Обратная сторона диплома

Воздух в офисе «Гранд-Капитал» был неподвижным и спёртым, будто его не проветривали со дня последней «победной» пьянки. Пахло теперь не дорогой краской и кожей, а пылью, въевшимся табачным дымом и чем-то едким — то ли от палёной проводки, то ли от разлитого когда-то спирта. Золотистые буквы на двери ещё блестели, но внутри царил хаос умершей империи. Ксения стояла у окна своего кабинета, которое теперь было почти пустым. Старый монитор с выпуклым экраном был выключен, на его тёмной поверхности лежал слой пыли. Системный блок под столом молчал. Со стены сняли единственное украшение — чёрно-белую схему оптимальных логистических потоков. Осталась лишь бледная тень на обоях. Из главного кабинета доносился приглушённый, хриплый голос Алексея. Он не орал. Он говорил тихо, отрывисто, и от этого было ещё страшнее. Дверь открылась. В проёме стоял не Витюха, а сам Алексей. Он был в той же дорогой, но страшно мятой чёрной рубашке, что и три дня назад. На лице — щетина, под глазами — фиолетовые тени. В руке он сжимал толстый бухгалтерский журнал в кожаном переплёте. — Заходи, — бросил он Ксении, не глядя на неё, и развернулся, чтобы идти обратно. Она последовала за ним. Его кабинет, некогда символ пафоса и власти, был опустошён. Исчезли дубовый глобус-бар, карта Москвы с цветными метками. На полу валялись пустые картонные коробки из-под оргтехники, клочья бумаги. Огромный стол был завален не документами, а пустыми бутылками из-под «Johnnie Walker», пепельницами, доверху забитыми окурками, и стопкой дискет в разноцветных пластиковых коробочках. Алексей плюхнулся в кожаное кресло, которое скрипнуло под его весом. Он откинулся, потёр ладонью лицо, и его взгляд, наконец, нашёл Ксению. В его глазах не было ни злобы, ни привычной наглой уверенности. Была усталость до тошноты и какое-то пустое, леденящее понимание. — Садись, — сказал он, махнув рукой на стул напротив. Она села, положив руки на колени. — Всё, — произнёс Алексей, выдохнув струю воздуха без дыма. — Финиш. Карета — в тыкву. Иди отсюда, пока не опоздала на свой бал. Он потянулся к старой металлической канцелярской коробке на столе, сдвинул крышку. Внутри лежали пачки денег, аккуратно перетянутые банковскими лентами. Он выудил одну, самую толстую, и швырнул её через стол. Пачка мягко шлёпнулась перед Ксенией. — Твои. Расчёт. Ксения посмотрела на пачку. Сто тысяч? Двести? Месяц назад она бы мгновенно прикинула сумму. Сейчас цифры не приходили в голову. Это были просто бумажки. Плата за всё. — Алексей… — начала она, но он резко перебил. — Не надо. Ни жалости, ни советов, ни «я же говорила». Я всё и сам знаю. — Он горько скривил губы. — Знаю, что был петухом, который носился со своим золотым хрынем, пока волки землю под ним рыли. Знаю, что эти… «бригадные»… они не волки даже. Они как зараза. Тихо въелись и всё сожрали изнутри. Он помолчал, глядя куда-то мимо неё. — Я Витюхе отдал последнюю точку на Липецкой. Пусть держит, если сможет. Гришку… — Алексей махнул рукой. — Гришка уже в запое. И в долгах. Его проблемы. Потом его взгляд вернулся к Ксении. — А ты… Ты чего сидишь? Бери деньги и сваливай. В твой нормальный, чистый мир. К маме с папой. В банк какой-нибудь, где бумажки по десять раз подписывают. Тебе же этого хотелось? Ну так вот, получай. В его голосе не было злости. Была горечь и странное снисхождение. — Я не жалею, что взял тебя, — неожиданно сказал он тише. — Ты была… как живой щит. Пока ты тут сидела, со своими графиками, я думал, что мы не просто банда, а… структура. Цивилизованная. — Он фыркнул. — Бред, конечно. Но приятный. Он наклонился вперёд. — Только смотри… — его голос стал металлическим. — Этот твой «чистый мир»… он тоже полный пиздец. Просто правила другие. И дыр в законе там не ищут — их там и так дохуя, только прикрыты они бумажками с печатями. Там свои паханы в пиджаках. И свой… Пчёла найдётся. Он произнёс это прозвище с такой ядовитой, но признательной ненавистью, что Ксению передёрнуло. — Так что не обольщайся, профессор. Ты уже не сможешь жить с закрытыми глазами. Ты всё видела. И… тебя видели. Он откинулся в кресло, закрыл глаза. — Всё. Конец аудиенции. Убирайся. И факс этот ебучий… — он ткнул пальцем в угол, где стоял аппарат, — …я его выкину на хер. Он уже месяц только спам из налоговой печатает. Ксения медленно поднялась. Взяла пачку денег. Она была тяжёлой. — Прощай, Алексей, — тихо сказала она. Он не открыл глаз, только кивнул, уткнувшись подбородком в грудь. — Давай. И… удачи. По-настоящему. Она вышла. В коридоре было пусто и тихо. Ни Витюхи, ни секретарши. Только её шаги по гулкому линолеуму. Спускаясь к чёрному выходу, она увидела свою «шестёрку». Невзрачная, с поцарапанным крылом. Она открыла дверь. На пассажирском сиденье лежали ключи и старый пейджер Motorola, экран которого был тёмным и мёртвым. Она села за руль, положила пачку денег рядом. Не завела мотор. Просто сидела, глядя на грязное стекло гаражных ворот. В ушах стояла та самая оглушительная тишина, что наступила после падения империи. Не было страха, не было облегчения. Была только леденящая, тоскливая пустота. Она завела машину. Двигатель кашлянул и затрясся. Выбралась во двор. И последнее, что она увидела в зеркале заднего вида, — это вывеска «Гранд-Капитал», которая висела криво, будто один крепёж уже оторвался.