Над вымыслом слезами обольюсь

Грубым дается радость

Нежным дается печаль

Мне ничего не надо

Мне никого не жаль

Жаль мне себя немного

Мутно гляжу на о́кна

В сердце тоска и зной

Катится, в солнце измокнув

Улица передо мной

Кабинет главного целителя Святого Мунго был похож не на больничную палату, а на кабинет алхимика-энциклопедиста. Полки до потолка ломились от фолиантов с чёткими пометками на корешках: «Онейрические инвазии», «Травматические петли памяти XIX века», «Дифференциальная диагностика проклятий и фобий». На столе не было лишних предметов, только приборы строгой геометрии, лотки с кристально чистыми колбами и вечное перо, лежащее параллельно краю стола. Здесь пахло знанием, а не болезнью — смесью старого пергамента, лаванды для ясности ума и лёгкой озоновой свежести после мощных заклинаний. Волан-де-Морт замер подобно хищной птице, случайно залетевшей в операционную, у окна, наблюдая за пейзажем залитого солнечным светом Лондона. — Вижу, вы вернули себе свое изначальное воплощение, мистер… — Том, — просмаковал на языке своё имя пациент. — Да, модернизируюсь потихоньку. Как вам работа взглядом профессионала? — Беглым осмотром все в порядке, но я бы хотел бы ознакомиться поближе, вы же понимаете, насколько ваш случай ценен для магической медицины, Том. Внешне главный целитель Сметвик напоминал учёную сову в очках. В том устойчивом возрасте, когда седина лишь подчёркивает седину мыслей, а не упадок сил. Волосы, убранные с высокого лба, открывали лицо, на котором главным были очки в тонкой золотой оправе. Они не скрывали взгляд, а, напротив, его усиливали, делая острым и внимательным, как скальпель. За стёклами жили синие, спокойные глаза, привыкшие видеть не панику пациентов, а симптомы, выстроенные в логические цепочки. Его руки всегда были безупречно чисты. Они двигались экономно, точно, будто постоянно мысленно перебирая инструменты. Сметвик был истинным знатоком гармонии волшебного организма, а перед ним стоял самый главный экспонат дисгармонии. — На что жалуемся, Том? — На величие, — с притворным вздохом отозвался Лорд, в глазах — ирония. — С таким ко мне еще не приходили, — Сметвик не без наслаждения ситуацией принял правила игры. — Конкретизируйте, пожалуйста. — Видите? — Том махнул в сторону окна, где на лавочке сидела парочка магглов с букетом цветов. — Человеки человечатся. Хочу так же. Брови Сметвика чуть приподнялись, но в остальном он никак не выдал своего шока. — Есть повод? — Есть, — медленно признал Том, проходясь по кабинету. Он не смотрит на целителя, его взгляд скользит по стенам, изучая каждую защитную руну с холодным, безразличным любопытством коллекционера, оценивающего чужую несостоятельную работу. — На меня распространяется врачебная тайна? — тонкий голосок паранойи вынуждал Тома мелочиться. — Разумеется, — мягко успокоил его Сметвик, неприятно напоминая Тому Дамблдора. — Будьте спокойны. Этот вьетнамский флешбэк будто пробил какую-то последнюю стену самоконтроля, и все шлюзы открылись. Он пришёл не за утешением, а за техническим решением. Он шел к врачу, а не гребанному Дамблдору! — Ебаный Мордред, да не могу я больше быть спокойным! Я забыл, когда я спал больше двух часов! Я измучен, я заражен этими эмоциями, я не могу их проживать, я хочу, но не могу! Я под это не заточен! Я не могу столько чувствовать! Мне нужны не эти процессы, мне нужны действия, сука, а я не могу действовать! Вы понимаете? — Нет, — Сметвик своим острым взглядом видит не болезнь, а катастрофу метафизического масштаба, словно сдвиг орбиты земного шара. — Вы так и не сказали в чем дело. — Я влюбился! Том выкрикивает так, словно может громкостью голоса избавиться от этого факта. Он разворачивается спиной к целителю. Его мантия, беззвучно взметнувшись, больше не кажется плащом повелителя. Она кажется плащом рыцаря из сказок, героическим и романтическим символом вездесущей веры в любовь. Сметвик хмыкнул с интересом исследователя. Надо же, дожили, даже Неназываемого проняло. — Продолжайте. Том снова стоит у окна. Вспышка ушла также резко как случилась, должно быть, он действительно долго сдерживал внутри эту новую для себя диковину. Его поза не выражает угрозы — лишь сосредоточенную, ледяную неподвижность. Сметвик сидит за столом, его пальцы сложены домиком. Тишина густая, как сироп. — Существует объект. Не ресурс. Не инструмент. Объект, чья ценность… дестабилизирует систему оценок. Он вызывает… сбои в алгоритмах. Навязчивые повторные вычисления. Желание… не обладать, а… понимать. Что это за феномен? — Волан-де-Морт говорит не оборачиваясь, голос звучит отстранённо, будто он говорит о химической реакции. — Я же правильно понимаю, это… — Это любовь, Том. Пауза. Волан-де-Морт слегка поворачивает голову. — Любовь. Биологический механизм продолжения рода. Гормональный всплеск. Я читал трактаты. Но в них нет… этого. Помехи в чистоте гнева. Помехи в расчётах. Она снижает эффективность, она меня путает, она меня изматывает. Сметвик вздыхает и выбирает слова, словно обходит мины на поле. — Любовь — это новый орган восприятия, который только начал прорастать. Орган, который вы не заказывали и не конструировали. Он просто появился. — Что теперь с этим делать? Как этим пользоваться? Как это спрогнозировать? Мне нужна структура, нужен план, инструкция. Сметвик отодвигает пергаменты, кладёт руки на стол ладонями вверх жестом открытости. — Вы спрашиваете о методологии, но любовь — это не заклинание. Ей нельзя научиться по учебнику. Её можно только… переживать. Ошибаться. И снова пытаться. — «Переживать», — передразнил его едко Том. — Бесполезный глагол. Он не содержит инструкции. Мне нужна его лояльность, его присутствие. — Это возможно только если он этого захочет. — Что значит «если»? — Том резко обернулся к Сметвику. Его красивый профиль очертило июльское солнце, притупив на нем испуг. — Что значит это ваше «если»? Он может и не захотеть?! — он почти перешел на крик, повернувшись к целителю всем телом. — И что мне тогда делать? — Том, вы не понимаете… — Сметвик говорил тихо, но четко. Едва начал — уже понял, что надвигается. Воздух в комнате не замер, а схватился, словно расплавленный металл при соприкосновении с холодным воздухом, пыль застыла в солнечных лучах, не решаясь упасть. В помещении застыло давящее утверждение того, что волю Волан-де-Морта нарушили законы Вселенной и его несогласие поэтому поводу. Его лицо окаменело, превратилось в прекрасную маску из фосфора. Красные глаза загорелись огнем ярости. — Это вы, блять, не понимаете! Да я умираю, слышишь ты меня! — от крика Тома задрожали закаленные стекла окон. — Меня изнутри разламывает этой вашей любовью! И ты мне говоришь, что это будет продолжаться целую вечность! Я великий волшебник бессмертной души буду вечно терпеть эти невыносимые пытки?! — предметы в комнате взрывались не от заклинаний, а от чистой концентрированной боли, которая словно ядерный взрыв заражала и разрушала все пространство. Сметвик не отшатывается. Он стоит за столом, вбирая в себя этот ядерный взрыв боли, как глухая стена вбирает звук. Его лицо — не маска сострадания, а зеркало. Где Лорд видит впервые с начала их встречи видит самого себя, а не стереотипный образ идеального злодея. — Ты не умираешь, Том. Ты, наконец, рождаешься, — голос Сметвика тихий, ровный, как хирургический разрез. — Это боль от прорастания. Ты столько лет запрещал себе чувствовать, и вот оно настигло тебя. Это закон природы, ты знаком с ними, ведь не раз их нарушал. Том издаёт звук, средний между рыком и стоном. От него отскакивает волна силы, сминающая книжные полки в труху. Сметвик шатается, но не отступает. Вытирает струйку крови из разбитой губы о тыльную сторону ладони. Медленно, почти ритуально. Том Реддл не кричит больше. Он говорит. Слова выходят из него не яростью, а тихим, радиоактивным ужасом, как пепел после взрыва. Он стоит среди плавающей пыли от уничтоженных книг с видом развоплощённого духа, проклинающего материю. — Целую вечность… — он повторяет это, пробуя на вкус, и его лицо искажает физическая тошнота. — Ты понимаешь, что ты сказал? Ты, жалкий лекарь душ? Целую. Вечность. Он обводит взглядом комнату, но видит не её. — Я знал боль. Боль при создании крестражей, боль от проклятий. Приемлемо. Это была плата за силу. А это… — он прижимает длинные пальцы к груди, будто пытаясь вырвать оттуда энергию. — Это не плата, это ад. Это непрерывное проживание собственной казни. Помнишь болотную тварь в том лесу возле Хогвартса? Которая вечно тонет и никогда не может захлебнуться окончательно. Я — эта тварь. Только вместо трясины эта ваша любовь блядская. Он замолкает, его дыхание, непривычно прерывистое, вздымает книжную пыль на его чёрных одеждах. — Сегодня утром я увидел, как паук плетёт паутину в саду Нарциссы. И вместо того чтобы испарить его, я запомнил узор. Потом час сидел и думал о геометрии. О хрупкости. О том, как ветер может порвать эту работу за секунду. Я потратил час своей вечности на паука, Сметвик! Какая часть моего разума отвечает за эту сентиментальную диверсию? Какой крестраж испортился? Целитель молчит, грустно и с пониманием наблюдая чужой процесс фрустрации. — А потом я подумал о нем. Не о том, как его контролировать, — голос снова набирает силу, но теперь это сила отчаяния. — Я подумал о том как его любит солнце. И представил его профиль у своего окна. Тишину. И мне захотелось стоять рядом. Не говорить. Не владеть. Просто делить это молчание. Это пространство. Он вдруг хохочет. Звук сухой, трескучий, как ломающиеся кости. — Слышишь? Я, Лорд Волан-де-Морт, хочу делить молчание. Я, который делил только души и территории! Это не любовь, Сметвик. Это биологическое оружие. Оно превращает тебя в слюнявого, мыслящего о пауках и солнце идиота, который боится собственной тени, потому что в этой тени может оказаться он, и тогда придётся чувствовать эту чудовищную, сладкую, разъедающую мозг нежность! Меня корёжит от этой нежности, как чертей от ладана, я хочу её применить, но не могу, потому что он не рядом. И ты говоришь мне, что это может быть невзаимно? Да я хотел вчера яду выпить! Я, который всю жизнь гнался за бессмертием! Ты же ученый, Сметвик. Сделай что-нибудь? Может это не поздно удалить? — Это не наука, Том, — Сметвик говорил с ним как со смертельно больным. — Это душа. Том посмотрел на него взглядом Гермионы Грейнджер, которой сказали что библиотека в чем-то бессильна. — Тогда научи меня, как с этим жить! Я больше не могу быть королем этого расколотого королевства! Наблюдение, анализ, диагностика — уже пройденный этап, я знаю о нем всё. Теперь что? — Капитуляция перед хаосом. Ты не сможешь это контролировать. Тебе нужно открыться ему и ждать. Ты уже попробовал быть Томом, теперь нужно показать Тома ему. — Не думаю, что у меня хватит на это сил, — устало сказал Том. Теперь, когда он вылил кому-то все свои мысли и страхи стало странно легко и пусто. Хорошее чувство, хоть и пугающее поначалу. Он увидел отеческий взгляд Сметвика и ему захотелось уйти от своей порывистой откровенности подальше. — Когда заканчиваются силы начинается воля. Тебе ли не знать. — Люди, как вы живете с этим всю жизнь? — спросил Том, остановившись у входной двери. — Живем. Обычно счастливо. Дверь закрывается беззвучно. Сметвик остаётся один. Оглядывает свой разгромленный кабинет и останавливает взгляд на окне, там, где только что стояла любовь, которая пришла к нему за инструкцией, а ушла с панацеей. Он ещё час сидит в единственном уцелевшем кресле с легкой улыбкой и смотрит в окно. Туда, где человеки человечатся.