика, приближаясь к стоящему на крыльце общежития парню. Тот улыбается, махая рукой, а затем Джин слышит сдавленный смешок, налетая на друга с объятиями.       — Я тоже рад тебя видеть, — хлопает его по спине Уён, Джин отстраняется, рассматривая того.       — У тебя выходной или по делу? — спрашивает.       — У меня до завтра выходной, я в больницу ездил, рука уже полностью цела, — отвечает тот, доставая из кармана сигарету.       — В любом случае, я рад тебя видеть, мы не могли встретиться около двух месяцев, — говорит Джин, помогая другу прикурить, достав из кармана куртки зажигалку.       — До завтра я весь твой, — улыбается Уён, выпуская вверх клубы едкого дыма.       — Вы знали, что со стороны выглядите, как любовнички после разлуки? — говорит подошедший к ним Чимин, Джин на это лишь закатывает глаза и слышит, как Уён хмыкает.       — А вдруг так и есть? — слышит он ответ друга и видит, что Чимин на эти слова лишь ухмыляется.       — Ладно, вы как хотите, а я пошёл греться, холод собачий, — говорит Чимин и, похлопав по плечам Джина и Уёна, заходит внутрь.       Все остальные волонтёры тоже уже разбежались по комнатам греться, лишь они вдвоём остались на крыльце. Они стоят в тишине несколько минут. Дожидаясь, пока Уён докурит, Джин снова погружается в раздумья об отце.       — Настроение у тебя ни к чёрту, я угадал? — вопрос друга выводит его из транса.       — Угу, — бросает коротко. Вот он — ещё один человек, понимающий его без слов.       — Хочешь поговорить? — не в силах ответить, Джин лишь коротко кивает. Они молча, не сговариваясь, идут на задний двор, к беседке, где садятся рядом, плечом к плечу.       — Это из-за отца? — кажется, все его близкие знают, что такое опустошение ему приносит только разговор с родителем.       — Я не могу его понять, хоть убей, — выдыхает, — он ведь прекрасно знает, что здесь я гораздо полезнее, чем там. Я и оружие — это как шимпанзе на одноколёсном велике на льду, — выдаёт пылко, слыша хмыканье со стороны друга.       — Я могу понять его: он ведь всю жизнь отдал службе, для него не может быть других вариантов, куда мужчине деть себя во время войны, — тихо заговаривает Уён, — но мне кажется, что он не понимает, что ты — не он, пусть вы сын и отец, вы разные, и это правда. Ты сейчас находишься на своём месте, там, где точно помогаешь. Ты там, где нужно, а всё остальное пропускай мимо ушей, — Джин сидит неподвижно, внимая словам друга, а затем и сам тихо заговаривает:       — Я просто надеюсь, что когда-то он поймёт, что я не обязан быть его продолжением, у меня своя жизнь, в которой я делаю свой выбор сам, — вздыхает.       — Он поймёт, не сомневайся, — тот кладёт свою холодную руку поверх его и слегка сжимает в поддерживающем жесте.       Это касание вместо сотни слов показывает, что он не один. Сейчас, сидя здесь, рядом с одним из самых близких людей, Джин думает о том, что как же ему на самом деле повезло, ведь как бы там ни было, а человеку нужен человек, и сердцу невыносимо радостно, что с ним есть те самые, готовые быть рядом в любых состояниях.

***

      Дождь не прекращается с самого утра — и так не шибко ровные дороги размыло ещё больше, благо, внедорожник справляется с такой преградой. Тэхён ведёт машину сосредоточенно, всматриваясь внимательно в дорогу, виднеющуюся в свете фар. Ему кажется, что такого дождя даже в июне, в сезон дождей в Корее, он не видел. И как бы не хотелось в это время выходить из дома, он уже привык, что не может себе позволить лишние пару минут в тёплом месте. Несмотря на свой единственный выходной, Тэхён направляется в часть: его вызвал Намджун, и у него есть все причины думать, что это не к добру. Он барабанит нервно пальцами по рулю, и этот звук отдаётся эхом в его голове, вторя стуку сердца где-то в ушах. Полковник никогда не вызывает сказать что-то хорошее.       Тэхён быстро паркует машину в скрытом от чужих глаз месте и аккуратно спускается в блиндаж, где застаёт Намджуна, расставляющего точки на карте.       — Что случилось? — вместо приветствия сразу переходит к делу. В их ситуации лишние слова — потеря драгоценного времени, которое может стоить жизни.       — Японцы — суки, — отвечает Намджун, поднимая на него глаза, в которых читается непомерная усталость.       — Очевидный факт, а поподробнее?       — Они планируют массированный удар по всему городу, — выдаёт Намджун; голос его сквозит напряжением, которое тут же передаётся и Тэхёну. Он не видел друга таким даже в самых дерьмовых ситуациях, коих за это время у них было немало, и раз Намджун переживает, а это видно явно, то им всем стоит бояться за свои шкуры. — И когда я говорю «массированный удар», я именно его имею в виду, Тэхён. Ты помнишь, чем такое закончилось в последний раз.       Как забыть. Полгода назад японцы преподнесли им подарочек, впоследствии которого они получили очень много человеческих жертв, вусмерть разрушенные районы и сотни покалеченных судеб.       Это был сущий ад на земле, самые опытные солдаты прощались с жизнями, и Тэхён ни за что бы не хотел повторить всё то, что видел — кошмары и так не оставляют ему ни минуты спокойного сна.       — Собери всех своих, прикажи не высовываться ближайшие пару дней, и парней наших по возможности предупреди, пусть передадут тем, кто дорог, — продолжает тем временем Намджун, которого Тэхён слушает вполуха: мыслями находится уже совершенно не здесь, а рядом с Чонгуком, думает, что ни за что не позволит себе потерять того. Снова.       — Я понял, — бросает Тэхён, а сам мыслями уже едет в общежитие. — Это всё?       — Да, завтра увидимся, у нас выезд, будь готов к пяти, — Намджун снова садится за стол, а Тэхён бросает короткое «До завтра» и скрывается за дверью, желая как можно быстрее добраться до машины.       Дорога до общежития проходит как в тумане: все мысли заняты лишь одним человеком. Он так же быстро, как и к Намджуну, выходит из машины, не теряя ни минуты, спешит войти внутрь, направляется сразу в столовую, так как сейчас время ужина. Найти нужный столик, за которым собрались все друзья и Чонгук, не составляет труда, он подходит к ним, тихо здоровается и аккуратно, чтобы не испугать, кладёт руку на плечо Чонгука.       — Что-то случилось? Ты странный какой-то, — слышит он и, опустив глаза вниз, видит явно обеспокоенный взгляд Чона.       — Всё нормально, пока что. Но нам надо поговорить, — говорит Тэхён, обращаясь ко всем собравшимся за столом.       — Не люблю такие фразы, после них обычно всему приходит тотальный пиздец, — выдаёт Хосок, и Тэхён видит, как тот сразу же получает локтем под рёбра от Джихё. — Ну а что, разве не так? — возмущается. Тэхён лишь вздыхает — его друг никогда не изменится.       — Как закончите ужин, приходите в комнату Хосока, я всё объясню, — говорит Тэхён, беря Чонгука за руку, намекая, чтобы тот шёл за ним.       — Ребят, я вас прошу, не оскверняйте мою комнату, я мальчик непорочный, у меня может быть травма! — слышит Тэхён глумливый полукрик Хосока, но ему совершенно не до шуток.       Они молча добираются до спальни Хосока. Впустив Чонгука внутрь, Тэхён заходит следом.       — О чём ты хочешь поговорить? — спрашивает тот с ходу.       — Намджун сказал, что в ближайшие дни планируется много ударов, очередное наступление, так что я прошу тебя, будь максимально осторожен, — он подходит к Чонгуку вплотную, кладя руки тому на плечи, слегка сжимая их, не может перестать смотреть в его чёрные радужки. — Не смей высовываться далеко от базы один, как только услышишь ракеты — сразу в подвал, не будь беспечен, Чонгук. Я не переживу, если с тобой что-то случится, — ведь правду говорит, действительно не переживёт, в тот же день пулю поймает, ни минуты больше не продержится.       — Мы в состоянии войны уже три года, опасность есть каждый день, Кор, — отвечает ему Чонгук, осторожно снимая его руки со своих плеч, сжимает в своих ладонях. — Ни со мной, ни с остальными ничего не случится, ты зря так волнуешься, мы никогда не игнорируем тревоги, всегда идём в укрытие, — он чувствует, как Чонгук пытается его успокоить, массируя костяшки пальцев. — За кого стоит бояться, так это за тебя, ты ведь воюешь, и я очень боюсь тебя… — «потерять» не договаривает, но Тэхён прекрасно читает это во взгляде напротив. И не удерживается от порыва поцеловать, прижаться к губам, словно к живительному источнику, испить жизнь, забыться на несколько секунд в прекрасном, трепетном чувстве, которое, он знает, взаимно. Они отстраняются одновременно, оба обращают внимание на звук пришедшего на телефон Тэхёна уведомления.       Он смахивает окно всплывшего уведомления, открывая чат, и видит сообщение, в котором Намджун просит его вернуться на базу до темноты, — быстро выключает экран, поднимает взгляд, видя в глазах Чонгука немое понимание того, что ему сейчас скажут.       — Тебе нужно ехать, — говорит тот, отступая назад.       — Намджун снова вызывает, я приеду, как только появится возможность, — снова берёт в руки чужие ладони. — Ты передай всем, что я тебе рассказал, и особенно следи за тем, чтобы Хосок с Юнги всю серьёзность поняли, потому что знаю я этих двоих — всё мимо ушей пропустят, — он клюёт не успевшего ничего ответить Чонгука в щёку и торопится покинуть общежитие.       Направляясь на задний двор к припаркованному внедорожнику, Тэхён слышит странное шипение, словно рация, а затем слышит и довольно знакомый голос. За три года войны он научился ходить, не создавая никаких звуков, поэтому добраться до маленькой деревянной постройки и остаться незамеченным далось ему без труда. Он становится на углу и снова прислушивается: звук шипения рации повторяется, затем слышится голос, но говорит человек явно не на корейском. Это определённо точно японский. Неужели среди волонтёров есть крыса? Тэхён пытается аккуратно выглянуть из-за угла, чтобы понять, кто это, но под кронами деревьев виднеется только чёрный силуэт. Он решает подойти ближе, но снова замирает: неизвестный человек снова что-то говорит в рацию. С этого расстояния Тэхён может различить, что голос явно женский. Но самое странное, что он понимает — этот голос ему очень знаком.

***

      Утро отдаёт неприятным осадком на языке целый день, а сам Юнги ходит без настроения, срывается почти на каждом, потому что его терпению тоже есть предел. Даже сейчас он сидит на кровати и смотрит на небо сквозь толстое оконное стекло, злится на то, что оно полностью чёрное, без тех огоньков, которые всегда давали понять, что ты жив. Он мечтает увидеть их ещё хотя бы раз вместе с большой Луной, которую он больше жизни любит и которой доверяет все секреты. Сейчас даже высказаться некому. Он так устал от этого. Устал от того, что видит, как Чимин отвечает ему, видит в глазах парня те самые звёзды, но тот обрывает каждую попытку, каждую ниточку надежды на то, что у них может быть что-то больше, чем просто секс. Да, изначально они договаривались просто помогать друг другу. Тогда ещё совсем юный Чимин хотел попробовать, забыться, уходя от боли, а Юнги думал, что ему тоже не помешает иногда спускать пар. «Обещай никогда не говорить мне о своих чувствах», — он не говорит. Напрямую — нет. Но все те знаки внимания и другие более ценные слова остаются без ответа взаимностью или ещё хуже — отказом. Обычно от влюблённости бабочки в животе летают, а у него сердце окружили мотыльки и щекочут неприятно каждый раз, когда слышит такое обыденное «Нет, Юнги». Хуже всего то, что он действительно видит ответ в глазах Чимина, но не слышит его произнесённым. Сколько это ещё будет продолжаться? Сколько он будет мучить их обоих своим непостоянством и слишком преданной любовью к умершей девушке? Иногда Юнги берёт злость из-за того, что Джиён не даёт жизни Чимину, но он быстро остывает, потому что слишком глупо винить в этом человека, который уже больше года обживается в загробном мире. Она тут ни при чём. Юнги прикрывает глаза и облокачивается головой о стенку. Хочется отключиться, не думать ни о чём: ни о сотнях раненых, которые уже на следующий день снова на позициях, ни об этих идиотских чувствах, ни о мёртвой сестрёнке.       Его отвлекает громко открывающаяся дверь, в которую буквально влетает виновник его страданий. Тот, шатаясь, подходит к кровати Юнги, смотрит прямо на него заплаканными глазами и молчит. Юнги сразу понимает: Чимин пьян. Достаточно, чтобы не осознавать своих действий — это напрягает.       — Трахни меня, — его голос дрожит.       — Чимин, я не…       — Юнги! — перебивает тот и сжимает кулаки. — Просто возьми и трахни меня. Как ты обычно это делаешь… Пожалуйста, — тише добавляет Чимин.       Юнги смотрит на него проницательно, видит все эмоции: они написаны на лице, не прячутся в солёных дорожках на щеках, в искусанных и дрожащих губах. Становится противно от самого себя. Действительно, кто он такой? Просто парень, к которому можно прибежать, если хочется забыться хотя бы на ночь. Всего лишь игрушка, не имеющая права на собственные чувства. Таким он всегда был в глазах Чимина, он уверен.       И не увидит тот в нём никогда ничего большего, чем друга и полового партнёра. Он просто угодил в капкан.       — Нет, — впервые отказывает Юнги и отворачивается, смотря в одну точку перед собой.       Чимин не двигается и не говорит ни слова, просто стоит рядом, тихо всхлипывая, пока Юнги подтягивает одеяло к себе ещё ближе. Он больше не хочет играть в эту игру, он проиграл, с него достаточно, дайте спокойно уйти. Он поворачивается к окну и всё так же не видит там Луны. Ну где же ты, родная?       Юнги ожидал любой реакции: психов, истерики — но никак не того, что Чимин опустится на колени перед его кроватью и будет тихо умолять:       — Пожалуйста. Пожалуйста, Юнги. Я не могу так, не могу.       — Чимин, ты пьян.       — Юнги, я хочу забыть себя, забыть всё. Помоги мне, пожалуйста. Только ты один способен на это, пожалуйста, Юнги.       Это порядком раздражает. Как и то, что он мечется меж двух огней: оставаться непреклонным в своём решении или сжалиться над ним, зная, что всё равно не поможет.       — Ты заваливаешься ко мне в таком состоянии и просишь вытрахать всю душу, правда думаешь, что я смогу? Я уже давно говорю тебе, что мне не только тело твоё нужно, но ты не видишь этого, — он начинает закипать. — Мне надоело это, Чимин. Я больше не хочу быть просто любовником на одну ночь.       — Юнги, пожалуйста, — тот захлёбывается в слезах, сидя всё так же на коленях. А любящее сердце не может игнорировать такое его состояние — оно болит, рвётся успокоить.       — Ложись в кровать, я принесу ромашкового чаю, — и всё же сдаётся. Встаёт с кровати и выходит из комнаты — сбегает. Ищет жалкие пару минут, чтобы взять себя в руки.       До медпункта он доходит за считанные секунды и надеется задержаться тут подольше. Медленно проходит по комнате, так же не спеша ищет чай в шкафчике стола и пытается понять, что же ему сейчас сделать. Не вернуться он не может — не настолько скотина, чтобы оставить Чимина в таком состоянии совсем одного. Исполнять желание друга тоже не намерен.       По комнате разносится чересчур громкий для такой тишины звук закипающего чайника, который нагревается за минут пять от силы, а момент неминуемой встречи с Чимином всё приближается, отчего Юнги всё больше хочет скрыться. Но он бережно разливает воду по кружкам, наливая заодно и себе, а затем так же аккуратно несёт их на второй этаж, так и не придумав ничего, что бы помогло избежать общения. Сейчас он бы хотел тишины.       Дверь комнаты тихо открывается, и он видит, что Чимин вовсе не лежит в кровати, а стоит возле окна, обняв себя руками. Кажется, тот немного успокоился и уже не так дрожит — это радует.       — Вот, выпей, — он протягивает тому кружку. — Ромашковый чай помогает успокоиться.       — Правда?       — Конечно нет, ни черта он не помогает. Особенно сейчас, — грузно вздыхает парень спустя пару минут молчания.       Пить ему точно не хочется, но Юнги делает глоток, чтобы хоть как-то отвлечься, а Чимин следует его примеру. Между ними явно витает напряжение, и ни один не в силах с ним совладать. От лучших друзей до неловкости наедине считанные шаги, которые оба переступили за раз и теперь не знают, что сказать. Чимин всё так же пьян, Юнги видит это по плавающему взгляду напротив, который тот пытается сконцентрировать на чае.       — Не думал, что пора прекратить сидеть на двух стульях и наконец определиться: держать её при себе и страдать или отпустить и позволить себе жить?       — Я не посмею. Она была единственной.       — Я знаю. Но вряд ли ей нравится смотреть на то, как ты убиваешься, перечитывая переписку с ней, просматривая ваши фотографии. Видеть то, как ты отдаёшься мне на этой кровати, а на утро делаешь вид, что ничего не было, делает ей больно так же, как и мне, — молчать о чувствах дальше Юнги просто не видит смысла.       — Мы договаривались, что это не зайдёт дальше, — голос Чимина снова начинает дрожать, а глаза блестят от накатывающих слёз.       — Когда я соглашался на твоё предложение, то думал о том, что такой исход вполне возможен — я обещал не говорить о том, что ты нравишься мне. Но я уже немного больше — я влюблён. И терпеть то, что я нужен тебе только на ночь, больше не хочу. Это делает мне больно, слишком.       — Но я не могу…       — Хватит отрицать. Я вижу ответ в твоих глазах, они не врут, я уверен. Отпусти уже её, хватит. Ты держишься не за свою любовь к ней, а за ценные воспоминания — это неправильно.       Сам не знает от чего, но по всему телу мурашки бегут, может, из-за того, что наконец произнёс это вслух. Он не ждёт, что Чимин тут же переосмыслит своё поведение, но надеется, что его слова послужат пинком для этого.       — Мне тоже сложно, Юнги. Прости, — вот и ответ. «Прости». Юнги и не ожидал другого, но на душе всё равно кошки скребут.       Чимин ставит почти нетронутую кружку с чаем на подоконник и, ничего не сказав, покидает комнату, оставляя Юнги одного с пожирающими изнутри чувствами. Ромашковый чай не способен успокоить тревожное сердце, которое свою половинку теряет, но сгодится, чтобы окутать приятным ароматом, создавая уютную атмосферу. Была бы она таковой, если бы под боком был заспанный Чимин, а за окном — Луна со звёздами и мерцающий неоновыми вывесками город, в котором нет войны и неразделённых чувств. Первая слеза катится вниз по щеке.       Он не сильный.       Он не может.       Он не справится.       После тёмной ночи обязательно наступает утро. Его ночь слишком затянулась.

--.. .- ... - .- .-- -..- / ... . -... .-.- / .--. --- -. .-.- - -..-