Кокон

Дорога в горы была извилистой, тихой и бесконечной. Чимин молча смотрел в окно на мелькающие сосны. Конверт с фотографиями лежал в его сумке. Я чувствовал его присутствие, как чувствуешь в темной комнате взгляд постороннего. Домик оказался именно таким, как на фотографиях: деревянный, пахнущий смолой и старыми коврами, затерянный в тумане, надвигавшемся с вершин. Тишина была абсолютной, лишь изредка её рвал крик одинокой птицы. Идеальная клетка. Идеальное безветрие. Первые два дня прошли в тяжёлом, почти ритуальном спокойствии. Я разжигал камин, готовил еду, говорил о пустяках. Чимин откликался односложно, выполнял действия — ел, пил чай, сидел у огня, — но его мысли были где-то далеко. Он часто уходил на веранду, где ловился тот слабый вай-фай, и подолгу смотрел на экран своего сломанного телефона, на котором, как я позже узнал, он всё-таки сумел установить какой-то офлайн-мессенджер. Он что-то проверял. Ждал чего-то. На третий день туман сменился холодным, пронзительным дождём. Он стучал по крыше, заливая окна сплошным серым потоком.Мы оказались заперты в этом деревянном ящике вдвоём, и напряжение повисло в воздухе гуще печного дыма. Вечером, когда я разливал травяной чай — с лёгким успокоительным, совсем чуть-чуть, для нервов, — он заговорил. Не глядя на меня, глядя на язычки пламени в камине. — Чонгук. — Да? — Мы должны поговорить. Голос у него был ровный, безжизненный. Как у врача, объявляющего неутешительный диагноз. Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. — Говори, — я старался, чтобы мой голос звучал мягко. — Я..я не могу больше так, —он выдохнул, и его руки сжались в коленях. — Эта поездка..всё последнее время. Это неправильно. — Что неправильно? Мы просто отдыхаем. — Нет! — он резко повернулся ко мне, и в его глазах, наконец,была не усталость, а сдерживаемая буря. — Это не отдых. Это тюрьма. Ты… ты меня душишь, Чонгук. Ты следишь за мной. Ты лжёшь мне.Ты скрыл от меня брошюру из клиники. Ты сломал мой телефон. Ты контролируешь каждый мой шаг. Каждое слово било точно в цель. Он знал. Он ВСЁ знал. Или догадывался. Но говорил с такой уверенностью, будто держал в руках доказательства. Фотографии? Разговор с доктором Ким?Статья? — Я.. я просто заботился о тебе, — моё оправдание прозвучало жалко даже в моих ушах. — Ты не в себе был. Ты нуждался в защите. — В защите от кого? От себя? Или от тебя? — его голос дрогнул от гнева. — Доктор Ким..она сказала, что это классическая картина: изоляция; газлайтинг; эмоциональное насилие. Я не верил ей сначала. Думал, преувеличивает. Но потом.. этот почтовый ящик. Фотографии. — Какие фотографии? — спросил я, и мой голос стал опасным, низким. Я не планировал этого. Это вырвалось само. — Старые фото. Со мной и… и с теми, с кем ты меня отрезал. С друзьями. С семьёй. С тем, кем я был до того, как ты решил меня “починить„. Я их специально заказал. Чтобы напомнить себе, что я — не твой хрупкий экспонат. Что у меня была жизнь. До.. ДО ТЕБЯ!.. Он кричал теперь. Слёзы катились по его щекам, но он не вытирал их. — Я хочу уехать. Сейчас. Я хочу расстаться. Я не могу дышать рядом с тобой. Твоя "любовь„ меня убивает. Она уже почти убила. Слово “расстаться„ повисло в воздухе раскалённым ножом. Оно разрезало всю красивую ткань реальности, которую я так долго ткал. Оно обнажило голую, уродливую правду: он хочет уйти. Навсегда. Вырваться из моих рук. Из моего безветрия. — Ты не понимаешь, — зашептал я, поднимаясь с кресла. Всё моё тело было напряжено до предела. — Ты болен.Ты не в своём уме. Ты не знаешь, что говоришь. Там, снаружи, тебя сожрут. Я — единственный, кто тебя по-настоящему любит. Кто видит тебя всего. Кто принимает твои слабости. — Это не любовь! — закричал он, отступая к стене. — Это болезнь! Твоя болезнь! Посмотри на себя! Я посмотрел. Я увидел его испуганное лицо, искажённое отвращением и ужасом. Ужасом передо МНОЙ. Этого я не мог вынести. Этого не должно было случиться никогда. Я был его спасителем. Его светом. А он смотрел на меня, как на монстра. — Я всё для тебя, — голос мой сорвался. Я шагнул к нему. — Всё! Я сжёг свою жизнь, чтобы быть твоим щитом! А ты.. ты благодарность вот так? Ты хочешь бросить меня? Уйти к каким-то чужим людям, которые тебя никогда не поймут? — Отойди от меня, Чонгук, — он выставил руки вперёд, защищаясь. Это был последний, непростительный жест предательства. И тогда что-то в моей голове щёлкнуло. Треснуло. Разрушилось. Безветрие кончилось. Начался ураган. Я даже не помню деталей. Помню вспышку красного за глазами. Помню его крик, короткий, обрывистый. Помню хруст, ужасно громкий в тишине домика. Помню, как его тело стало мягким и тяжёлым в моих руках. Помню, как я опустил его на старый ковёр перед камином. Тишина вернулась. Только дождь стучал по крыше. И трещали дрова в огне. Я смотрел на него. На его лицо. Острые скулы, линия бровей, губы. Теперь они снова были беззащитными. Навсегда. Он больше никогда не посмотрит на меня с отвращением. Никогда не закричит. Никогда не уйдёт. Я устроился на полу рядом, взял его руку. Она была ещё теплой. Я прижал её к своей щеке. — Видишь? — прошептал я. — Теперь ты всегда со мной. Теперь ты в безопасности. Никто не причинит тебе боли. Никогда. Я просидел так несколько часов. Пока огонь в камине не начал угасать. Пока его рука не стала холодной, как горный воздух за окном. Потом я взял свой телефон. На веранде, под дождём, нашлась одна полоска сигнала. Я набрал номер. — … и я понимал, что это был несчастный случай. Он поскользнулся на мокром полу у камина. Ударился виском о каменную окантовку. Я ничего не мог сделать. Я пытался… я пытался его оживить, но.. — Мой голос дрожал. Я смотрел на свои руки, лежащие на холодном металлическом столе. В маленькой, душной комнате с выцветшими зелёными стенами. На столе — стакан воды, к которому я так и не притронулся. — Мистер Чон, — сказал парниша лет 20 в строгом костюме, наконец, откладывая ручку. Его голос звучал устало, безразлично. — Вы рассказали очень подробную историю. Полную..любви и заботы. Почти поэтичную. Он сделал паузу, посмотрел на Чонгука. Его глаза были карими, умными. Видящими слишком много. — Но есть несоответствия. Например, почтовый ящик 417. Почему, по-вашему, мистер Пак завёл себе частный почтовый ящик за две недели до смерти? Что он там получал? И куда делся конверт, который, как вы утверждаете, видели у него в руках? Чонгук смотрел в стакан с водой. Видя нём искажённое отражение лампы дневного света. — Или вот история с его телефоном. Наши эксперты говорят, что программы были не “сломаны„, а целенаправленно заблокированы удалённо. Специальным софтом. Софтом, следы которого найдены на вашем личном устройстве. Комната стала ещё теснее. Стены словно начали надвигаться для Чонгука. — Вы построили для него идеальный мир, мистер Чон, — продолжил следователь, и в его голосе звучит не осуждение, а что-то вроде.. клинического интереса. — Мир без ветра. Без боли. Без выбора. Но,видимо, в каком-то месте чертёж дал сбой.Он начал искать выход. И вы..не могли этого допустить. Потому что если солнце уйдёт, что останется его стражу? Он ждал ответа. Я поднял на него глаза. Я должен выглядеть опустошённым. Сломленным горем. Так и есть, на самом деле. Моё горе настоящее. Оно огромно. — Я его любил, — сказал я, и голос мой звучал хрупко, как тонкий лёд. — Всё, что я делал, я делал из любви. Вы не понимаете.Никто не понимает. Следователь медленно кивнул. Он закрыл папку с материалами дела. Звук был громкий, окончательный. — Понимаю,— говорит он. Но говорит он это так, будто на самом деле не понимает ничего. Или понимает слишком хорошо. — На сегодня всё, мистер Чон. Ваш адвокат ждёт снаружи. Но.. не уезжайте далеко. У нас ещё есть вопросы. Много вопросов. Он встал и вышел из комнаты, оставляя меня одного. Я сижу и смотрю на свои руки. Те самые руки, что гладили его по волосам. Те самые руки, что готовили для него смузи. Те самые руки,что навсегда сохранили его в моём безветренном дне. Он ошибался. Я его не убил. Я просто не дал ему уйти. И разве это не высшая форма любви?