Standing Next to You

«Себя нужно беречь» — так говорили Пете все, стоило ему выйти на лёд, но в детстве он не до конца понимал всю глубину этих слов. На него ведь никто не собирается нападать, делать ему больно — зачем тогда так беспокоиться? Первый раз, когда Петя ощутил это, был обычный день. Самый обычный. Он улыбался и бегал по небольшой полянке у дома. Семья Гуменника выехала на дачу, чтобы отдохнуть. Это было последнее лето, прежде чем Петю отдадут на каток. На первые тренировки. На первые ушибы и травмы. В этот день, когда Петя наклонился сорвать цветок, его спину пронзила сильная боль. Настолько яркая, что мальчик смог только набрать воздуха в лёгкие — крикнуть он не успел. Боль прошла так же быстро, как и появилась. Он умолчал об этом — может из-за того, что наклонился — что-то просто потянул? Беспокоиться было незачем. Следующий раз оказался страшнее, ведь среди ночи Петя проснулся от боли в ноге. Ощущение было такое, будто он на бегу врезался мизинцем во что-то очень тяжёлое. Перед глазами поплыли искры, а боль вновь слишком резко утихла. Будто и не было. Петя уснул почти тут же, но и его память почти не запомнила то, что было ночью. На третий раз — уже находясь на льду — Петя вдруг ощутил себя странно. Его голову будто сдавило в тисках, а лёгкие сократились с такой силой, что и грудь стала ныть. Тренер тогда сказала, что Петя просто устал. Но вопросов у него стало появляться больше. Разве так может быть, чтобы боль резко появлялась, а после так же быстро проходила? — Это связь, — сказала как-то Туктамышева, стоя у бортика. Она вдруг опустила руку Пете на голову и улыбнулась совсем бледному мальчику. Он всё ещё трясся после сильного спазма, который пронёсся по телу едкой волной боли. Ощущения были такими сильными и яркими. Как при падении. Петя точно мог сравнивать, ведь и сам не раз падал. С прыжков, с матов, даже с бортика. — С кем? — Проблеял Петя, опираясь на бортик, чтобы хоть немного перенести вес тела с ног. — С тем, кто тебе предназначен, — улыбнулась девушка, а после протянула мальчику открытую бутылку воды, — у Алины с Женей так же. Думаешь, почему они так общаются? Если точнее — не общаются вовсе. Временами их будто накрывает и они даже обнимаются. Но чаще всего — делают вид, что их друг для друга нет. — Почему? — Прошептал Петя, ощущая себя сейчас сплетником. — Сложно смириться со связью, которая приносит столько боли. Эти слова остались в сознании совсем маленького тогда мальчика огромной царапиной. Когда Петя пересказал их маме — она почему-то заплакала. Он долго обнимал её и просил успокоится, но она лишь продолжала. Её руки гладили его спину, плечи, голову. Отец поговорил с Петей тем же вечером. Он объяснил, как работает предназначенность. Как живут отдельно, а после находят друг друга родственные души. А после оба родителя почти каждый день напоминали: — Береги себя. И Петя старался. Он падал, но поднимался и быстрее растирал место ушиба, чтобы предотвратить спазмы. Старался меньше падать. Учился не волноваться перед выходом, чтобы давление публики и оценок не сбивало его с курса. И каждую свою боль — он учился принимать с улыбкой. Потому что больнее, когда ты позволяешь ей себя огорчить. — Как часто тебя так прошибает, Петя? — Спросила как-то Загитова, подходя к фигуристу после его разминки. Ногу свело с такой силой, что ему пришлось уйти со льда досрочно. — Большую часть можно терпеть. Приступы, которые терпеть тяжело, не такие частые. Он отвечал честно. Алина сникла сильнее. Медведева — она была ведущей, и сейчас зачитывала текст, который ей нужно будет произносить сегодня на шоу — оказалась на экране. Её голос был чётким, холодным и весомым. Таким, каким обычно говорят для того, чтобы все точно услышали. Будущий тренер — безусловно. И сейчас, когда Алина стояла перед Петей, пока Женя была за её спиной на большом экране, что-то в теле Гуменника застигло его врасплох. Он вновь ухватился за ногу. Боль была адской. — У нас было так же, — выдохнула Алина, присаживаясь перед Петей на корточки. Её руки с нежностью опустились на колено и голень, которые всё ещё сводило. — Хочешь сказать, моя душа тоже может быть фигуристкой? Разве такое возможно? Он правда был озадачен. Но и правда в этом тоже была. Столько боли. Столько боли от предполагаемых падений — сомнительно, но могло быть болью фигуриста. — Ты забавный, — Алина улыбнулась, её руки методично разминали мышцы, которые остаточно обхватывали спазмы, — Разве может быть что-то невозможно, когда ты чувствуешь боль за другого человека? Что-то ещё более невозможное, чем это? Она говорила это тихо. Её лицо не искажало ни злобой, ни улыбкой. Она говорила так, будто читала заговор. И в этих словах крылось море смирения. Медведева образовалась рядом спустя пару минут. Её лицо сохраняло строгость, пока она не уткнулась взглядом в макушку своей возлюбленной. Да, это точно что-то совсем невозможное. И даже оно — существует. Петя видел эту кухню изнутри: как девушки ссорились, как Алина просила Женю не рисковать, как та сломя голову неслась за медалями и рекордами. Гуменник видел это своими глазами. Боль от непонимания. Боль от чужих действий. Боль, которую вы проживаете вместе, не смотря на выбор. Алина поднялась. Выпрямилась. И всё же, не смотря на боль, предназначенные друг другу — это правда будто два магнита, две идеально подходящие частички пазла. Рука Медведевой оказалась на талии Загитовой. Без лишних взглядов, без слов. Они были часть одного целого — это было прекрасно. — Я почти уверена, что тебе досталась фигуристка. Причём, не хуже моей. Слова Жени остались в сердце теплом. Но Петя всё ещё помнил, как Алина в восемнадцатом году сгибалась от боли и кричала. Громко. До слёз и изнеможения. Потому что боль Жени шла по телу волнами. Нескончаемыми. Каждый прыжок Медведевой — припечатывающая к земле боль. Было и наоборот, но Женя была сильнее. Не физически — по духу. Она не кричала. Но её бледность в день, когда Алина получила сильную травму, говорила обо всём. Это даже повлияло на её прокаты — они стали грязнее, а Женя стала упёртее. — В дни, когда кажется, что это невозможно пережить, — сказала Медведева, когда пересеклась с Петей в медпункте, — успокаиваешь себя тем, что вообще чувствуешь. Любая боль — символ того, что ваша связь жива. Гуменнику тогда стало иногда не хватать этого ощущения. Боль была не частым гостем. Да, она оставалась и жила, как касания, но иногда совсем стихала. Замирала. И тогда Петя боялся. Кто знает, что могло быть с тем кто по ту сторону? Сегодня Петя стоял со стаканчиком кофе и грел о него пальцы, что покрылись от волнения льдом. Он наконец-то понял почему он всегда был обязан себя беречь. Не только потому что боль — это элемент связи. Малинин прыгал легко. Он крутил квады так, что дыхание замирало даже у обычного зрителя. Для Пети, каждый оборот — маленькое убийство его психики. Разве можно так беспечно прыгать? Так бесстрашно взмывать в воздух? Теперь он всецело понимал Алину. Каждый её нервный срыв. Каждый крик о собственной беспомощности перед чужим холодом. Петя волновался. Не потому что ему может быть больно — он очень хотел, чтобы эту боль Илья вообще не чувствовал. Это тяжело, смотреть за тем, кого ты априори любишь и каждый раз замирать. Замирать, потому что любое неосторожное приземление — боль. — Ты сумасшедший, — выдохнул после чужого проката Петя, — у меня сердце вместе с тобой сделало это убийственное сальто. Сильные руки вмиг обвили своим теплом, прижимая Гуменника к горящему ещё от программы телу. Малинин улыбался, смотря в чужие глаза. Было ли ему приятно вот так испытывать чужое терпение? — А мне знаешь как было? Когда у тебя лопнул шнурок, а ты пошел делать каскад. Думаешь, я просто ровно сидел и смотрел на это? В словах не было обиды. Илья не винил Петю. Они оба — спортсмены. Оба идут на боль, чтобы обратить её в свою силу. И Петя может понять тех, кто плачет, кто просит закончить мучение, кто просит отступить. Но он так же может понять Илью, который своей стабильностью на льду сводит с ума, а после целует, зализывая чужой испуг почти буквально. Да, страшно, когда ты стоишь за бортиком и не можешь ничего сделать с тем, кто несётся по льду, оставляя только брызги льда после каждого вращения. Страшно, когда этот кто-то — твоя душа. Твой кусочек безопасности в этом мире. Твоя боль. — Придёшь на меня смотреть? — Обязательно. И уже после, когда видео, где Илья смотрит за тренировочным прокатом Пети, оказалось в интернете, Гуменник понял, что они одинаковые. Оба. И он понял, что они идеально друг для друга. Именно в такой формулировке. Потому что то как твоя родственная душа замирает, пока ты прыгаешь. Как вцепляется руками в перила, пытаясь не выдать всего того страха, который разрастается с каждым новым взлётом. Илья на том видео отмер так же быстро, как и замер. Он справился с этим. Он дал Пете понять, что готов. Готов смотреть и видеть. Готов, в случае чего, переживать его боль вместе с ним. И Петя был готов к этому в ответ.