Cor meum: opprimere te vivere

Жить — не значит дышать, это значит действовать. Это значит пользоваться органами, чувствами, способностями, всеми частями своей сущности.

— Жан-Жак Руссо

             База волонтёров сегодня непривычно тиха. После того переполоха, который был устроен здесь несколько дней назад, такая тишина совсем не расслабляет, она заставляет утонуть в подозрениях, предчувствиях и непонятных мыслях. В городе тоже всё спокойно, что не сулит абсолютно ничего хорошего. Человеческий мозг способен адаптироваться к любым условиям, и, когда всё вокруг тихо, по сути, люди должны радоваться, что день или несколько прошли без жертв, убытков, смертей, но не могут, потому что тишина никогда не приходит одна. За ней цепными псами на поводке у Костлявой идут боль, разруха и хаос. Она выжидает, чтобы нанести новый удар, раздавить, со злорадной усмешкой слизать кровь с пальцев, оставив за костлявыми плечами горы стонущих мучеников. Коварный план, но никто уже не купится: за три года все привыкли к её проделкам, поэтому всегда начеку, даже в такие спокойные дни, как этот.       Чонгук сидит в излюбленной их компанией беседке, погружённый в свои мысли. Сегодня ему снилась Йесо. Она залетела в комнату, пока он играл в видеоигру, прыгнула на постель, сорвав с него наушники, и потребовала почитать ей «Тома Сойера», как тогда, когда ей было семь и она нашла этот рассказ в школьной книге брата. А потом в комнату вошла мама и позвала их кушать пирог. Как же он скучал по её лицу. По этим карим, самым добрым на свете глазам, по улыбке, по ласковому взгляду — по всей ней сразу. В порыве эмоций Чонгук подорвался и подбежал, чтобы её обнять, но не смог — проснулся. И весь день теперь ходит рассеянный, воспроизводя в памяти любимые образы сестрёнки и мамы. Он так скучает.       — Вот ты где, — слышится за спиной. Чонгук оборачивается, смотря снизу вверх на Чимина, что подошёл к ограде беседки. — Я по всему корпусу тебя ищу, думал, может, ты у ненаглядного своего.       — У меня нет никакого ненаглядного, — закатывает глаза Чонгук. — Зачем искал?       — Спешу сообщить тебе радостную весть, мой дорогой друг, через полчаса мы с тобой едем в район Чаннима, — заходит внутрь беседки, садясь напротив друга.       — У нас же нет сегодня выездов, — недоумевает Чонгук.       — У нас нет, а у меня есть. Я еду не совсем по делам, скорее, просто в гости к одной бабуле. Джин за Уёном ухаживает, ему некогда, у всех остальных дела, поэтому я подумал и решил, что ты поедешь со мной. Ты рад?       — Невообразимо.       — Вот и отлично, — хлопает руками по столу, — собирайся, через десять минут встретимся у машины. А я пока в медпункт заскочу.       Чонгук вздыхает, смотря вслед удаляющейся спине друга, и тоже поднимается, направляясь в свою комнату, чтобы собраться.       На давно привычный пейзаж за окном Чонгук не обращает внимания, вместо этого болтает с Чимином без умолку. За три года в жизни произошло столько всего, и он хочет восполнить все потерянные часы, которые они провели в разлуке, но в их реалиях это сделать очень сложно, так как Чимин — один из старших волонтёров, которые постоянно в разъездах, видится он с ним только по утрам и в редкие выходные часы. Поэтому сорок минут в дороге Чонгук решает потратить на разговоры о жизни и воспоминания о детстве, а Чимин ему охотно отвечает — значит, тоже не против. Чонгук вспоминает, как они гуляли с утра до вечера и даже не уставали, с чего они смеются вместе, потому что сейчас это звучит как шутка; как стучали в дверь злой старушки на первом этаже их дома, а после убегали под её крик и проклятия, а как они, немного повзрослев, никого не предупредили и поехали к побережью — одно из самых ценных воспоминаний. Таким оно есть ещё и потому, что после того, как они вернулись домой, им знатно досталось от родителей. Болтовня не утихает до самого пункта назначения, и пока Чимин паркуется, Чонгук пытается разузнать, куда они приехали.       — Мы с Джином познакомились с ней, когда только начали работать, она нас во время обстрела в подвал к себе затащила и чаем угощала. Очень хорошая: глядя на неё, вспоминаю свою родную бабулю, — голос друга сквозит теплом во время рассказа, а взгляд теплеет, видя это, Чонгук сам начинает улыбаться.       Чимин подходит к нему, указывая рукой на невысокую калитку, за которой стоит маленький, с виду очень уютный домик с небольшим цветником по бокам от тропинки, ведущей к входной двери.       — Бабуля, открывай, — достаточно громко произносит Чимин, стуча в окно.       — Там открыто, проходи, — слышится изнутри, и Пак тянет ручку входной двери на себя, пропуская Чонгука вперёд.       — Встречай любимого внука, я тебе подарочки привёз, — снимает на пороге обувь, кивая другу сделать то же самое.       — Я сколько раз тебе говорила, не вози мне ничего, у меня и так всё есть, — слышится из дверного проёма. — И кого это ты мне привёз? — в голосе её слышится ехидная улыбка.       Развязывающий шнурки Чонгук резко выпрямляется, а затем снова сгибается в приветственном поклоне.       — Здравствуйте, госпожа, — на миг теряется, потому что имени старушки он не знает.       — Ну хватит, милый, мы не в Чусоке, не нужно мне всех этих поклонов, — говорит старушка. — Я Гым Сарам, — протягивает руку, тепло улыбаясь.       Чонгук принимает рукопожатие, всё же слегка кланяясь. Её усыпанное морщинами лицо источает тепло и доброту — вся госпожа Гым едва ли не светится. Чонгук замирает, разглядывая старушку, и приходит в себя, лишь когда Чимин пихает его в бок.       — Прости, бабуль, он у нас стеснительный, а от твоей красоты дар речи потерял и представиться не может. Это Чонгук, — говорит Чимин, в голосе его слышны смешки.       — Очень рада знакомству, Чонгук. Проходите, у меня там пирог ягодный уже готов, сейчас чай пить будем, а коробки, Чимин, можешь пока в зал поставить, я потом посмотрю, — и зашаркала по направлению к, по всей видимости, кухне.       Они прошли следом; перед входом на кухню Чимин внезапно ойкнул и остановился, потирая бок и обиженно глядя на Чона.       — За что? — едва слышно шипит он.       — Нечего было меня бить, — невозмутимо отзывается Чонгук, пытаясь скрыть усмешку.       Добравшись до кухни, усаживаются за маленький круглый стол у окна. Чонгук не может перестать крутить головой в разные стороны, рассматривая комнату, в которой оказался. Дом госпожи Гым был очень маленьким и уютным, и пусть он не видел его полностью, но точно может сказать, что он ей подходит. Да и сидеть вот так на кухне ощущается таким правильным, будто он снова оказался дома, когда мама ещё была не настолько занята работой, когда она пекла вкусное печенье им с сестрой и широко улыбалась. Чонгуку снова становится тоскливо, но он быстро прячет свои эмоции, когда видит, что чайник вскипел.       — Ну, рассказывайте, молодёжь, как дела? Как работа? — спрашивает бабуля, расставляя чай перед ними.       — Да всё как всегда: работаем, развозим. Ты лучше мне скажи, ты как? Мигрень твоя прошла? — голос Чимина сквозит беспокойством. Из-за чего Чонгуку кажется, будто госпожа Гым и вправду родная бабушка друга.       — Прошла, куда бы она делась, вы же мне такие хорошие таблетки привезли. Кстати, как там мальчики? Джин, Хосок, Юнги?       — У всех всё хорошо: Джин за Уёном ухаживает, я тебе вчера по телефону рассказывал; Юнги, как всегда, в кабинете у себя отшельничеством промышляет, а Хосок вон с Чонгуком недавно к порту на раздачу приезжали, — рассказывает Чимин, попивая ароматный чай.       — Ну хорошо, ты им скажи, что если не приедут в следующий раз навестить старушку, то не видать им больше черничных пирогов, как своих ушей, — грозит госпожа Гым, тряся пальцем в воздухе. — Чонгук, ты прости, что я так невежливо Чимина расспрашиваю, а на тебя внимания не обратила — расскажи о себе, ты же в Тэгу с начала войны был, да? Чимин говорил.       — Да, я работал там волонтёром, а потом… — запинается на несколько секунд, — потом решил вернуться, — заканчивает, переводя взгляд на старушку, что смотрит понимающе, точно всё о его ситуации знает. Наверное, Чимин рассказал.       — Извини, дорогой, я, старуха, нечаянно взбороздила твою рану, — кладёт руку поверх чонгуковой, слегка сжимая и по-родному улыбаясь. — Я, если бы не мальчики, вообще бы с ума тут в одиночестве сошла. В этом районе хоть и достаточно много людей осталось, но на моей улице я одна, да ещё несколько стариков на соседних. Что натворила эта война проклятая. Раньше улица была живой: дети бегали, в мяч играли, с соседками можно было поболтать, все в гости друг к другу ходили. У меня тут во дворе всегда была очередь из малышни за конфетами и пирожками, а сейчас вон только я и Су, кошечка моя, — грустно завершает бабуля.       — Ну ты же не хочешь хотя бы ближе к базе перебраться, подальше от обстрелов, — сочувствующе говорит Чимин.       — Не хочу, не буду, это мой дом, я в нём всю жизнь прожила, и если в нём мне уготовано умереть, то так пусть и будет. Вся моя жизнь в этом доме — я не позволю этим тварям с ним что-то сделать без меня, — возмущается.       У Чонгука мурашки по коже от её слов: она настолько держится за свой родной дом, за свой клочок земли, на котором провела всю жизнь, — выть хочется только от мысли о том, что все они своими глазами наблюдали и до сих пор наблюдают то, как японцы по-звериному жестоко захватывают и уничтожают их родную землю, и не всем будет суждено увидеть, как она снова станет свободной. Атмосфера вмиг переменилась, чёрной тучей угнетающих мыслей нависая над столом. Но Чимин, по-видимому решивший спасти настроение, переключает внимание на рассказ о том, как Джин вчера в порыве обновить имидж стащил у кого-то из девочек утюжок, чтобы сделать кудри, но в итоге отвлёкся и чуть не сжёг прибор, и пожар чуть не устроил. А Чонгук со смехом подхватывает, добавляя в рассказ детали того, как долго девушка потом за Джином по всему общежитию гонялась, тактично умалчивая о тех словах, которыми она его назвала.       Госпожа Гым внимательно слушает, улыбается, подливая им чай. Атмосфера снова царит добрая и радостная — Чонгук чувствует себя так хорошо, словно он вернулся на несколько лет назад: в душе спокойно, он даже позабыл о своём сне, мысли о котором тревожили его целый день, да и тоскливые воспоминания смог отпустить, полностью отдаваясь теплоте старушкиного дома. Они сидят ещё почти час, разговаривая обо всём на свете, а потом бабуля Гым — как она сама попросила Чонгука её называть — расцеловала их с Чимином в щёки и проводила до машины, завернув с собой вкусно пахнущий черничный пирог. На базу Чонгук возвращается словно другим человеком, успевшим за столь короткий срок наполниться радостью от милой бабули Гым.

***

      Уже несколько дней Тэхён регулярно приезжает на территорию базы волонтёров, чтобы остановиться прямо напротив окон Чонгука и прожигать в них дыру взглядом, прикуривая сигарету за рулём. И каждый раз он видит знакомый силуэт в окне на втором этаже, который скрывается за тюлем, но он отчётливо узнаёт пропорции тела человека, который тревожит его душу. Этот день не исключение: он снова припарковался у общежития волонтёров, но сегодня цель изменилась — Тэхён приехал поговорить, чтобы прекратить игру в кошки-мышки, когда он пытается связаться с Чонгуком, а тот, в свою очередь, бегает от него. Он догадывается о причине такого поведения парня, тот сам озвучил её тогда в медпункте, но Тэхён думал, что Чонгук повзрослел и научился решать проблемы взрослым путём: не прятаться, а использовать язык и договариваться.       Чтобы не пропустить, когда Чонгук вернётся с точки, Тэхён выходит из машины и опирается на её капот, чиркая зажигалкой и затягиваясь. Он помнит, как совсем маленький мальчик клялся, что в жизни не будет курить, ведь это может погубить его жизнь, но когда жизнь уже потеряна, переживать особо не о чем. Сейчас сигареты приносят мнимое спокойствие.       На улице холодно, ветер гуляет в волосах, а первая в этом году минусовая температура ощущается покалыванием на щеках. Тэхён осматривает свои руки и каждый раз ужасается: он видит на них кровь, которую ему не смыть никогда. Кровь товарищей, врагов, свою собственную. Он убивал, пытался помочь и старался выжить, при этом каждый раз пачкаясь в алых пятнах с металлическим запахом. Туша сигарету ботинком, он видит заезжающую на базу машину Чимина, из которой минутой позже выходит Чонгук. Тот улыбается и о чём-то переговаривается с другом, Тэхён направляется прямиком к ним.       — О! Привет, — здоровается Чимин и провожает их потерянным взглядом, когда Тэхён берёт Чонгука за руку и ведёт в сторону здания.       В общежитии кипит жизнь, каждый занят своей проблемой: то забери списки, то заполни их, то пересчитай привезённые продукты, то выгрузи их — никому и дела нет до того, как Чонгук пытается упираться, старается вырвать руку из хватки; тот не задаёт вопросов, не интересуется, куда его ведут, а сопротивляться перестаёт только на втором этаже и молча следует за Тэхёном. Он приводит его на крышу и наконец отпускает чонгукову руку.       — Давай поговорим, — начинает Тэхён. Может, он поступил неправильно, вот так, ничего не объяснив, повёл Чонгука за собой, естественно, это выглядело странно и даже страшно, но по-другому он не мог. Просто подойти? Чонгук снова сбежит. Отправить сообщением? Даже не откроет чат. — Почему ты начал бегать от меня?       — Я не бегал, у меня были дела, — и отчасти тот не врёт — Тэхён знает, что действительно были: его загоняли по точкам в городе, а сегодня вообще повезли в горячую.       — Даже если у тебя были дела, ты не можешь отрицать того, что бегаешь от меня в свободное время. Я приезжал практически каждый день и каждый раз видел твой силуэт в окне — ты так же наблюдал за мной. Чонгук, почему бы нам не поговорить?       — О чём нам разговаривать? — Чонгук складывает руки на груди и нагло смотрит прямо в его глаза.       — Для начала, извини. Извини за то, что произошло тогда на крыше. Это было важно для тебя, я не должен был так говорить.       — Сказал бы ты мне всё это, если бы не услышал меня в меде?       Тэхён замолкает — пытается подобрать нужные слова. Он бы сказал это точно, но позже, намного позже.       — Не сказал бы. И стал бы ты пытаться поговорить со мной, если бы не мой монолог? Нет. Потому что ты всё сказал ещё на крыше, дал понять, что тебе это не нужно, — он видит, что Чонгуку до сих пор обидно, что тот всячески пытается спрятать эту обиду, хоть и выходит не очень, из-за чего Тэхён чувствует себя виноватым ещё больше. — Прости, что услышал то, что не должен был.       — Это твои чувства, за которые ты не должен извиняться, — Тэхён тяжело вздыхает. — Я просто не понимаю, чего ты так боишься. Того, что о твоих чувствах узнал я, или того, что они до сих пор живут в тебе?       — Тэхён, — Чонгук впервые зовёт его по имени, и это ощущается так странно, будто они вовсе незнакомы, будто он впервые произносит его имя. — Двадцать третьего апреля ты сказал всё сам, ты поставил точку. Зачем мне бегать за человеком, который не ответит мне взаимностью? Да и оглянись: третий год войны, мы в Пусане — романтическим чувствам здесь не место!       — Нет, Чонгук. Если бы не они, мы бы все тут давно погибли, нам бы не было за что воевать.       — И ты жив, — звучит как упрёк.       Грубо подобранные слова режут острым лезвием по сердцу Тэхёна. Он жив, потому что ему тоже есть за кого держаться: у него тоже есть чувства, есть друзья, у него есть мечта — он не собирается так просто сдаваться.       — Чонгук…       — Что, Тэхён? — тот не даёт договорить, перебивает. — Разве у тебя нет работы? Ты тратишь сейчас и своё, и моё время. Или ты хочешь ещё о чём-нибудь поговорить?       И он хочет. Хочет прикрикнуть, чтобы его точно услышали, выслушали полностью, потому что ему есть что сказать. Он хочет рассказать о том, что запутанный в собственных мыслях подросток давно вырос и смог принять себя. Не испугаться и сбежать, а наконец принять себя. Ему хватило одной попытки, которая оказалась неправильной, совершенно недопустимой, в которой не было того самого чувства. Любви? Именно её. Хочется сказать о многом: о том, как страдал, пытаясь понять, что не так, и о том, как хотел на следующий день постучаться в квартиру Чонгука и попросить прощения хотя бы за свой трусливый побег. Но он не может. Сердце будто сжимают в кулаке, а он всеми силами пытается не вывалить всё это на Чонгука, потому что это обременит его ещё больше. Поможет разобраться в ситуации? Возможно. Но не решит её полностью. Неужели снова тупик? Разговор ни к чему не привёл, только потрепал душу ещё больше, но и бездействие кажется неправильным. Они живут одним днём, и лучше бы им поскорее найти общий язык.       — Нет, — сожаление от неудавшегося диалога горьким привкусом остаётся на языке.       — Тогда прошу меня извинить, — Чонгук разворачивается в сторону лестницы вниз.       Тэхён провожает его взглядом, видит сгорбленные плечи и то, как тот обнимает себя руками. Повзрослел? Обман. Он не смог и слова сказать, когда была возможность, а теперь ощущает себя на месте Чонгука, когда сам сбежал с крыши. Неприятно.

***

      — Эй, рядовая Пак, не филонить, — слышит Джихё за спиной очень близко к уху и закатывает глаза.       — Я не филоню, — кривляет она Хосока, — в отличие от некоторых. Во время отдыха от физических нагрузок я думаю, — поворачивается к парню, ловя его усмешку.       — Ну отлично, одна, значит, думает, второй глазки ей строит, а ящики мне за вас таскать? — в разговор встревает возмущённый Сокджин.       Сегодня им троим выпала разгрузка фуры запасов, которые нужно оставить на базе, и Джин очень сильно не любит подобные мероприятия, поэтому ходит весь такой нахохленный, чем смешит не только девушку, но и остальных.       — Да иду я, чего ты такой возмущённый? — закатывает глаза Хосок. — А ты сиди, делай передышку, — обращается к Джихё.       Такие проявления заботы со стороны Хосока очень греют её душу: он едва ли не единственный, кому она позволяет это делать. Джихё ненавидит, когда её жалеют, а жалости всегда прибавлялось, когда все узнавали о её травме лёгкого, поэтому она старается никого в это не посвящать. Но Хосок был одним из первых на базе, кто об этом узнал; это он уговаривал её пройти реабилитацию и оставаться с волонтёрами, и она неимоверно благодарна. Он один из немногих, кому она доверяет и с кем готова обсуждать всё на свете.       — Кстати, ребят, а никто не знает, что с Чонгуком? Он в последнее время как-то странно себя ведёт, — заговаривает девушка, забираясь в кузов грузовика, чтобы помочь с оставшимися коробками.       — Да вроде такой, как обычно, — отвечает Хосок, параллельно переставляя ящики.       — А я тоже заметил: он сегодня со столовой так выбежал, чуть меня не снёс, словно привидение увидел, — усмехается Джин, а затем вмиг замолкает, чтобы в следующую секунду произнести: — А что, если этим самым привидением был…       — Тэхён? — подхватила Джихё, улыбаясь.       — Бинго!       — Я тоже об этом думала: он очень задумчивый, а когда Тэхён появляется в поле зрения, сразу сбегает. Что-то между ними явно произошло, — задумчиво щурится, потирая подбородок.       — Я и не знал, что ты такая сплетница, — в голосе Хосока отчётливо слышно насмешливое удивление.       — Ну, а что тут ещё делать? Или сплетни собирать, или с ума сходить от безысходности. И вообще, это не сплетни, мне просто любопытно, — пожимает плечами, смотря на Хосока. Тот в ответ тоже своего внимательного, со смешинками, взгляда не отрывает от неё.       — Так, голубки, вы или помогайте, или валите в комнату в гляделки играть, — прерывает их возмущённый Джин, который вообще-то тоже любит обсудить последние новости и наблюдения, но желание как можно скорее отделаться от коробок берёт верх.       Джихё с Хосоком разрывают зрительный контакт, тихо улыбаясь на причитания друга.       Разбирать коробки они заканчивают в тишине.

***

      На ужин снова переваренный рис с тушёными овощами, которые уже поперёк горла стоят, — Чонгук теперь понимает, о чём говорил Чимин, когда вводил его в курс дела в первый день его пребывания здесь. Плохое настроение, которое таковым стало после неудачного разговора с Тэхёном, тоже делает своё дело, и он практически не ощущает голода, поэтому отставляет свой поднос и взглядом сверлит задний двор общежития через окно. Уже достаточно поздно, и многие волонтёры разбрелись по комнатам, поэтому на улице не сыскать ни души. Окна трясутся от прилётов далеко за их базой, и Чонгук к такому уже привык. Его пугает мысль, что к войне действительно можно привыкнуть, потому что так быть не должно. Не должен он принимать пролетающую мимо ракету как обыденную вещь, не должен относиться ко всему так беспечно, потому что никогда не знаешь, куда и когда прилетит. И он реагирует на это неправильно. «Живой и хорошо» — эта фраза звучит так часто, что Чонгук и сам стал в неё верить.       — Ты чего весь день такой кислый? — Джин отрывается от ужина и поднимает взгляд на него.       — Не знаю, — врёт, — погода нелётная.       Джин никогда не лезет с разговорами, если кто-то не хочет рассказывать что-то, как сейчас, — и Чонгук за это благодарен. Друг возвращается к своему ужину, а Чонгук встаёт из-за стола, забирая свой поднос, и, не сказав ничего на прощание друзьям, уходит.       Чонгук поднимается по лестнице на второй этаж; витая где-то в своих мыслях, он даже не замечает, как доходит до двери в свою комнату и на автомате открывает её. К его сожалению, Гаон находится в комнате, и побыть с собой наедине у него не получится, хотя очень хочется. Из головы не выходит Тэхён. Почему тот вдруг так резко захотел поговорить? Неужели настолько впечатлил монолог Чонгука в медпункте? Он падает на кровать не переодеваясь, хочется сразу провалиться в сон, чтобы не думать, но его тревожит голос соседа:       — В последнее время твоё настроение становится всё хуже. Что-то не так с работой?       Гаон — милый парень, примерно его возраста и довольно открытый к общению. Чонгуку правда не хочется плевать тому в душу, не хочется отвечать с таким холодом, но и не хочется общаться с кем-то ещё. Он хочет побыть один — оставьте его в одиночестве хотя бы на час. Чонгук прикрывает глаза и, тяжело вздохнув, всё же отвечает:       — Нет, с работой всё прекрасно.       — Проблемы в личной жизни?       — Вроде того, — Чонгук молится, чтобы этот разговор прекратился, чтобы Гаон понял, что ему совершенно неинтересно это.       И, кажется, его молитвы были услышаны, потому что в дверь кто-то тихо стучит, и Чонгук, прервав тем самым разговор, идёт её открывать. За дверью оказывается Юнги, который вылез из формы медика и выглядит по-домашнему в своей толстовке и махровых штанах.       — Не хочешь чаю?       На самом деле не хочет, но между новым другом и странным соседом, который каждый раз пытается залезть к нему в душу, выбор очевиден. Юнги вызывает у Чонгука тёплые чувства, и ему он может довериться и даже спросить совета, потому что он снова в тупике. На предложение Юнги Чонгук лишь кивает и выходит за дверь, следуя за другом на первый этаж.       Тот приводит его в медпункт, где всё так же противно воняет спиртом, из-за чего Чонгук морщится, но проходит к столу. Электрический чайник как раз начинает закипать, когда Юнги достаёт кружки и кидает в них пакетик чая. Чонгук осматривает комнату, которая при искусственном освещении от лампы выглядит более уютной, а страшные полки с иголками и скальпелями таковыми уже не кажутся, желтоватый оттенок света окутывает теплом почти весь медпункт. Глаза цепляются за крайнюю койку у окна, и он нервно сглатывает, поджимая пальцы ног. Кипяток разлит по кружкам, а Юнги садится напротив него и долго молчит, после чего наконец озвучивает вопрос:       — Что у вас с Тэхёном происходит?       Чонгук растерян: он доверяет Юнги, но не может наверняка знать, что тот не разболтает что-то Тэхёну. Он видит искренность в глазах напротив, неподдельный интерес и переживания — взгляд у Юнги проницательный, он смотрит прямо в душу и, кажется, видит больше, чем должен.       — Я не знаю, — Чонгук не врёт, правда не понимает, что происходит, тяжело вздыхая, он продолжает: — Всё началось с крыши, а потом война, Тэгу, Пусан и снова Тэхён. Я думал, он рассказывал тебе об этом.       — Рассказывал, но я хочу услышать твою версию, — Юнги делает небольшой глоток чая и морщится от того, насколько он горячий.       — Не думаю, что она будет отличаться. Самая главная суть в том, что те воспоминания должны были улетучиться, а не жить в моей голове на протяжении этих трёх лет, — кружка чая горячая, она обжигает руку, но Чонгук её не убирает, держит настойчиво. — Я сам виноват, влюбился в парня, сам полез, получил, что хотел, и, в принципе, ожидаемый ответ. Хоть я и понимал, что так всё и закончится, но было больно как минимум из-за того, что дружеские отношения той фразой тоже были перечёркнуты, а я дорожил им. А теперь, когда встретил, не могу перестать думать о нём, о том вечере и том закате. Ещё и ему проболтался о чувствах. Снова. Но ему ведь это не надо. А сегодня он хотел поговорить, — Чонгук сверлит взглядом одну точку на столе и закусывает нижнюю губу от переполняющей его обиды.       — Вы поговорили?       — Нет.       Юнги не спрашивает почему, наверняка ждёт, что он сам всё расскажет, а Чонгук-то и сам не понимает, почему и слова не дал тому сказать. Он был так зол на то, что Тэхён очнулся только тогда, когда напрямую услышал о чувствах Чонгука, которые не угасли. Удивительно, но первая любовь принесла ему боли больше, чем приятных чувств, и всё никак не хочет выходить из его сердца. Чонгук отпивает уже не такой горячий чай и наслаждается его вкусом, а после, ещё немного подумав, продолжает рассказ:       — Он извинился, а я ответил грубостью. И сбежал.       — Он тоже сбегал.       — Но я не должен был так реагировать, неправильно было затыкать ему рот, — он вздыхает и наконец правда осознаёт всю глупость своих действий. Как бы он ни был обижен или зол, он должен был выслушать Тэхёна. Сейчас каждая минута кажется непозволительной роскошью, а близкие люди рядом — ценным сокровищем, которым он пренебрёг.       — Знаешь, тот закат действительно важен для него. Он хранит воспоминания о нём на своём теле, присмотрись, — Юнги выглядит спокойным, даже уставшим, но Чонгук внимательно слушает. — Хоть Хосок и не лучший мастер, но эта работа у него получилась хорошей.       Его прошибает от осознания. Тату. У Тэхёна есть тату с закатом.       — Но почему?..       — Спроси его об этом сам, он не откажет в рассказе, — Чонгук сомневается, что спросит, но кивает утвердительно. — И дай ему сказать то, на что он наконец решился.       Последние слова вызывают непонимание, но Чонгук не заостряет на них внимание, он уделяет его Хосоку:       — Подожди-подожди, Хосок является тату-мастером?       — Этому придурку в лет семнадцать приспичило научиться делать тату. Как сейчас помню его горящие глаза, — с грустной улыбкой произносит Юнги. К сожалению, глаза Хосока больше не блестят, как раньше: так же, как и у них всех. — Ну и кто стал его подопытными? Конечно же, мы.       — Покажешь? — Чонгук загорается любопытством.       Юнги, немного подумав, всё же закатывает рукав, и взору Чонгука представляется чёрная ворона, обвитая красивой розой с шипами. Он не уверен, имеет ли тату смысл, но сама идея и её изображение на теле медика выглядят интересно. Несмотря на то, что это тренировочная татуировка, она вышла очень неплохо, и Чонгуку становится интересно, как долго Хосок этому учился: он уверен, непросто рисовать на коже, ему не подвластна даже бумага, а тут живой человек — он бы не смог. Хосок всегда казался Чонгуку довольно интересным человеком, он с первого дня завоевал его внимание: его шуточки, манера речи, харизма — это всё выглядит как тайна, окутанная маской, и ему хотелось бы взглянуть на её нутро — увидеть Хосока настоящим.       — Несмотря на то, что она не самая удачная, эта тату — моя любимая.       — Вышло круто, — Чонгук говорит правду, ему действительно нравится рисунок.       От стен комнаты отталкивается ритмичное тиканье часов, которое даже не раздражает, наоборот — успокаивает, а тёплый чай согревает душу. Рядом с Юнги не чувствуется дискомфорта, даже молчать приятно, и нет той неловкости в компании малознакомого друга, которая обычно бывает. Чонгуку здесь спокойно, он наконец смог прогнать мысли о Тэхёне и подумать о чём-то другом, например, как же сильно он скучает по маме с сестрой. В свои девятнадцать он был уверен, что стал более морально устойчивым, но, чёрт, как же ему сложно. Жизнь давно перестала ощущаться лёгкой и никогда особо таковой не была, но, сидя сейчас в Пусане, где на фоне слышатся тихие взрывы, он снова до слёз злится на эту чёртову жизнь, на японцев, которые решили, что могут вершить судьбу, и на свою родную страну злится тоже, потому что не помогает должным образом, а простое население ненавидит их, потому что «Пусан» — это клеймо, которое несут на себе все они. Когда-то прекрасный город оказался ловушкой для красивой жизни и теперь символизирует только смерть и разруху. Говорят, именно из-за них началась война, хотя Чонгук никогда не понимал, почему те так считают, ненавидят, гнобят, и всё просто потому, что ты родом из того самого подающего надежды города. Это обидно, трогает самую душу, хочется разрыдаться, но Чонгук лишь тихим голосом прерывает повисшую тишину:       — Рано утром я ушёл из дома по делам, пока ехал в машине, думал о том, что как, наверное, сладко спится сейчас маме и Йесо, — от воспоминаний про семью Чонгук напрягается, становится одним сплошным нервом и стучит пальцами по кружке, пока Юнги наблюдает за ним, не говоря ни слова, — внимательно слушает. — А потом, на обратном пути, подъезжая к дому, я увидел столб дыма, кучу машин скорой помощи, пожарных и услышал крики и плач людей. Мне кажется, я тогда умер вместе со всеми теми, кто был в здании. Туда минутами ранее прилетела ракета, мама и Йесо… они погибли сразу, — рассказывая свою историю, Чонгук не может сдержать слёз, они солёными дорожками медленно скатываются по его щекам. Юнги подсаживается ближе к нему, поглаживая по голове, успокаивает.       — Ты молодец, Чонгук. Ты живёшь ради них, — эти слова больно слышать, но они так нужны сейчас.       Чонгук заходится в новом потоке слёз, громко всхлипывая, и утыкается Юнги в плечо. Он безумно скучает по запаху маминых духов и по громкому смеху сестры — они снятся ему очень часто и запрещают ему подойти ближе во сне, они говорят, что не время, а Чонгуку хочется сдаться, хочется оказаться в родных объятиях. Он недавно проходил мимо любимого кафе сестрёнки — то полностью разрушено, но он надеется, что в мире, где сейчас находится Йесо, оно открыто и оттуда веет столь тёплой атмосферой, как это было раньше. Единственное, для чего он использует свой телефон сейчас, — пересматривает старые фотографии, на которых они все счастливы: красотка-мама обнимает их с сестрой, Йесо впервые покрасила кончики волос и так этому рада, а он там улыбается широкой улыбкой, и глаза его искрятся. Но это в прошлом, в той жизни, которой больше нет, как и здания на фоне той фотографии. Он снова копается в воспоминаниях, пока Юнги его крепко обнимает и гладит по волосам — так любила делать мама, поэтому сейчас он может хоть чуточку ощутить её тепло.       Они сидят так минут десять, у Чонгука уже закончились слёзы, поэтому он просто всхлипывает и немного трясётся, но он уже в порядке. Да. Он в порядке. Чонгук отстраняется, чтобы утереть оставшиеся солёные дорожки на своём лице, и не может поднять взгляд на Юнги, потому что стыдно, что вот так вывалил на стол всю свою душу, а тому ещё и истерику пришлось терпеть, но он не успевает извиниться, как медик нарушает тишину первым:       — Я сразу понял, что ты потерял что-то очень важное. Твой взгляд был таким потерянным: ты смотрел на нас, но видел пустоту. Я увидел в тебе себя… — на секунду он затихает, а Чонгук полностью успокаивается, принимаясь слушать теперь его историю. — Мы выезжали из города, когда наша машина попала под обстрел. Мама и папа… они сгорели заживо, а мы с сестрой успели выбраться. Точнее, я сумел вынести её оттуда. Она была одета в лёгкое белое платье ниже колен и в красные туфельки, — Юнги улыбается, когда вспоминает сестру. — Вскоре платье окрасилось в цвет туфель. Ты знаешь, я медик, и я уверен, Тэхён рассказывал, что я собирался учиться на него, а тут на моих руках лежало тело моей десятилетней сестры, которая медленно погибала от пережитого шока и полученных травм. Её косички растрепались, со лба струйкой текла кровь, а внутренние органы были всмятку, — он прячет свои руки под стол, но Чонгук видит, как те начали нещадно дрожать. — Она умерла у меня на руках. Меня подобрали волонтёры, которые не разрешили забрать её с собой, тогда на улицах творился хаос, а она, такая маленькая, осталась лежать там посреди дороги.       Юнги не плачет, но по нему видно, как ему сложно вспоминать этот период его жизни, особенно раскрывать его кому-то, но Чонгук — не тот человек, которого стоит бояться или стесняться. Они понимают друг друга, они прошли через одни и те же страдания и проходят до сих пор, живут ради умерших — имеют хоть какую-то цель. Чонгук не знает, как следует поддержать, но он полностью понимает друга, им хватает одного лишь взгляда, чтобы понять, что между ними есть какая-то особенная связь.       До самого утра они сидят и разговаривают обо всём, так Чонгук теперь знает, что Юнги хотел на передовую после смерти семьи, но его отговорил Тэхён, сказал, что тот нигде не будет полезным так, как здесь — в медпункте. А ещё Юнги снова попросил Чонгука дать шанс высказаться Тэхёну, на что он обещал подумать, а сам для себя решил, что не готов в ближайшее время к такого рода разговору.       За окном светает, и Чонгук начинает засыпать на ходу, поэтому просит прощения и скрывается за дверью медпункта, направляясь к себе в комнату, надеясь поспать хотя бы часик.

***

      Сны бывают разные, в последние три года зачастую навещают только кошмары, которые потом преследуют ещё целый день, оставаясь неприятным осадком в груди. Сегодняшняя ночь не исключение: Чимин проснулся от её истошных криков и долго не мог прийти в себя, прежде чем, набравшись сил, выйти из комнаты и спуститься на первый этаж в спасительную комнату, где есть не только нужные таблетки от головной боли, но и необходимый для её снятия человек. Шаркая тапочками, он заходит в медпункт без стука и видит убирающего кружки со стола Юнги. Интересно, кто тут был таким ранним гостем? Он тяжело вздыхает, думает о том, что не прочь поспать бы ещё чуток, но сон к нему уже явно не вернётся, да и мучить себя очередным кошмаром он не особо горит желанием. Чимин усаживается за стол, падая тяжёлым грузом на табуретку.       — Весёлая ночка?       — Не вовремя, Юнги, — он шутку не оценил — она только злит ещё больше. Чимин ненавидит утро, потому что ему приходится сталкиваться с множеством людей сразу после пробуждения, когда он хочет только молча умываться и кушать, но ему нужно отвечать на тупые вопросы его счастливых коллег.       — Очередной кошмар? — Юнги присаживается рядом и протягивает ромашковый чай.       — Снова она, — Чимин вздыхает тяжело, делает глоток горячего чая и прикрывает глаза блаженно от вкуса и аромата.       — Не мудрено. Сегодня двадцать восьмое октября — было бы странно, забудь ты о ней.       Дата отпечаталась где-то на сердце, а её счастливые улыбки в этот день он запечатлел в своей памяти, поместив в самую красивую рамочку, не смея портить её другими грязными мыслями. Она остаётся единственным живым человеком в его воспоминаниях, когда остальных давно объяло пламенем. И он благодарен, что Юнги находится рядом и поддерживает его, иначе он бы давно ушёл вслед за ней без сожалений.       — Пойдёшь туда сегодня?       — Обязательно. Я не могу не пойти.       Чимин видит, как Юнги поджимает губы: он знает причину его чувств сейчас, знает, что ему не совсем нравится это, но он не может отказаться от неё. Он не может отпустить. Они были совсем юными, когда поняли, что любят друг друга, они отдали друг другу свой первый поцелуй, Чимин собственное сердце вложил в её руки, но они не смогли выстоять перед тем страшным, названным войной. Он до сих пор хранит её письмо, которое она написала за день до смерти, — как знала, хоть он и должен открыть его вот уже три года, но он не решается. Ему сложно. Ему больно.       Они допивают чай в давящей тишине. Чимин, не говоря ни слова, уходит из меда, направляясь к себе в комнату, а затем в город — к ней.       Он не включает радио в машине, всё равно ловит одни и те же волны, где рассказывают новости о прекрасной и процветающей Корее и неком конфликте у прибрежных городов. Они не называют это войной. Это бесит, жутко бесит. Каждый раз, когда Чимин слышит подобное, он приходит в ярость, потому что как гибель стольких людей и такие разрушения можно назвать «конфликтом»? Может, он слишком молод, чтобы понять это, но, оказываясь в обществе, он видит, что люди смотрят на него совсем другими глазами — живыми, когда его умерли вместе с его первой любовью. Он помнит то утро, когда началась война, помнит, что она собиралась выезжать вместе с семьёй, — тогда они переживали, что будут в разных кусочках страны, не смогут видеться, и совсем не заботились о войне. Сбор вещей затянулся, о чём она рассказала в одном из телефонных разговоров, а обстановка в городе накалялась, также рассказала о том, что написала письмо Чимину, попросила не открывать его, пока она жива. В ту же ночь в её дом прилетела ракета. Чувствовала? Или всё же случайность? Чимин задаётся этим вопросом до сих пор. Письмо покоится в блокноте в его комнате, который он старается не трогать, чтобы не видеть его, — он не выносит этого. До сих пор не может смириться с тем, что девчонки с искрящимися весёлыми глазами и копной волос цвета самой тёмной ночи больше нет. Не существует. Каждый раз он доводит себя до слёз и каждый раз обещает больше не плакать. Ей обещает.       И сейчас из-за пелены слёз на глазах он плохо видит дорогу, едет практически наугад — знает местность наизусть. Разрушенный двухэтажный дом её семьи виднеется за поворотом, поэтому Чимин старается взять себя в руки: останавливается, не доехав пару метров, утирает солёные дорожки, берёт в руки букет больших ромашек, который подготовил ещё вчера, — и только тогда выходит из машины.       Руины любого дома вызывают в нём грусть, тоску по прекрасному прошлому, остатки этого дома вызывают у него боль, с которой он борется уже три года и не может победить. На дорожке, ведущей к остаткам строения, виднеются засохшие цветы, которые он оставлял тут, когда приезжал в прошлый раз. Совсем недавно, около месяца назад, вдруг понял, что хочет навестить её, и сорвался туда, никому ничего не объяснив, — за него это сделал Юнги. Он кладёт букет рядом с прошлым, а сам присаживается на колени. Сил держать слёзы и дальше уже нет, поэтому он тихо всхлипывает, периодически закрывая лицо руками.       — С днём рождения, милая, — пытается улыбнуться. — Надеюсь, вы там накрыли хороший стол, да же? Ты уж прости, что я тут редко бываю, работа забирает много сил, и… не заглядывай ко мне по ночам, ладно? Не хочу расстраивать тебя ещё больше, мне кажется, даже после смерти ты не заслуживаешь этого. Прости.       Чимин затихает на минуту, успокаивается наконец и поднимает взгляд с асфальта на израненный фасад дома. От него почти ничего не осталось, и воронка возле него до сих пор не засыпана — такая же огромная, но он слышит задорный смех и наигранные препирания, а потом видит их силуэты в окне первого этажа, такие счастливые и юные.       — Джиён, я скучаю.

--.. .- ... - .- .-- -..- ... . -... .-.- .--. .-. --- ... - .. - -..-