Под маской зверя

      Запах. Первое, что ощутила Майя после пробуждения был запах. Не её комнаты в съёмной квартире в старой панельке отдалённого от метро района. Это был запах свежести, исходящий от белоснежного постельного белья, запах лаванды из аромалампы и самый лучший запах в мире — Его.        Майя проснулась давно, но боялась пошевелиться. Люциус лежал рядом, спиной к ней. Одеяло соскользнуло, открывая линию позвоночника, а с ней — всё остальное.  Вчера, когда Тоша ушёл, Люциус повёл Майю с собой, они шли уже по знакомой лестнице, на третий этаж. В его спальню. Он сразу же пошёл в душ, вернувшись — обвёл её, стоящую там, где её оставили, взглядом,  — Прими душ.       В ванной всё было так, как она помнила. Большая раковина с медным краном, огромная отдельно стоящая ванна, душевая кабинка за чёрным стеклом. Стопка мягких белоснежных полотенец.        Она старалась принять душ быстро, но мылась как можно тщательней. Вернувшись в комнату, увидела, что Люциус лежит в кровати с телефоном в руках. Это было так странно, ведь в клуб было запрещено проносить телефоны и вид Люциуса с этой обыденной вещью действительно удивил её. Старая книга, бокал с вином, плётка — органично смотрелись у него в руках. Телефон — чуждо.        Майя остановилась у кровати, не смея лечь или сесть, без разрешения. Люциус улыбнулся уголком рта.  — Ложись.        В прошлый раз, когда она осталась спать в этой комнате, она была не способна отметить, какое приятное на ощупь постельное бельё, а одеяло очень лёгкое, но достаточно объемное. Она легла на спину, но смотрела на него, продолжающего сосредоточенно листать телефон.        Какой же он красивый. Ей ещё никогда не предоставлялась возможность так долго и подробно рассматривать его лицо, не спрятанное под маской. Высокий лоб, густые длинные ресницы, обрамляющие и подчёркивающие невероятный цвет радужки. Высокие скулы и три родинки на щеке. Совсем недавно этот человек властвовал, унижал, дарил боль и удовольствие другим людям. Но все они ушли, растворились, а она осталась. Чтобы разделить с ним постель. Возможно, ночь.        Он убрал телефон и что-то взял с тумбочки. Цепь и наручники. Внизу её живота приятно потянуло. Дыхание сразу сбилось. Люциус пристегнул к её ошейнику карабин, от которого шли две цепочки. Застегнул наручники на её запястьях. Цепь была не длинная, руки могли разогнуться где-то на 45 градусов.        Её тело ждало. Кожа желала ощутить его прикосновения. Он перевернулся на бок, выключил прикроватный свет и… Всё. Улёгся поудобнее на том же боку.       Просто спать. Они будут просто спать. Только она — полностью голая и закованная в наручники. С одной стороны её ожидания не оправдались. Она думала…думала, что… Но он решил иначе. С другой стороны — она и не мечтала, что сможет просто спать рядом с ним всю ночь. Не это ли проявление высшего доверия? Спать вместе в одной кровати? Под одним одеялом?        Майя долго не могла уснуть. Слышала, как постепенно изменилось его дыхание, видела, как слегка дёрнулось плечо, когда сон начал захватывать его. И продолжала просто смотреть, в очередной раз не понимая, за что судьба наградила её им. Наручники и цепь не доставляли особого дискомфорта, но приятно напоминали — она его. Так она и уснула, смотря ему в затылок, лёжа на правом боку.       Сон её был поверхностным, тревожным, не дающим настоящего отдыха и восстановления.        Проснулась она на том же боку. И теперь продолжала лежать, радуясь открывшейся картине — его обнаженной спине.        Люциус медленно перевернулся на спину, сделал несколько глубоких вдохов и открыл глаза. Майя непроизвольно задержала дыхание. За ночь на его лице появилась, отдающая синевой, щетина.        Несколько секунд он смотрел в ткань балдахина, затем сел на кровати. Ещё пара секунд и он встал, достал из шкафа серые хлопковые штаны, надел. Потянулся, расправляя плечи и выгибая спину, так красиво, что Майя приподняла голову с подушки.        Люциус занимался йогой. Прямо посреди комнаты, на глазах у Майи, через минуты после пробуждения. В серых штанах и с голым торсом. Майя видела, как йогой занимаются девушки. Мужчины — никогда. Он выполнял какие-то сложные асаны, с удивительной лёгкостью. Но когда он встал в стойку на голове, упёршись в пол предплечьями, она всё же удивилась. Опять. После йоги он отжимался. И только после этого выпил залпом стакан воды и, не поставив его на место, стоя спиной к Майе, сказал,  — Доброе утро.       И она знала — на лице его была довольная звериная улыбка. — Доброе, — Майя не желала скрывать радость в собственном голосе.              Она рада быть здесь. С ним. Восхищаться, любить, подчиняться.  — Как спалось? — он развернулся, облокотился о комод. — Хорошо, — Майя смогла сесть на постели, чтобы ему было лучше видно. — Не ври мне, Майя, — ледяной тон пронзил её насквозь.       Она испугалась, сжалась. — Простите. — как он понял? — я плохо спала…будто только дремала. Долго не могла уснуть и рано проснулась…       От страха она начала рассказывать всё, рука непроизвольно дотронулась до ошейника. Она водила по металлу, пытаясь успокоиться.  — Хорошая девочка, — он присел на край кровати. — Запомни — никогда не ври мне. Даже не пытайся. Только честность. Чтобы я не спросил — правда.  — Да, — она закивала, — только правда.  — Во сколько лет ты потеряла девственность? — спросил он и Майя поняла, что это будет не последний вопрос.       Она ответила. Он спрашивал её обо всём. Количество партнёров. Влюблённостей. Отношений. Менструальный цикл. Были ли заболевания, передающиеся половым путём. Какие позы она любит и что ей кажется отвратительным.       С каждым его вопросом она чувствовала себя всё больше обнажённой — но не телом. А всем, что обычно прячет. Он не давал ей ни секунды на размышления — взглядом требуя немедленного ответа. И ни секунды на передышку. Вопрос за вопросом. Чего она боится. Какие кошмары снятся. Как она относится к родителям. Кто её друзья. Есть ли у неё аллергии.        Майя отвечала. Не раздумывая. Не отводя взгляда. Только когда он спросил о её родителях, она на секунду заколебалась, и Люциус тут же, без угроз, без повышения голоса, сказал: — Только правда.       Она кивнула, опустив глаза, и рассказала. Про холодную мать, про отца, который ушёл, про страхи детства и про ощущение, что её не ждали, не хотели, терпели. Люциус не перебивал. Он просто слушал. Но его молчание казалось громче любых слов. — Спасибо, — сказал он, когда она ответила на последний вопрос.        Просто и спокойно, будто она передала ему не свою жизнь, а чужую вещь, найденную на улице.       Он встал, подошёл к комоду и достал маленький металлический ключ. Расстегнул наручники, снял цепочки с ошейника. — Сегодня ты свободна. До вечера, — он бросил ключ на комод, даже не глядя на неё. — Отдохни. Приведи себя в порядок.        Майя замерла. Это должно было когда-нибудь произойти. Сегодня вечером у неё спектакль. А что, если? Нет. Она знала, что он скажет. Не придёшь, когда сказал, можешь не приходить никогда.        По дороге домой, в вагоне метро где воняло бомжом, она набирала сообщение о том, что заболела и её придётся заменить. Когда она ехала в автобусе, листала сайты с поиском работы. Нужна такая, чтобы не мешала их встречам с Люциусом.        Когда она добралась до своей квартиры, мир вокруг показался блеклым, картонным. Дом, стены, запах — всё вызывало отторжение. Её маленький диван казался чужим, даже любимая кружка с трещинкой, как будто, больше не принадлежала ей. В душ она не пошла. Она не хотела смывать с себя запах другого мира. Завтрак, сделанный почти механически. Овсянка, которую она съела через силу, чтобы просто не потерять сознание. Кофе, слишком горький, с привкусом одиночества. Всё время ловила себя на мыслях, будто должна чем-то доказать Люциусу, что достойна — не подвести. Не расслабиться. Не отпустить хватку.        Сидела на диване, обнимая колени и бездумно смотрела в окно — на серое небо. Так прошёл почти весь день. Мир вокруг жил своей жизнью, а она — своей, внутри себя, где было только одно: время до вечера.       Сегодня ей было назначено прийти поздно, через несколько часов после открытия клуба. Завернув за знакомый угол, где уже начиналась кованая ограда особняка, она увидела скорую. Выезжающую из ворот клуба. Внутри всё сжалось, она почти побежала.  Внутри, в холле, всё казалось прежним. Только персонал встревоженный, нервный. В зале было тише обычного. Чувствовалось — недавно прошла буря и всё только начало возвращаться на круги своя. Майя огляделась. Увидела знакомую фигуру официантки — Дарьяна. Быстрым шагом подошла к ней. — Что тут случилось? — без приветствия спросила она. — Всё хорошо, — Дарьяна с удивлением оглядела её, — а ты… Мне сказали, что ты уволилась.       Точно. Дарьяна же думала, что она просто официантка.  — Я — любимый питомец Люциуса, — без колебания сказала Майя и увидела, как лицо       Дарьяны изменилось, глаза на секунду расширились. — Тогда… Только не говори, что я сказала. — Дарьяна явно не понимала, как поступить правильно, — произошёл инцидент. В комнате, где работают доминанты, один из наших… Сорвался. Гость пострадал.  Люциус в бешенстве. Я тут давно, а такого не видела. Но уже всё хорошо, да…       И она поспешила уйти.        Майя смотрела ей вслед. Люциус в бешенстве. Почему? Потому что кто-то нарушил правила? Но ведь это не его ответственность, не его клуб… Она дёрнулась от осознания. Почему она не думала об этом раньше? Ведь всё так очевидно. Он не просто гость, который со временем стал привилегированным доминантом со своей территорией в клубе. Он владелец. Интересно, Амелия соврала ей при первой встречи или просто сама не знает этого? Хотя, официантки явно в курсе…        В любом случае, она пойдет к нему. Два стука в дверь. Тишина. Может, он не там?  “Войдите”, — раздалось резче обычного.        Майя осторожно открыла дверь. В комнате горел свет, хотя свечи тоже были зажжены. На полу валялись верёвки и плётка. Постель была смята. Следы сессии, возможно прерванной. Люциус стоял лицом к стене, без маски. Руки скрещены на груди.  — Я пришла, хозяин, — решилась заговорить она после нескольких минут молчания.        Прошла ещё минута без какой-либо реакции. И он развернулся. Будто в замедленной съёмке она видела, как сначала на неё посмотрел один пылающий синим ледяным огнём, глаз, а потом оба. Она помнила, как видела зверя в его глазах, но теперь зверь не прятался. Но сдерживался.        Майя почувствовала опасность, но не страх. Она понимала — сейчас может произойти что угодно. Но она не боялась, она хотела этого. Принять его злость, силу. Его зверя. Дать ему — свою плоть и кровь, если понадобится. Если это насытит его и принесёт покой.  — Я сниму ошейник, — даже голос его стал другим, без льда и стали, в нём было что-то иное, пугающее гораздо сильнее. — Но новый ты не получишь.       Её руки сами легли на цепь, сжимая в попытке защитить, она отшатнулась назад, — Нет, — Майя не спорила, она молила.       Только не сейчас, когда она столько прошла. Только не теперь, когда она узнала, что такое — быть Его.       Он направился к ней так быстро, что ей показалось — сметёт со своего пути. Но он остановился. Занёс руку, чтобы схватить за шею. Она видела, как дёрнулись его губы, раздулись ноздри. Рука замерла в миллиметре от кожи, так близко, что шею обдало жаром. Но он не сомкнул пальцы. Она чувствовала — его рука дрожит. — Скажи мне, что будет, — он не обжигал её дыханием, сейчас оно казалось ледяным, — если я не услышу стоп-слово? Или не захочу слышать?        Майя не отпускала цепь из своих рук, хоть и понимала бессмысленность этого действия. Если он захочет — снимет.  — Я не хочу… Не хочу говорить стоп-слово. Оно мне не нужно.  — Смелая. Глупая. Девочка, — он медленно, один за одним, сжал пальцы на её шее. — Я ведь ещё ни разу не играл с тобой действительно серьёзно. А по-настоящему, так, как желает моя душа — ни с кем. Потому что я сам не знаю, куда заведут мои желания.        Рука сжалась сильнее и ноги Майи начали отрываться от земли. Несколько шагов и её спина упёрлась в стену. Он сорвал с неё маску. Провёл языком по щеке, и влажная полоса контрастом холода обдала её лицо, — Ты ведь заходила в другие комнаты, да? — он то смотрел на неё сверху-вниз, то наклонялся и шептал в ухо, — и в панике убежала оттуда. Так вот, я могу сделать всё это и многое, что запрещено в этом клубе. Мной лично. Если не будет стоп-слова.       Несколько секунд она слышала только его шумное дыхание и стук собственного, вырывающегося из груди, сердца.        Швырнул её на пол. Она чуть не закричала, но сдержалась. И вот он снова рядом, навис сверху, схватив за платье под горлом. Приподнял, ткань затрещала. Вена вздулась и пульсировала на его виске, — Говори стоп-слово! — он сходил с ума от вида ужаса, настоящего, первозданного, в её глазах. — Нет! — впервые за всё время она посмела ответить ему со злостью.       Почему он не понимает, что она Его? Принадлежит ему, в каком бы состоянии он не был?  Приподнял выше и с силой отбросил. Не на пол — в пол. Она даже не пыталась сгруппироваться, упала на спину, раскинув руки в сторону. Так нужно. Так должно быть.  Всё произошло быстро, одновременно. Он на ней, платье трещит по швам, кожа пылает от его прикосновений, но не огнём возбуждения — болью. Его руки, зубы, язык, были везде — сдавливая, прижимая, кусая. Язык не ласкал, он помечал свою жертву. Люциус сорвал с неё трусы. Не стятул, а порвал, так, что на бедре и ногах осталась жаркая полоса ссадины.  Это не была игра. Это не был, пусть и болезненный, но выверенный, эстетический ритуал властвования. В нём было столько силы и ярости, что он мог согнуть железный прут или пробить стену кулаком. И вся эта ярость вылилась на неё. Он брал её со всей жестокостью, награждал пощёчинами, сдавливал горло и она балансировала на грани потери сознания, сжимал запястья так, будто мог вот-вот поломать кости, впивался в грудь зубами, так что ей казалось — там останутся кровоточащие раны. Он брал её рваными, совершенно дикими толчками, она отъезжала по полу и чувствовала, как сдирается кожа на позвоночнике. Плётка попалась ему под руку, он замахнулся из-за спины и полосы боли расчертили ей лицо. Отбросил плётку. Продолжил брать.        Майя задыхалась, от боли и совершенно странного, не физического, но от этого не менее сильного, наслаждения. Она любила этого зверя. Зверя, который был только её. Рычащий, кричащий, мокрый от собственной ярости. Неконтролируемый. Только она могла его принять. Только она могла вынести это. Даже если умрёт, то умрёт счастливой, принадлежащей ему. 

***

Амелия нервно тарабанила пальцами по рулю автомобиля. Чёртова пробка. Чёртово всё. Почему она оказалась так далеко в этот момент? Люциус мог и сам уладить все проблемы в клубе. Но кто уладит его? Психанула, начала перестраиваться в крайний правый ряд, сигналя и тыча средний палец другим водителям. Выехала на обочину и понеслась. Плевать.   Бросила машину у входа в клуб, даже не заезжая на парковку. Приложила усилие, чтобы не бежать к его двери. Распахнула.  Майя сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. На ней были остатки, изорванного в клочья, платья. Синяки уже начали проступать на алой коже, по лицу размазана кровь. Но в глазах её не было пустоты. Не было там и отчаяния.  — Я вызову к тебе врача, — Амелия смогла удержать голос ровным, достаточно спокойным. — Не нужно, — слабо улыбнулась Майя, — всё хорошо. — Где Люциус? — этот вопрос беспокоил Амелию куда больше, чем здоровье Майи. — Я не знаю.  — Он ушёл спокойно? — Нет. — Запрись изнутри, никто не должен видеть тебя такой. Я вернусь, — Амелия хлопнула дверью. Она бежала по лестнице, через две ступеньки, чёртовы высокие каблуки не помогали в этом. Она всё отчётливее слышала шум. Грохот. Крики.  Вцепилась в дверную ручку комнаты Люциуса. Заперто. — Арс, открой! — она стучала в дверь. За дверью наступила тишина. Он не открывал. — Арсений, открой! — она тарабанила в дверь, — я приказываю, открой! Он открыл. Готовый принять кару. Смотрящий на неё, но в никуда. Она шагнула.  — Арс… — она притянула его голову, чтобы достать до лица. Покрывала его поцелуями. В его взгляд вернулось сознание — удвилённое, растерянное. Он поднял руки, в порыве обнять её, но не решился. Так и стоял с занесёнными ладонями у её спины. — С тобой всё хорошо, — она гладила его лицо, рассматривая каждый миллиметр, — милый… В комнате царила разруха. Перевёрнутая, сломанная мебель, раскиданная одежда, осколки стекла под окном, сорванная ткань балдахина. Его руки дрожали, с пальцев стекала кровь, алыми каплями дополняя узор на светлом ковре.  — Ты выгулял зверя? — с надеждой спросила она, ища ответ в его глазах. — Нет… Я… Он затряс головой, а в месте с ней затряслись плечи, спина и он рухнул в неё, зная — удержит. Он плакал. Она сжимала его спину и шею, прижимая к себе сильнее.  — Я здесь, я с тобой, — с ним всё хорошо, а остальное она исправит, — я люблю тебя. Каждого твоего демона. И зверя внутри тебя. Принимаю полностью и безоговорочно.  — Она приняла меня, — плакал он. — Но я не смог. Не смог закончить.  Амелия это знала. Поняла сразу. Уничтоженная комната и разбитые в кровь руки подтверждали это.  Они медленно осели на пол. Сначала на колени, потом он сел полностью. Она — сверху на нём. Но он держал её только физически. Она его — полностью. Амелия почувствовала его возбуждение, под мягкой тканью брюк. Она сидела на нём. Твёрдом, как камень, таком большом, что грозился разорваться от всех переполняющих эмоций и незавершённости.  — Я закончу, — сказала она уверенно, глядя в его красные, измученные глаза. — Я не заслужил…  Она взяла его руку, притянула к своим губам. Поцеловала прямо туда — в разбитую, почти до костей, кожу. Провела языком по ране, слизывая кровь.  Арсений застонал. Мучительно, благодарно. Амелия почувствовала, как его член дёрнулся под ней.  Они целовались и вкус железа смешивался между их языками. Амелия медленно стянула с него рубашку. Сняла с себя кофту. Это было похоже на их самый первый раз, много лет тому назад.  Опустились прямо там — на пол, между стеклом, кусками мебели, на следы его крови. Смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Амелия всё делала медленно. Это не была страсть. Это было успокоение, принятие. Когда она осторожно, сантиметр за сантиметром, опустилась, принимая его в себя, он выдохнул, — Лина… — прикрыл глаза, но не полностью — связь взглядов не терялась. Он не шевелился, лежал раскинув руки, одна из кистей прямо на осколках. Амелия двигалась неспешно, уверенно, вбирая в себя остатки его зверя. Баюкая и ублажая одновременно. — Да, Лина… — еле слышно хрипел он, — Да… Амелия застонала. Она бы не оставалась с ним все эти годы, если бы всё это — каждая из его сторон, каждая из особенностей, не возбуждала до состояния, когда весь мир не важен. Есть только он — уникальный, великолепный и она — единственная, кто способен совладать с ним.   Только под конец она опустилась к нему, прижимаясь всем телом, лбом упираясь в грудь. Вдыхая его аромат, необычный — звериный. Она знала и любила его. Провела языком по коже, желая ощутить вкус запаха. Всё замедлилось, растянулось, натянутая внутри струна лопнула. Она затряслась от оргазма. И только почувствовав её пик, он обнял её. Тут же последовал за ней. Они кончали вместе — с тихими стонами, выдохами имён друг друга. — Ты — моя жизнь, Лина, — у него не было сил гладить её, он просто опустил руки ей на спину. — Ты — моя жизнь, Арсений, — она улыбалась.