Без названия.

Это с т р а ш н о. Ожидание кажется вечностью, каждый шорох — предсмертным взмахом пистолета, дуло которого направлено именно на него. Олег чувствует, как страх перехватывает спазмом глотку, не даёт даже втянуть воздух. Чувствует, что задыхается. Что дрожит всем телом. Что глаза жмурятся, а лоб хмурится. Что все шрамы начинают болеть фантомной болью, каждый шов делают заново. Заново. Заново. Заново. Заново. Эта боль бесконечна. Бесконечен страх перед Разумовский. Бесконечна преданность Разумовскому. Гул в ушах заглушает все звуки — шуршание пакета, чужое дыхание, возню. Всё. Заглушает всё. Может быть, намеренно: Олегу больше не хочется раниться. Волки не любят наступать в один и тот же капкан, а Олег делает это уже...в какой раз? Заебался считать уже давно. Корпус резко, по-военному, по выработанной привычке разворачивается на сто восемьдесят градусов. Штаны и ботинки пачкаются грязью. *Как он вообще себе позволил держать Серёжу в таких условиях?* Олег гулко сглатывает. Дрожащими пальцами находит ингалятор снова, тянет его ко рту — промахивается, заезжает себе крепкими костяшками по носу. Кажется, идёт кровь. Кровь привлекает хищников. Разумовский вот-вот на него набросится, а Волков будет этому бесконечно рад: не придётся больше терпеть боль, всё быстро закончится. Но рука всё же находит рот. Олег глотает свежий воздух с каким-то медовым привкусом жадно. Так, словно выбрался из-под толщи воды. Только он всё ещё идёт ко дну. Тревога разливается в груди, тело само собой сгибается пополам. Слабый, жалкий, дрожащий и больной. Пусть и преданный. Кому нужен такой пёс? **Тревога.** **Тревога.** **Тревога.** **Наш поезд давно никуда не идёт, это под ним, громыхая, несётся дорога.** **Избавьте меня, ради Бога, от того чувства, что мы называем «тревога».** Олег никогда раньше не сталкивался со *своим* ПТСР. Его не было. До определенного момента. И самое страшное в этом то, что Олег боится не за себя. За Сергея. На кого останется, что будет делать? Раз, два, три, четыре. Вдох. Пять, шесть. Рваный и хриплый выдох. Снова. Снова. Снова. Снова. Снова. На войне нельзя расслабляться, даже если это война с собственными кошмарами. Олег подрывается на ноги, открывает глаза. По лбу стекает пот. Двигается ровно и чётко, марширует почти, словно не было этой слабости — выходит из клетки для птички. Не закрывает её, становится напротив входа и опирается о стену.