Сумасшедшая Джейн и будни Средиземья

      — Nana… — потянул меня за сорочку Илфирин. — Вы вернулись? В омуте болезни имя Ваше не сходило с моих уст.       Я молчала, мое циничное витийство встало поперек горла. Передо мной умирал эльфийский мальчик. Мне казалось, эльфы неубиваемые, предельно совершенные создания Эру, и недужие для них, что бессмертие для людей — невозможно. Но смерть… смерть не разбирает, взять ли бабочку-однодневку или вековой дуб.       Да они же, мать их, средиземские мутанты, олимпийские боги, гребанные валинорцы, перворожденные! Почему он прикован к одру и страждет крайней немощью? Вне ропота, вне осуждения, вне обид на несправедливость, на жизнь, на Эру, на жадных до живоубийства орков. Он должен был рыдать, падать на грудь отцу и просить молитв, ловить каждое отеческое слово, смотреть в рот, верить в чудо.       Как все обреченные дети. Вместо этого эльфенок сам взвалил на плечи отца, взял его тяжкую ношу, попекся об отеческих чувствах и просил не копить в груди боли.       Я не удержалась. Это прошибло мою плосколобость, мою тщательно забетонированную душу. Эльфийское дитя гораздо на такую самоотверженность, на такую осознанную кротость и принятие. Дитя способно, а я, взрослая, цивилизованная тетка двадцать первого века — ничуть.       Мои бунтарские вопли об отмщении разнеслись бы по всему Мерин Перин… Херен Мулин… как там его, не шарю я в этом певучем эльфийском… Эрин Гален, завять бы ему, лихой лес. Воистину, эльфы странные существа, но это никак не сподвигло меня любить их больше просроченного паштета. Слишком уж они любят смазывать уши смертных увилистым велеречием.       Меня рвали распутья. Нога зависла меж шагом по лезвию вперёд и пропастью назад. Я не должна была делать то, что сделала, я знаю! Но у меня в груди не точеный гранит, и сердце любой матери встрепенулось бы птицей, пришло в боевую готовность от слов: «Мама, не уходи!».       У меня тоже есть сын, и я знаю, что чувствует всякий родитель. Чужих детей не бывает, так?       — Я не… Послушай… — невнятно проблеяла я, и эльф рвано выдохнул.       Джейн, легендарная ты тупица, ты пожалеешь об этом! Вырви свою сорочку без тени сожаления и скройся в коридорах, врасти в стены. Не было здесь тебя: ни голоса, ни взгляда, ни капающей с волос воды. Не создавай мальчишке лишних терзаний, не сули скорбящему Элладиру пустых надежд.       Черный джигярик… Может, поэтому он непроходимо тугой и несговорчивый хмырь, готовый в любой момент жахнуть меня в темном переулке по свисту короля. На его душе тягостное горе, глубоко личное, неразделимое, Элладир сражается на своем собственном поле брани. Один.       Илфирин снова заговорил, выбивая почву у меня из-под ног, тряся за грудки мою паленую совесть.       — Что же Вы не проронили и слова, nana? Вы не тосковали обо мне? Не желали видеть мое лицо и слышать мой голос? Кликать меня соловьенком, как в счастливом детстве, когда священный лес еще не пал тяжелой болезнью, и клины света ласкали нежные листья? Вы звали меня певчей птичкой за мой звонкий смех, вы помните, матушка? Как благостен был Эрин Гален, моя госпожа, ныне древа шепчатся лишь о собственных ранах, и страждет под сенью их всякая тварь, гнустен этот шепот для чутких эльфийских ушей.       Илфирин, наконец-то, выпустил мою несчастную сорочку, рука бессильно плюхнулась на постель, будто оборвалась. Я явственно ощутила себя последним сгоревшим мостом и конченной тварью. Я отвергла мольбы ребенка, пусть даже они были не ко мне. Сердце лопнуло, как веревка, ухнул в грудь увесистый камень.       — Уходи же, Джейн, уходи, пока не погорела последняя точка сохранения. Прочь! Прочь! Пошла отсюда, сентиментальная курица! — но ноги мёртво пригвоздило к полу.       — Мой соловьенок… — присела я на краешек, кляня себя самой матерой бранью и путанными формулами токсинов. Чтоб мне антидепрессантами в дымину упороться, да снятся мне всратые скибидисты целую вечность, что я делаю, что?!       — Nana… — цепко схватился Илфирин, как утопающий за оплот. Сжал мою руку.       Пальцы — лед. Лоб — кипяток, явный жар и лихорадка. Голубиные глаза выцвели патиной, не видит меня, не различает моих черт и даже моих огненно-рыжих волос. Голос не признал за чужеродный. Русые завитки у пылающего лба взмокли, пристали, губы сухие, потрескавшиеся как такыры вулкана, кожа в мелких мурашках, бледный как смерть, того и гляди, прыгнет в могилу.       — Уйдем вместе, матушка? Нет более сил…без Вас, — сглотнул Илфирин. Вот ещё, а как же мои подвиги утопленника, вырванный зубами орочий кадык, чем я оправдаю свои руки, почерневшие в тот миг до локтей?       — Вообще страх потерял, мелкий?! — гаркнула я и сразу же осеклась, благочестивая nana никогда бы такое не отчебучила. — Мое сладкое дитя, — нервно кашлянула, протянула за острое ушко его влажный локон. — Что я слышу из твоих уст? Разве этому я учила тебя?       Так, недоразвитая ты пещерница с неизжитым косноязычием, думай, что бы изрекла высокодуховная эллет, изъясняйся как вменяемая. Веди себя по-эльфийски. Слова поползли из меня как по наждачной бумаге, чуть заворот кишок не словила.       — Отец отдал тебе все свое сердце, тебе и молитвам к Валар. Разве пристало, мое сладкое чадо, унывать и прощаться с жизнью? Мир полон света по ту сторону леса, и звезды еще осветят твой путь. Твое время еще не пришло. Не сейчас, не здесь. Еще столько добра не сделано твоими руками, Илфирин, — крепко сжала его руку.       — Нет, — прохрипел он, прильнул горячими губами к пальцам, уткнулся в ладонь как слепой котенок. — Возьмите меня с собой, матушка, и довольно с меня, не оставляйте в одиночестве, я готов уйти. Я ждал.       Зачем Илфирин так рвется поквитаться с жизнью? Неужели погас свет, за который он мог бы держаться? Это ли называется эльфийской тоской?       — Я буду приходить с каждым рассветом до пения птиц и держать тебя за руку, если пообещаешь мне выжить, ты понял, дитя?       Эльф вжался в кровать так сильно, будто хотел провалиться в неё.       — Мука моему сердцу видеть Вас сейчас и снова терять. Почему Вы ушли так рано? Я знаю, Вы… не любили отца. От детских глаз нелюбви не скроешь. Но неужто, матушка, Ваше сердце и ко мне осталось глухо, словно Вы не носили меня на руках, не склонялись над моей колыбелью и не лелеяли сладкими песнями? Ваш сын не достоин быть вами любимым. Почему Вы… простились со мной, nana?..       Я всхлипнула в голосину, все во мне запротестовало как последний мятежник. Отвесить бы ему вразумительный подзатыльник. Как можно говорить такое своей матери, как можно так отчаянно, так голодно взывать к материнской любви, пенять на детское свое горе и несчастье? Что вообще произошло в семье Элладира? Где приснопамятная Аранель, кем бы она не была? И отчего мальчик уверен, что мама бросила его?       — Илфирин, — мой собственный голос показался мне жалким, я взяла его лицо в свои руки. — Посмотри на меня. Эльф взглянул на меня, как на ничто, пустым взором сквозь.       — Ты — самое дорогое, что есть у нас с отцом в этой жизни. Сколько бы не минуло тысячелетий, всякая мать любит свое дитя несравнимо больше, чем себя, чем свою жизнь, чем свою вечность, чем всю Арду. Любовь ее сильнее смерти, сильнее боли, сильнее ненависти и нелюбви, ярче света угасших Древ. Я здесь, не чтобы вручить тебя Мандосу, я здесь, чтобы ты отпустил ледяные руки смерти и взял теплые мои. И больше всего на свете я хочу, чтобы ты жил, Илфирин. Ты воспитаешь в себе благой нрав и силу духа, ноги твои встанут на защиту безответных, руки еще возьмут лук, губы прошепчут клятвы, nana будет гордиться тобой, ты станешь счастливым, и летний дождь с небес будет слезами моей вечной радости. Ты будешь бороться, Илфирин, ты понял? Ради меня. Ради себя. Ради Элладира. Ты обещаешь? — я еле отдышалась, никогда не разглагольствовала так удушливо лирично, меня сейчас свернет кракозябрами или аденоиды выпадут. Гуманитарный инсульт. Надо бы потом прополоскать рот мирувором.       — Если только Вы, матушка, вознамеритесь каждый день являться ко мне во снах, как сегодня, как сейчас.       — Я буду с тобой, — приласкала я мальчика по заплаканной щеке. Такой взрослый лось и хныкаешь, Илфирин.       — Я обещаю тебе, мама, — сдался он, прошептал мне это прямо в ладонь. — Что встану с этого одра.       — Поешь, — предложила я непонятное эльфохрючево в миске, сомнительная субстанция, коровья лепешка. Чем вообще питаются эльфы?       Шонни тоже не горел желанием толкать в себя детское пюре, и оно летело в меня и мои роскошные обои за триста евро как с катапульты. Надеюсь, это еда, а не остатки жизнедеятельности оленей. На запах овсяная каша. Уже замумифицировалась плотным киселем, но более здесь нет ни крохи. Каша, хлеб и вода. Думается мне, это специальная диета для хворых.       — Давай, Илфирин, — загребла я этот овсяночный холодец на ложку. — Самолетик летит, ам? — Че я, блин, несу-то а, какой самолетик, больная ты женщина, у них даже парового двигателя еще не изобретено, он же раскусит меня как школьницу, эльф больной, а не тупой все-таки. — Эм… ложечку за маму, за папу, покарай этого джигита Ауле, — Илфирин, к моему восторгу, послушно уплетал редкостное, зернистое варево, ложка стучала о зубы, с трудом глотал. — За лося, за короля, да не пухнуть ему с голоду тысячу лет, за Сильмэ, за Элроса. Прости Эру, отсюда я не слышала его умоляющих криков.       Через пять минут каша исчерпалась, тарелка опустела, как и стакан с водой. Только эльфийский хлеб мальчик протолкнуть отказался. Каюсь, сожрала сама в одно рыло, папа Рон, я ни о чем не жалею, на вкус превосходный пресный пряник без лишних калорий.       — Кулема, кто так ест, — вылетело на автомате, я навыкла журить Шонни за необузданное детское свинство. Утерла Илфирину рот.       — Не могли бы Вы поправить одеяло, матушка? — Илфирин снова вцепился в меня, как в соломинку, только я собралась улизнуть. Хитрый жук. Все дети одинаковые. И человеческие, и эльфийские. Любые уловки, нытье на измор, стаканы воды, походы по сортирам, монстры в шкафу, лишь бы не спать одному. — И не соблаговолите ли спеть мне? Хочется слышать Ваш голос. Помнится мне, он как весенний ручей после зимы.       Кошмары сущие. Вот только колыбельные я не тянула в поганом эльфятнике. Надо сначала накидаться насухую, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы. Ну, Джейн, вези саночки, инициатива наказуема. И почему он общается с матерью так, как я не общаюсь с президентом Шотландии? Воспитание, мать его, суровое эльфийское воспитание.       Может, Элладир его палками бьет? Что я могу ему спеть? Вопли умирающего бобра? Король и Шут? Арию? Синий трактор, на худой конец. Что эльдарские матери поют своим сыновьям? Молитвословия, псалмы Валар? Что там я приличного помню, за что Рональд не выбивал из меня дурь тростью?       — Это не очень хорошая идея, — прочистила я горло, готовясь к грандиозному провалу своей сольной карьеры. Как бы не докончить пацана своим душераздирающим сопрано, и каша кабы назад не полезла во все гланды, пою я, как пьяный байкер, вы же помните.       Я набрала в грудь побольше воздуха. Пацан не отстанет. Заделалась мамкой, тащи телегу, дорогая. Да, что угодно, Илфирин, просто живи. Из всех знаемых мною песен в памяти всплыл единственный мотив, старая-старая песня, которую я переврала на эльфийский манер.       «Под небом голубым       Есть город золотой       С прозрачными воротами       И яркою звездой».       — Вы поете про Валинор, nana? — перебил меня Илфирин.       — Да… да, про него, родимого.       Райский Валинор, слезный зов моря или как там у вас, у эльфов, кризис среднего возраста начинается.       «В том городе горит,       Горит одна звезда,       Она твоя, о, ангел мой,       Она твоя всегда».       — Кто такой ангел, Мама? — снова вмешался эльф.       Любопытная он Варвара, неужели нельзя просто слушать и кимарить, я же тут умираю в муках раздирания глотки оперным пением.       — Это… Валар, Илфирин. У нас здесь, эм, в покоях Мандоса, вещи называют иными именами.       «Кто любит, тот любим,       Кто светел, тот и свят,       Пускай ведет тебя звезда       Дорогой в дивный сад.       Тебя там встретит       Огнегривый лев,       И синий вол, исполненный очей,       С ними золотой орел небесный,       Чей так светел взор незабываемый…»       — Золотые орлы… это Великие Орлы Манвэ Сулимо? Я не знаю этой песни. Откуда она? Вы поднаторели в руладах, пока гостили в Вечных Чертогах?       — Да, в покоях Мандоса… там… много занимательного, милый, но эти знания не нужны живым, засыпай… — я добавила снотворных куплетов, которые пела Шону.       «Спи, мой милый, спи,       Свет моей любви,       Ослепительной звездою       Заструится над Ардою,       Заискрится над Ардою…       Спи, мой сыне, спи».       Илфирин какое-то время возился на подушке, уснул щекой в моей руке, даже слюни пустил. Я прикинула, как от моей голосовой радиации под кроватью гибнет цивилизация тараканов и скисает на кухне молоко. Джейн, Джейн, Джейн, ты вытворила непоправимую глупость. Узнай Элладир о твоих подвигах, на эльфийский флаг порвет и бросит в ноги Трандуилу. В рабстве лесного короля коротать мне свои последние дни.       Я пообещала мальчику приходить каждый день, как теперь укомплектоваться в побег? Придется выруливать из безвыходной ситуации. Надо где-то схорониться и переждать, тогда я смогу приходить к Илфирину на рассвете. Пока он не выздоровеет. А после — ноги моей здесь не будет.       — Элладир оставил тебя с чужачкой на пять минут, Элрос!       Я вздрогнула. Прислонила ухо к двери, вслушиваясь.       — Сними ты уже ведро, позоришь честь лучников, — голос Амандира, он приносил мне антипаучье зелье.       — Клянусь тебе, Амандир, она заколдовала меня! Она колдунья!       Амандир рассмеялся.       — Магией?! — покатилось ведро, стуча ручкой. — Тебя обворожила неодетая женщина, Элрос! Что я могу о тебе думать?       — Умолкни, пес.       — Кто из нас пес? Так легко поддался ее чарам? — зашелся хохотом Амандир. — Такая красивая? — так и распирало его.       — Страшная, страшная, ей Эру, как червеоборотень, говорю тебе! — оправдался Элрос.       Петушара дворцовый. Я тебе покажу червеоборотня, сам ты нечистый, кротовий слизень. В зеркало бы посмотрел, лихолесский павлин.       — Элрос! — прорычал подоспевший Элладир, и несчастный провинившийся Элрос только пискнул. — Где девчонка?! — как бич хлестнул вопрос.       — Я полагаю, количество пострадавших несоразмерно возрастет? — усмехнулся хладнокровный Тарланк. — Что на этот раз? Пожар, потоп, чума? Уже готов к понижению, Элрос? Сам доложишь Владыке? — хихикнул он беззлобно. — Это что на плече, лягушка? Ах, Элберет, прекрасное, надо сказать, у тебя ведро. Новое?       А Тарланк не промах, умеет тактично подколоть. Удирая, обязательно рассмотрю его лицо.       — Да запретит тебе Эру, Тарланк, — осерчал Элрос, чувствуя себя козлом отпущения.       — Элрос! Амандир! — дал приказ взбешенный Элладир. — Прочешите правое крыло, я возьмусь за этот этаж. Тарланк, жди у входа в тронный зал. Из коридоров другого хода нет. Через пастбища не уйдёт, там лучники в лесу. Владыке сам доложу. Беда на твою голову, Элрос.       — Девчонка неподалеку, прячется как мышь, только и ждет, когда мы ворон посчитаем, — согласился Амандир.       — Разбежались! — рыкнул Элладир, и сапоги едва слышно заскрипели по коридорам.       Вот и стартовый выстрел. Сорвались ищейки. Началась облава и охота на ведьм. Я засуетилась. Что подумают, найдя у кровати юного эльфа в сорочке? Снова заклеймят распутницей, совратительницей неискушенных сердец? Никакие мои оправдания не возымеют силы. Элладир пригвоздит к стене и засмотрит меня своим суровым взглядом до смерти. Теперь легче в окно выброситься, чем минуть коридоры этажа по головам четырех эльфийских вышибал. Думай, Стоун. Как обогнуть этих четверых бугаев и посты.       Стоп.       Окстись, женщина.       Зачем их огибать? Что если выбросить целый коридор, два коридора или даже три? Эврика, загорись надо мной люминесцентная лампа! Я критически осмотрела окно, еще раз умилилась сопящему сладко Илфирину. Моя ты рыба, спит как полено, только слюни пузырятся. Вот где даст плоды мой нехитрый план А. Гордо выйду в окно. Спущусь по простыням на два этажа ниже, где нет стражи. Риск расплющится до простейшего микроорганизма о скалы все же велик, но так у меня хотя бы будет шанс.       Я распахнула окно, косясь из-за угла как снайпер. С этой стороны не видно караульных, под окнами пасется стало молодых оленей, поотдаль — нашпигованный лучниками лес. Не думаю, что олени донесут на меня Трандуилу злостным ржанием, и что хоть одного лесничего заинтересует карабкающееся по стенам рыжее пятно. Но вот зоркие лучники... Измолотят как решето. Мишенью примелькаюсь яркой. Но делать нечего.       Я выкинула из шкафа все, что могла. Связать пришлось не только простыни, но и какие-то стариковские шаровары, портянки, льняные туники.       — Полотенца прочнее, — почудился мне слабый стон Илфирина.       — Что, прости? — Обернулась я. Спит. Бревно бревном. Видимо, померещилось.       Затянуть головной узел, от которого зависит моя жизнь, пришлось вокруг шкафа. Не накрыться бы им, сорвавшись в пропасть, как именным склепом.       — Я ужас, летящий на крыльях ночи! — дыхнула я на посошок и покарабкалась вниз. Ни пуха мне, ни пера.       За дверью невпопад топотали сапоги, лязгали лезвия мечей, зычный эльфийский говор перебивал друг друга, кричали мое имя, обросшее жирным слоем проклятий.       Меня усиленно искали.       И меня пока не нашли.