Сумасшедшая Джейн и будни Средиземья

      Все в этом мире относительно, господа. Нет абсолютных вещей. Возьмём, к примеру, пауков.       Домашний паукан в шотландской хрущевке в шоке удирает от пылесоса под визг отбитого арахнофоба в сотку децибел. Смертоносно сосущая шайтан-машина затягивает уродливую ошибку эволюции со всеми восьмью конечностями прямиком в пыльный ад. Свершилось, ты избавлен от омерзительного членистоногого. Территория зачищена, Карл. Хату сжигать вместе с собой не придется. Паучка перемололо в пылесосе. Чужой мертв.       Но скажу я вам, совсем иное в шоке удирать самой от такого же домашнего паучка размером с мегалодона и жвалами ктулху, перепрыгивая хитросплетения коряг в эльфийском бору, донельзя обкурившись лесным дурманом. Вы ведь помните, что тропы Лихолесья необратимо заколдованы? А я вот нет. Поэтому мой идиотически-шизоидный смех вперемежку с паническими воплями психопата слышен был даже в Дол Гулдуре.       Всему виной мое ярое желание вернуть во что бы то ни стало памятный кулон, пропавший на просторах лесной реки, оно и загнало меня в опостылевшее Лихолесье и едва ли не во гроб. Возвращаться плохая примета. Именно это я и прочла на клыкастой ряхе полосатого арахнида.       И да, вечер в хату, это снова ваша покойная…эм, покорная слуга Джейн Стоун, подрывник из Шотландии, невольная пропаданка в Средиземье, подруга гномов, враг эльфов и приманка для лесных жрачей. И теперь я точно знаю, что попаданец от слова «попадалово». Как видите, я еще не сыграла в ящик от второго приступа: ибо живучая как инфузория туфелька и, судя по обстоятельствам, такая же примитивно безмозглая.       Чем еще оправдать, что сейчас я со скоростью охреневшего ежа уношу ноги от восьмиглазого кракена с огромным, мать его, поражающим жалом в непросратой клоаке. И мои две эльфийские ноги ни в какое сравнение не идут с его восьмью высокоскоростными щупальцами. Очередной перформанс от гиблого Средиземья, здравствуйте, это шоу «сдохни или умри», и сегодня мы поглазеем, как паук обгладывает Джейн.       — Нахер пошел, мерзкая тварь! — катапультировала я в его кромсающие кислотой мандибулы свой неубиваемый сапог.       Дудки. Даже не подавился. Я потеряла всякую надежду умчать на своих двоих и потому забилась под вывернутый наизнанку корень красного ясеня, где эта хищная инопланетная зверюга не дотянется своими хваткими хелицерами и не вывернет наизнанку меня.       — Гадство. Загнал в угол, восьмипалая паскуда, — крепче вжалась я в свой домик из кореньев, пока паук отупело вбивался безобразным тырлом в едва пролазный просвет меж корнями, неумолимо пшикая в меня удивительно вонючей жижей — жидкая паутина, Тротил Правый, через сколько секунд я разложусь на органическое биомыло?       — Прости, уродец, но в моей голове отсасывать нечего, там стопроцентный вакуум, так что отвали, мерзкое членистоногое! — я заерзала, густо расплодившиеся под мхами муравьи облагородили моё лицо крапами волдырей. Паук не внемлил, и его тыкающее невпопад жало задолбило в просвет. — Убери свой мокрый отросток, — выхватила я подарочный кинжал Двалина, он всучил мне его сразу после нашего судьбоносного разговора о Торине и противоядии.       Ах, да, дорогой Торин II Дубощит, если ты читаешь это, значит, меня уже нет среди живых, сохранивших остатки разума в вашем клятом Толкиенском Средиземье! И надеюсь, твоя страдающая задница покаянно сжалась от угрызений совести, потому что меня сейчас переварит паук! Я буду являться к тебе в кошмарах, греметь цепями по полу, шуршать пакетами, стонать в ухо как умирающий носорог и разбавлять твой шампунь кремом для депиляции, бородатый ты дрын! Это ты во всем виноват! И как же я отчаянно надеюсь, что ты выжил, Торин.       — Приятного аппетита, мразь, — отрубила я с корнем его ядовитую тыкалку, обернула наоборот и вонзила в его собственное пузо. И его прекрасный внутренний мир всеми цветами радуги прорвало из брюшка прямо на меня. А нет, это не внутренности, это содержимое кишечника. Не то, чтобы меня сразу стошнило. Я крепкий орешек.       Стошнило меня после, когда эта недобитая тварь от распирающей боли перекусила челюстями корень и выволокла меня наружу за ноги как мусорный пакет, попутно заливая своей белковой клейковиной все вокруг. У меня сейчас у самой кишечник выпадет наружу от приступов отвращения и первобытного ужаса.       Я цеплялась за коренья, сучки и последние остатки моего покидающего тело сознания, вопияла, рыдала, взывала к Ауле и даже мысленно попросила прощения у всех безобидных домашних паучков, которых бессердечно расплющила тапком у себя в хате, клянусь, я больше так не буду, я все осознала!       — Сожрать меня хочешь, да? — перекатилась я вправо, и паук всадил острые как клинки челюсти в сантиметре от моей головы, в глаза капнуло вязкой слюной, мерзость, воняет как от подвальных мышей — хитин и стойкий помойный шмон. Меня как в канализации прополоскало. Каюсь, не впервой, я как-то неудачно прочистила общий водосток просроченными остатками пироксилина. Тротил бы побрал эти сырые горе-лайфхаки из интернета. Повелась как школьница.       Я изловчилась, прошмыгнув под брюхом. И теперь мои бунтарски рыжие волосы обмотало белым киселем. Подсохнут, задревенеют, облипнут трухой, и я стану как Эйнштейн, в которого неудачно шарахнуло током, искупало в дегте и перьях. Соболезнования не принимаются. Я выгляжу как безумный гений!       — Ра-а-а! — заревела я как амазонка, выворачивая на свет белый все свои нечищенные неделю зубы мудрости. Один остался в покоях Трандуила, вы же помните. Заморгала глазами вразнобой и задрала грозно сопящие ноздри к переносице. Меня швартануло от переизбытка адреналина или, может, я слишком сильно орала, чуть рот не разорвало по швам. Видок хищнический, но паук не впечатлился.       — Пи-и-и! — заверешал он режущим по ушам писком.       И мы рванулись друга на друга как два конных всадника. Давай, средиземский кракен, выясним кто из нас альфа-хищник. Мы сцепились мертво. Паукан повалил меня на землю. Когда его три ряда гидравлических пил-клыков распростерлись надо мной как портал в загробное измерение, я трезво оценила вероятность моей головы быть откушенной здесь и сейчас и выпасть непереваренным кочаном из его рваного брюха.       — Получи, конченный арахнид, — воткнула в его прекраснейшее, одно из восьми око двалинов кинжал.       Лопнуло как клюква. Следом же вгрызлась в мохнатую ногу. Да, детка, радиоактивный укус от сумасшедшей Джейн Стоун, зазря что ли в лабораториях сохла под уранами, теперь резко эволюционируешь до Питера Паркера. Тварь завизжала как сонмище крыс, попятилась назад, топоча мохнатыми лапками, и завалилась на камень своей плюшевой задницей.       Или он, или я, решительно пронеслось в моей голове. Еще посмотрим, кто из нас встанет во главу пищевой цепи. Джейн тоже не жравши сутки, и крохи во рту не было, а в этом чумовом лесу помимо остроухих и галлюценогенных грибов не водится ничего съедобного. И грибы, как вы поняли, я уже попробовала. Именно поэтому в промежутках между перебежками от дерева к дереву я падала замертво, ползала гусеничкой и билась головой о корни. Токсичный, мать его, эльфийский лес.       Настал час проявить свою пещерную сущность, сумасшедшая Джейн, сказала я себе, выживи или умри, давай, тварь, сразимся! Чужой против хищника. Я понесла на этого многоногого переростка с кинжалом, выколола остатки глаз и вонзила острие прямиком в мордатый череп. Почему я справилась? Потому что паук оказался детёнышем с мягким панцирем. И его пупырчатый лобешник хрустнул под кинжалом как рыбья кость. Серьезно, неужели вы думали, что тщедушная я, которая не справится и с бродячей собакой, одолеет прожорливое паукобразное с одним только кинжалом и больным авантюризмом?       Паук испустил дух. И его цепкие лапки скукожились в тугую дулю. Почему даже дохлым это тошнотворное существо выглядит как готовый удушить меня лицехват? Я отволокла законную добычу ближе к широкому дубу. Думай, Стоун, из чего состоит обычный паук? Из хитина — экзоскелет, гемолимфы — плазмы и белка, ядовитых полипептидов, глицин, аланин, серин. Этот удивительно похож на тарантула.       Таких едят где-то в Камбодже. И это невероятно обнадеживает. Возможно, я даже не вспухну от голода, отравления и галлюнов, попирую на славу до первого рвотного позыва и масштабного прорыва дна. И мезимчик мне бы сейчас очень не помешал. Да здравствует заразная эльфийская аннигиляции и мутированная злой магией чащоба. Гребанный я средневековый сталкер.       — Выкуси, ползучее, моя очередь жрать неперивариваемое дерьмо (это я про себя). И никакая культура питания не сравняет с землёй мой воистину вурдалачий голод. Я на грани выживания, мне нужно что-то есть. Иначе взвою и обращусь в монстра. Ты не ты, когда голоден.       Вы когда-нибудь копались руками в деревенском сортире? Так вот все эти ваши препарирования птицеедов с красивыми разноцветными кишочками на ютубе просто детский лепет на лужайке по сравнению с расчленением гигантского паука плохо заточенным кинжалом. И да, не надо тут на меня смотреть как на квазиученого и пациента шестой палаты, я голодна не меньше него и этот паук единственное белковое существо в радиусе двухсот ярдов. Я не хочу умирать. И я не умру. Только не здесь.       Развести хоть какой-то костерчик в промозглом эльфийском лесу оказалось тем еще аттракционом. В отличии от Бильбо, палку о палку я терла в такт своему нервному тику, мои невдалые навыки выживания не вызывали ни чудес, ни знамений, ни даже крохотной искорки. Мне бы кремень и напильник. Самая большая проблема взрывотехника — стартовая искра, без которой любая взрывчатка кусок бесполезного цемента.       Огонь я все же худо-бедно развела. У меня осталось орочье пойло. Тротил меня разрази, подумать только, я завалила гигантского паука и споткнулась на этапе навыка среднестатистического кроманьенца. Никому не говорите, что я ученый.       Вонища от горелого арахнида поднялась такая, что угорели и я, и галюциногенные грибы, даже ядовитая лягушка в мутном болоте всплыла пузом. Я на всякий случай ощупала свою бедовую голову, не наросла ли там ненароком корона из веток рябины как у Трандуила. Мало ли, может, это все-таки часть его головы как следствие заражения лесными спорами.       Лапки паука хрустели как лобстер, на вкус как заветренная в холодильнике крабовая палочка времен великой отечественной, угаженная тараканами, походит на мой отстойный суп с морепродуктами. Осторожно, дети! Трюки выполнены профессионалом. Никогда не повторяйте моих кулинарных извращений, если не хотите пускать ветры порывом двадцать км в секунду прямиком из своей задницы. Так, сейчас главное штаны в сапоги не заправлять, а то реактивным метаном ноги к хренам оторвет. Следующие полчаса я носилась по эльфийскому лесу как ошпаренная в поисках мягких кустиков и листочков, молясь, чтобы остроухие никоим образом не вышли на зачистку, обнаружив меня в самом непристойном виде. Мое сытое брюхо того стоило.       Я уже доедала вторую ногу, когда мягкая подушечка когститой лапки, определенно вразы побольше предыдущей, совсем не по-дружески легла на мое плечо.       Хьюстон, у нас проблемы.       — Драсти, — встал кусок поперек горла. А вот и маман сожратого мною дитеныша подкатила.       Хьюстон, мать твою, у нас огромные восьминогие проблемы!       — Это, собствено, не то, что ты думаешь, дорогуша, — медленно отходила я назад, на ходу дожевывая паучий шашлык. Паучиха взглянула на меня, на зверски распотрошенное тельце паученка, на обглоданный кусок в моем перепачканном рту, снова на меня. И ее глаза вспыхнули алым.       Следующие двадцать минут я драпала как олимпийский бегун с факелом, попутно пережевывая перекус и кляня весь эльфийский отряд уничтожителей за их безответственную работу. Даже паука сожрать спокойно нельзя в вашем клятом эльфийском гадюшнике. Бесполезные вы травоядные бестолочи.       — Это каннибализм! — рявкнула я обезумевшей паучихе, лихо подпрыгивая от подсечки. А эта рыжебрюхая не такая уж и неразумная как все остальные. Явственный поток проклятий на паучьем можно прочесть на ее многоглазой морде без слов. — Ты же не станешь есть меня, внутри меня теперь твой сородич.       Омерзительно, меня сейчас снова стошнит. Но насколько я знаю, пауки жрут друг друга на ура как само собой разумеющееся. Так что я не оскорбляю ее чувства. Возможно, я даже лишила её пропитания.       А пока я удираю от разьяренного монстра, стоит поболтать о насущных вопросах, чтобы я от страха не накидала в штаны. Там и так уже порядком отяжелело. Вы, наверняка, задаетесь вопросом, кто допустил такую неуравновешенную, зависимую от веществ тетку работать со взрывоопасными веществами во взрывоопасной лаборатории, где от одного легкого дуновения пердежа все взлетает до восьмой радуги?       Ответ прост.       Рональд. Мой крестный отец и весьма влиятельный человек. Даже дышать в его сторону нельзя без уважения.       Когда Джордан, чтоб ему оказаться на моем месте, забрал у меня Шона, единственое, что желал мой безпамятный разум — разрушение, саморазрушение и любой дисгармоничный путь утилизации скопившейся боли. И Рональд не нашел ничего умнее, чем дать мне благоразумный способ выплеснуть безудержную дурь в месте, где это дозволено, похвально и прибыльно.       Испытательная взрывотехническая лаборатория, полигон утилизации не разорвавшихся снарядов времен Второй Мировой, кафедра взрывотехнической инженерии. И я втянулась, вросла с корнями в свою профессию, стала ей, словно смешивать взрывчатку было в моей крови. Я помнила азы разрывного искусства как навык держать ложку, я точно знала, как именно сделать селитру, наиболее горючие природные вещества, и я не боялась ожогов, боли и ядов. А еще мне было нечего терять.       Поэтому я подошла на эту вечно пустующую должность как никто другой. И мой пыл-жар, охота до уничтожения пришлись по душе научному руководителю. Каюсь, были у меня мыслишки заминировать втихую машину Джордана или подложить гранату в его пятизвездочную хату, но рядом всегда ошивался мой сын. А теперь вернемся к паукам. И нелогичным объяснениям.       Вы, наверняка, задаетесь вторым вопросом, как именно я сбивала ноги, минуя сотню ярдов пешкодрапом от причала с лодкой Барда до входа в эльфийский лес? И, конечно, у меня есть исчерпывающе логичный аргумент, который состыкует красивый пазл у вас в голове.       Никак.       Я очнулась у входа в Лихолесье, окруженная напрочь продырявленными трупами пауков, замурованная в тугой кокон паутины. Кричала от клаустрофобии минут пять как в гробу. Испугали меня не столько эти мерзостные членистоногие, сколько иная неведомая хтонь, которая просто изрешетила их как дробовиком. Тела пауков были усыпаны рваными дырами, сосудоподобные сердца валялись рядом в куче вместе с чем-то, напоминающим мозги. Паук сложное существо, имеющее печень, сердце, легкое, в этом я еще раз удостоверилась, рассматривая отвратительный шведский стол из его внутренностей. Тварь, что покромсала их, не стала все это жрать. И это, определенно, сделали не эльфы.       Ни одной белооперенной стрелы. Да и не стали бы остроухие с их брезгливостью руки марать в кишках арахнидов. Кто-то или что-то просто выдрало их внутрянку прицельными выпадами и разбросало вокруг. И я бы ни за что не хотела встретиться с этой отмороженной наглухо зверюгой лицом к лицу.       Еще одна вещь не давала мне покоя. Почему оно не сожрало меня. А ещё кулон Торина пропал, как его не было. Я не нашла подарок ни на себе, ни вокруг, ни рядом с паучьими останками. Растяпа. Разиня. Растеряха. Какой-то злой рок будто срывает с меня любые памятные вещи. Что теперь сказать Торину? Прости, я похоронила в паучьих могильниках рукотворное наследие твоего рода? Я уже представила его бородатое лицо, перекошенное разочарованием, и мне захотелось в него плюнуть.       Наглый, вздорный гном, но надеюсь, что живой. Я ностальгически облизала губы. О, Джейн, нет, нет. Не думай и вспоминать. Надену колпак олигофрена и встану в пятый угол претерпевать избиения бичами от своей распятой гордости. Слишком я увлеклась тогда спасительным «поцелуем». И это меня пугало. Такой прямолинейный мужлан как Торин мог неверно интерпретировать мои попытки его исцеления.       Я подпнула ближайшего разделанного на сушими тарантула — стопроцентная дохлятина. На корм стервятникам. От сапога потянулись нити липкой как клей паучьей кровищи. Я препарировала и не такие причуды науки. Значит, мне ничего пока не угрожает.       Передо мной предстали увитые голыми как кости, мёртвыми деревьями врата. Этот лес явно был болен, поражен какой-то проказой. Кривые гнилушки крон так и тянулись к небесам в немом крике, в застышей агонии, в мольбе кремировать это острупленное гнездо паучар здесь и сейчас, прижечь раны, прекратить муки. Мне поплохело.       Многие деревья напоминали человеческие очертания. Дупла в осинах раззявлены как орущие пасти. Порыжелая, пожухлая листва, сплошь испещренная какими-то больными горошинами падает под ноги. Все будто стонет от своего уродства и искажения. Как не прискорбно эльфам, любителям богатых лесов и бурно цветущий весны, глядеть на все это упадничество. Спалите уже к хренам собачьим это поражённые место. Заразу надо прижигать.       И небо. Над этим чернеющим рассадником тьмы и самое небо чернело как ядовитая испарина. Не то, чтобы я горела желанием войти в эту эльфийскую кунсткамеру, но сердце подсказывало мне, что там я обрету мой золотой кулон. Зацепился он где-то за веточку, вынесло кольцевым течением, прибило к берегам.       Я крокралась по мшелым ступеням, обогнула заброшенный колодец. Там когда-то бил ключ или фонтан. Стопка, высеченная из камня с дотошной искусностью. Цветочный орнамент приятно холодил ладонь. Видимо, выдолбили эльфийские умельцы. На дне — такыры пустыни, ворохи листьев, сухих веток и ни единой капли воды. Туда только упасть камнем и сдохнуть как в склепе.       Я уже облюбовала единственную каменную тропу, по которой и собиралась идти, как меня до смерти застращало какое-то эльфийское пугало. Статуя девы густо перетянутая кладбищенским плющом. Её оглаженное дождями, правильное лицо плакало смолой. Белокаменное тело прикрыли лианы деревьев как погребальной плащаницой, глаза забило мхом, у ног колыхались поганки, тонкий девичий стан поглотило разросшееся больное дерево, держалось за неё, как за последний оплот, чтобы не рухнуть целиком в грязь.       Я не справилась со своим любопытством и растерзала-таки задушившие её отростки, засмотрелась на строгий, но добрый эльфийский лик, и глаза мои ожгло огненно-красной руной. Смертельной меткой, порчей и злостным вандализмом против искусства. Око в алом круге. И глаз этот жгуче смотрел прямо в мою душу, пятнал ее, сдирал кожу и лепил наоборот.       Я упала в корчах на колени, задыхаясь от рези в груди. Невыносимо захотелось отрезать себе правое ухо, которое пекло как на сковородке. Я выхватила двалинов кинжал, прицелилась к мочке, не соображая толком от боли, что творю, пока мирный, исполненный достоинства, силы и власти голос не зазвучал прямо в моей голове. Наваждение изгналось, злобный неморгающий зрачок перестал пялить в меня.       — Найди Митрандира, он встретит тебя в Дол Гулдуре, явись с ним ко мне. Ты не одна со своим проклятием, межмирное дитя, но не противься Трандуилу. Лесной Король тебе не враг, как и все эльфы. В проклятый же лес не возвращайся, — и голос смолк.       Я опустила глаза ниже. «Галадриель, владычица Лориэна, дочь Финарфина», гласила надпись.       Волшебницы! Вечно они вещают тайными голосами из ниоткуда, дают назидания и пророчат пути, нежась в тёплой постельке с какао в руках. В чем проблема, великая и ужасная Галадриель? Хорош сыпать загадками, подними свой облаченный в шёлка зад и притащи его сюда, раз решила помочь. Из безопасного угла и я могу попискивать загробным эхом и нагонять страху. Тоже мне, диванная прорецательница. Аж бесит.       Все велят мне сыскать Гэндальфа Серого, будто на этом нищем старикашке сошелся клином звездным свет. Даже не знаю, слушать ли бесприколовно столетние голоса засратых голубями статуй с отколотыми носами или свой здравый смысл. Ладно, последнее не про меня. Нет, вы серьезно думали, что я послушаюсь, как миленькая какую-то эльфийскую статую, рассеченную поперек начертаниями Саурона? Я похожа на сумасшедшую? Ладно, вы меня подловили.       В угоду своему научному скепсису, я осмотрела монумент на предмет технологий. Вай-фай, видеокамера, колонка на худой конец. Мало ли, может, я чего-то не знаю о приснопамятном Сауроне. Такой амбициозный, мозговитый дядька, праотец орков, выдающийся кузнец и кладезь талантов, гроза всех Истари, заклинатель мертвых, а до сих пор не изобретена лампочка. Не в ту сторону ты копаешь, дорогой Саурон.       Навигатор мне очень бы даже не помешал в этой непроходимой заброшке. Магия против гугл-карт. Как тебе такое, Саурон? Уверена, за магнитные линии электропередач он нихрена не шарит. Глупый циклопический, непросвещенный маяк. Только бы и тыкать повсюду своей чёрной магией.       — Ты мне не нравишься… «Галадриель», — снова прочла я у основания ног монумента знакомое имя. — Поэтому покури в сторонке до поры, до времени.       Я грозно зыркнула на нее, на всякий случай оттопырив средний палец, мало ли, вдруг она не поняла мою неизменную позицию следовать голосу моего разума. Хитрожопая она, эта ваша премудрая эльфийка. А эльфов я не жалую. И эльфам я не верю до крайней степени шипящего презрения. И мне плевать, что я тоже вроде как эльф, мою интуитивную чуйку никаким мерувором не пропьешь. Эльфы скользкие и речи их как медовый сироп.       Я ломанулась вперёд, но некая мягкая как солнечный свет препона отпружинила меня назад, не причиняя вреда. Лопнувшему позади двухголовому дятлу повезло меньше. За спиной раскатилась волна белого света. Внезапный электромагнитный удар. Что ж ты, Галина Финарфиновна, птичку под шумок завалила? Лады, ноль-один в твою пользу, я уразумела твоё великое могущество даже сквозь поля и долы. Это могла быть моя голова. А если там в дебрях на окраинах какой-нибудь зевака шатался по грибы, по ягоды? Или в горах гномов поразрывало отдачей? Страшная ты женщина, лориэнская королева.       — Я все равно вломлюсь, Галадриель, у них есть то, ради чего я готова рискнуть, — уставилась я на неё в твёрдой решимости, — потом пересекусь с Гэндальфом как ты и велишь. Слово учёного. Я обещаю.       Не знаю, стоило ли моё маловесное слово в её глазах хоть одного ломаного гроша, но я спокойно переступила громыхнувшую в последнее предупреждение под ноги руку эльфийки, и ограждающий барьер рассеялся как песок по ветру. Теперь только вперёд. Путь свободен прямиком в сплетенный из веток, чёрный туннель. Я немного успокоилась: хоть кто-то из эльдарских душнил соблаговолил посчитаться с моим мнением.       А потом, собственно, господа, вы и обрели меня в разгар паучьих бегов. Вернемся к нашим баранам, то есть к паукам. Я до сих пор мыкаюсь по норам с дрожью в коленях от мстительной паучихи. И поедание жареного паученыша еще не самая отвратительная часть моего злосчастного приключения, фу, мерзость, я никогда не буду прежней, тяжкая психологическая травма. Но об этом позже.       Есть проблемы поважнее. Я ведь так и не удосужилась впопыхах потушить за собой костёр, если вы понимаете, о чем я.