Пепел

Спасибо тем, кто оставил отзыв на прошлую часть 😘 Я хочу видеть их чаще и больше. Все же мне интересно знать мнение читателей о работе, о каждой главе. Что нравится, а что нет. Как вы видите себе происходящее Кстати эта часть и следующая у нас трешовые, но на этом мы и остановимся 😅 Дальше только стекло и котики 😽 Ло'ака в ближайших главах не будет. - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - К’саари смотрела вниз, и её сердце сжималось от странного, липкого страха. Она привыкла к пеплу и дыму своих лесов, но то, что открылось перед ней сейчас, не было похоже ни на что живое. Железный город людей — Бриджхед — расстилался под крыльями икрана огромным, мертвым пятном на теле Пандоры. Бетонные шпили протыкали небо, а по прямым, как стрела, дорогам сновали стальные жуки. Здесь не было дыхания Пандоры, только холодный гул машин и запах серы. ​Когда они приземлились на широкую платформу, шум стал оглушительным. Яркие огни прожекторов слепили глаза, повсюду сновали небесные люди в своих странных масках и тяжелой броне. ​Тот На’ви с кровью демона — полковник Куоритч — действовал расчетливо и театрально. Он соскочил со своего икрана и жестом приказал воинам вывести Джейка Салли вперед. Это было шоу для публики: солдаты вокруг одобрительно кричали, вскидывая оружие, вспышки слепили задержанного Торук Макто. Джейк шел с высоко поднятой головой, но К’саари видела, как плотно сжаты его челюсти. ​Девушка чувствовала, как по коже бегут мурашки. Опасность здесь была повсюду — она исходила от каждой стальной стены, от каждого ствола винтовки, направленного в их сторону. Её соплеменники, дикие охотники Мангкван, тоже были не в своей тарелке. Они переглядывались, крепче сжимая копья, их хвосты нервно дергались. Даже для них, привыкших к жестокости, этот мертвый город был слишком чужим. ​Только Варанг оставалась незыблемой. ​Цахик шла по металлическому настилу так, словно это были её родовые земли. Её шаги были твердыми, а взгляд — ледяным и величественным. Она чувствовала страх своих людей и, не оборачиваясь, бросила короткую фразу, которая прозвучала громче механического шума: ​— Не опускайте голов. Железо не имеет души, оно не может вас коснуться, пока ваш дух крепок. Смотрите в глаза демонам, ибо сегодня они служат нам. ​К’саари выпрямила спину, стараясь подражать своей цахик. Она заставила свое лицо превратиться в каменную маску, скрывая за ней всё: и страх перед железным городом, и боль от воспоминаний о бирюзовой лагуне, и ту странную пустоту, которая образовалась в груди после того, как она покинула Ло’ака. ​Она была частью этой грозной свиты. Она была одной из Мангкван. И теперь, в самом сердце врага, её выживание зависело только от того, насколько глубоко она сможет спрятать свою прошлую слабость. Место, которое им выделили, было лишено жизни: голый бетон, окруженный ржавыми контейнерами и переплетением гудящих кабелей. Для На’ви это было кладбище металла, но клан Мангкван привык выживать в пустоте. С поразительной скоростью воины начали обустраиваться, используя привезенные шкуры и обрывки человеческого брезента. В центре возвели временное жилье для Варанг — высокое, обвешанное черепами и темными перьями, оно смотрелось дико и устрашающе на фоне серых стен базы. ​Цахик разрешила праздник. Захват Торук Макто был великой победой, и пепельный клан жаждал выплеснуть скопившееся напряжение. Вспыхнули костры, в которых вместо ароматных дров трещал строительный мусор, давая едкий, черный дым — запах, который К’саари знала с детства. ​Пока мужчины таскали туши добытых зверей, женщины-охотницы занялись разделкой и подготовкой места. К’саари помогала, молча натягивая жилы, но кожей чувствовала на себе взгляды. Острые, любопытные, недобрые. Она достаточно долго отсутствовала - это пахло слабостью. ​— Смотрите-ка, — протянула одна из охотниц, высокая женщина с глубоким шрамом через всё плечо, вонзая нож в мясо. — Наша потерянная птица все-таки прибилась обратно к стае. ​Она подошла ближе, обходя К’саари по кругу, словно оценивая добычу. Другие женщины остановились, выжидающе глядя на них. ​— Где тебя носило так долго, К’саари? — спросила вторая, прищурив желтые глаза. — Тебя не было много лун. Мы думали, ты сгинула в лесах или тебя сожрали хищники. Но ты вернулась... и выглядишь странно. В твоих глазах больше нет той чистой злобы. Ты пахнешь не дымом, а солью и тиной. Неужели ты пряталась в норах у берега, как трусливый краб? ​К’саари почувствовала, как внутри закипает привычная защитная реакция. Она знала этих женщин: если покажешь страх или начнёшь оправдываться — тебя загрызут. ​— Я была там, куда Цахик послала меня следить за врагом, — холодно ответила К’саари, не поднимая глаз от работы. — Пока вы сидели у костров, я видела, как Салли прячется в южных водах. Я видела его позор. ​— И что же? — охотница со шрамом наклонилась к самому её уху, обдав её запахом сырой крови и копоти. — Ты вернулась, потому что Цахик позвала тебя, или потому что ты не смогла выжить одна в этом мягком, влажном мире? Ты кажешься слишком спокойной для той, кто вырос в пепле. Может, вода размыла твой дух? ​К’саари резко выпрямилась, её хвост нервно хлестнул по бетону. В голове на мгновение вспыхнул образ Ло’ака на пляже, его рука на лице Циреи. Боль от этого воспоминания была острее любого ножа, но она скрыла её за ледяной маской. ​— Я здесь, потому что я — Мангкван, — отрезала она, глядя прямо в глаза соплеменнице. — И я видела крах Торук Макто своими глазами. Это всё, что вам нужно знать. ​Охотницы переглянулись и нехотя вернулись к работе, но шепотки за её спиной не прекратились. Праздник только начинался: зазвучали тяжелые барабаны, воины начали свой танец, в котором было больше ярости, чем радости. К’саари сидела на корточках у костра, обхватив плечи руками. Огонь, подпитываемый мусором и обломками пластика, горел неровным, грязно-оранжевым пламенем, выбрасывая в ночное небо клубы вонючего дыма. Ритм барабанов — тяжелый, бьющий прямо в виски — казался ей теперь невыносимо грубым. После хрустальной тишины лагуны Ава’атлу, где каждый всплеск воды был похож на шепот, этот грохот кромсал её слух, как зазубренный нож. ​Она знала, что лжет охотницам. Цахик не посылала её следить за Салли. К’саари была просто мусором, который ветер унес прочь, а теперь прибил обратно. Но здесь, среди этого жестокого клана, правда стоила меньше, чем гнилая шкура. Чтобы тебя не сожрали заживо свои же сестры, нужно было скалить зубы и плести свою сеть из лжи и дерзости. ​Из высокого шатра, украшенного костями, вышла Варанг. Её фигура в свете прожекторов Бриджхеда и отблесках костров казалась неестественно длинной и жуткой. В руках она держала длинную резную трубку из темного дерева. ​Толпа мгновенно забурлила. Праздник победы требовал безумия. ​Варанг медленно обходила круг воинов. Она подносила трубку к лицам тех, кто склонялся перед ней, и резким выдохом вдувала дурманящий серый порошок прямо в их ноздри. Эффект был мгновенным. К’саари видела, как расширяются зрачки соплеменников, как их тела сводит короткая судорога, сменяющаяся пугающей, дикой легкостью. ​Окружающий мир начал меняться. Ритм барабанов стал осязаемым, он вибрировал в самом бетоне под ногами. Воздух заполнился резкими, ликующими криками. Под действием дурмана охотники теряли остатки контроля: танцы превращались в конвульсии, а ярость — в эйфорию. В тени контейнеров, прямо на холодной земле, пары начали сплетаться в яростных, лишенных нежности актах совокупления. Слышались стоны, смех и рычание. Это была жизнь в её самом первобытном, грязном проявлении — жизнь, которая знала только «сейчас», потому что «завтра» могло принести только смерть. ​К’саари почувствовала, как её начинает трясти. Перед глазами навязчиво всплывало лицо Ло’ака. Его нежные руки, его взгляд, полный той чистоты, которой здесь никогда не было. Это воспоминание жгло её сильнее, чем раскаленный металл. Оно делало её слабой. Оно делало её чужой. ​Я сойду с ума, — подумала она, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони. — Если я не выжгу его из себя прямо сейчас, я просто сдохну в этом мертвом городе. ​Она поднялась и, пошатываясь, вклинилась в толпу. Проталкиваясь сквозь потные, пахнущие дымом тела соплеменников, она пробралась к Варанг. Цахик остановилась, и её ледяной взгляд скользнул по лицу К’саари. В глазах ее не было одобрения, только холодное любопытство — выдержит ли эта девчонка новую порцию тьмы? ​К’саари склонила голову, подставляя лицо под трубку. Она жаждала этого удара по легким. ​Варанг выдохнула. ​Серый порошок обжег слизистую, словно тертое стекло. К’саари резко втянула воздух, и в ту же секунду мир вокруг взорвался искрами. Перед глазами возник знакомый символ тату. Голос барабанов превратился в рев зверя. Железный город людей зашатался, стены поплыли, превращаясь в призрачные горы пепла. ​Боль в груди — та самая, от которой она задыхалась на пляже Ава’атлу — внезапно онемела. Образ Ло’ака начал рассыпаться, его черты стирались, тонули в серой дымке дурмана. Она почувствовала, как её тело наполняется чужой, злой энергией. Ей хотелось кричать, кусаться, чувствовать под ногтями чужую плоть — делать что угодно, лишь бы не помнить теплоту его пальцев на своей коже. ​Она закинула голову назад и издала долгий, протяжный крик, который утонул в общем безусии праздника. Теперь она снова была дома. Теперь она снова была никем. Дурман, вдутый Варанг, не просто затуманил разум — он содрал с К’саари последние слои защиты, обнажив каждую нервную нить для дикой, первобытной стихии. Окружающий мир Бриджхеда окончательно перестал быть реальностью. Бетонные стены людей шатались, превращаясь в призраков, а небо, затянутое едким дымом, давило своей чернотой, заставляя искать спасения в жаре чужих тел. Первый мужчина, вырвавший её из круга танца, не знал сомнений. Его пальцы, жесткие, с содранными костяшками, впились в её бедра, вздергивая её хрупкое тело вверх. К’саари почувствовала, как её сознание окончательно обмякло, пока он жадно, до боли, проезжался шершавым языком по её шее, оставляя липкий след. Его зубы прихватили кожу на плече, а хриплое дыхание обжигало ухо. Он вошел в неё рывком, прямо на весу, заставляя её позвоночник выгнуться мучительной дугой. Это было чувство сокрушительной, грубой полноты. Внутри всё горело, и эта боль под действием порошка превращалась в колючий, извращенный экстаз. Она чувствовала себя по-настоящему грязной, оскверненной до самого нутра, и это осознание вызывало в ней злую, истерическую жажду продолжения. Она впилась ногтями в спину соплеменника, оставляя глубокие борозды, требуя еще больше этой одурманивающей тьмы. Но праздник был долог. Её передали следующему, как кусок добычи. Девушку бросили на бетон — холодный, безжалостный, пропитанный машинным маслом и строительной пылью. Кожа на лопатках и пояснице мгновенно окрасилась ссадинами, когда её начали ритмично втирать в этот мертвый камень. Новый мужчина навис над ней, его лицо было искажено маской из сажи и безумия. Он развел её ноги так широко, что суставы заныли, и вошел тяжело, по-звериному. К’саари видела над собой лишь колышущееся море потных тел, отблески багрового огня и расширенные зрачки охотников. Она чувствовала, как по её животу и внутренней стороне бедер течет горячее, вязкое семя, смешиваясь с грязью бетона. Её переворачивали снова и снова, словно неодушевленный предмет. Теперь она стояла на четвереньках, вжимаясь лицом в пыльный, жесткий настил. Ладони и колени были стерты в кровь об острые края камней, но она не чувствовала боли — только тяжелую пульсацию в паху и бесконечную череду сокрушительных толчков сзади. Каждый новый охотник входил в неё с яростью, словно пытаясь оставить в ней всё свое неистовство. Кто-то сжимал её грудь так сильно, что под пальцами лопались сосуды, оставляя темные пятна на бледной коже, кто-то наматывал её косу на кулак, заставляя закидывать голову назад в безмолвном, хриплом стоне. Рядом оказалась одна из охотниц. Одурманенная, она бесстыдно пристроилась сбоку. Её руки, пахнущие солью и сырым мясом, грубо ласкали К’саари, задевая самые чувствительные места, заставляя её тело содрогаться в бесконечных, выматывающих судорогах. Это было падение в бездну, где не было имен, не было прошлого — только этот животный ритм, запах гари и чужая плоть, заполняющая её снова и снова. Её тело стало общей территорией, полем битвы. Она чувствовала, как её снова переворачивают, ставят на край железного контейнера, а затем вновь швыряют в пыль. Все шло по кругу ... Возбуждение было удушающим, липким. Оно полностью лишало её воли, превращая в живой сосуд для всей накопленной грязи. Девушка. скользила в чужих руках, мокрая от пота, семени и крови из разбитых коленей. Каждый новый мужчина забирал часть её души, оставляя взамен лишь пепел. Она чувствовала, как её берут в самых унизительных позах, как чужие пальцы исследуют её тело, не оставляя ни одного нетронутого уголка. К рассвету она окончательно растворилась в этом безумии, став единым целым с холодным бетоном и яростью своего народа.