Если бы не Злодей-Отброс

День в поместье Цю выдался особенный: даже куры, эти заслуженные труженицы, передвигались так неторопливо и вдумчиво, будто в них вселился дух местного управляющего — важно, по прямой, и только по делу. Пыль стояла столбом, но не топорщилась, а аккуратно ложилась на плечи, лица, на влажные от пота спины слуг, превращая их в привидения на короткое время до следующего взмаха рукава. Во дворе гудело, как на пристани в день разгрузки: скрипели тележки — со скрипом разочарования, лязгали цепи на колодце — с отчаянной решимостью, кто-то на задворках знатно ругался по поводу корыта, а кто-то, особенно изобретательный, бил по ковшу, будто уговаривал воду проснуться и взяться за работу. Но вокруг Шэнь Цинцю стояла глухая тишина, почти как вокруг объявленного заразным. Люди, едва его замечая, проходили мимо, будто по заданию: не смотреть, не дышать в его сторону, и если уж совсем некуда деться — отворачивались с таким усердием, будто он мог передать им через взгляд свою ответственность и усталость. Слуги делали вид, что запах пота и плесени — это не про него, а о чём-то возвышенном. Он таскал мешки с зерном из амбара к кухне, и каждый мешок будто становился тяжелее предыдущего, словно зерно внутри обзавелось собственным упрямством. Руки его дрожали, и ткань мешка в этих руках шуршала так громко, что сама просилась быть отданной на макулатуру. Кашель подступал к горлу неожиданно, подло — такой сухой, что казалось, сейчас внутри всё разорвёт, и от этого кашля даже слова внутри путались. У ворот стоял молодой слуга — наглый, быстрый на язык, как щенок на первую кость. Он посмотрел на Шэнь Цинцю долгим взглядом, а потом сказал в пустоту, громко, будто объявляя всем утренние новости на рыночной площади: — Глядите-ка, наш молчальник опять таскает. Живучий, паразит. Старший слуга, с лицом плоским, как сковорода, и голосом тихим, как вода в ночной канаве, тоже ответил в воздух, но так, чтобы услышал каждый в округе: — Он не живучий. Он просто ещё не сообразил, что умирать надо вовремя. Шэнь Цинцю поставил мешок на землю, выпрямился аккуратно, затаив дыхание, чтобы не закашляться прямо людям в лицо, и сказал сипло, ровно — голосом человека, которому давно не давали сказать ни слова: — Я бы понял, если бы мне давали выбирать. Молодой слуга прыснул со смеху. — Выбирать! Слыхали? Он выбирал! Дайте ему ещё веер и право голоса! Кашель всё равно вырвался — внезапно и нахально, как вор, который давно присматривался к открытому окну. Шэнь Цинцю отвернулся к стене, прижал кулак ко рту и закашлялся так, что в глазах у него на секунду потемнело. Воздух в лёгких стал шершавым, будто его пропустили через наждак; горло ободрало, словно кто-то протащил по нему грубую верёвку. Он сплюнул в пыль — и увидел, как в мокром пятне медленно проступило красное. Слуги сделали вид, что ничего особенного не произошло: просто грязь, просто ржавчина, просто день такой. Один поспешно отступил на шаг, как будто вспомнил срочное дело. Другой, наоборот, подошёл ближе — посмотреть, чтобы не обманули. Молодой слуга, ещё недавно веселившийся, нахмурился с видом человека, которому обещали праздник, а выдали будни. — Эй, — сказал он уже без прежней бодрости. — Ты чего тут… двор не пачкай. — Двор сам себя пачкал, — прохрипел Шэнь Цинцю и снова согнулся. Слуга с плоским лицом посмотрел на него внимательно, с той деловитостью, от которой обычно подписывают неприятные бумаги. — Если сдохнешь не там, где велено, нас заставят тебя таскать. Понял? Дойди хотя бы до каморки. Шэнь Цинцю поднял голову. Взгляд у него был мутный от жара, но голос он удержал ровным: — Значит, вам выгодно, чтобы я жил. — Нам выгодно, чтобы нас не били, — ответил слуга, и это прозвучало честно, почти уважительно. Он снова пошёл, волоча мешок к кухне, и весь двор будто договорился показать ему образцовое равнодушие. Люди разговаривали, смеялись, ругались — но стоило ему приблизиться, как слова обрывались, словно нитка на дешёвой рубахе, и оставались только шаги да шорох пыли под ногами. Даже собака, которая обычно приставала ко всем подряд в поисках объедков, отвернулась и ушла под телегу, словно вспомнила о личных принципах. Проходя мимо корыта, где мыли овощи, Шэнь Цинцю услышал шёпот — сразу несколько голосов, быстрых и липких: — Это он… — Слышал, госпожа велела не говорить с ним… — У него болезнь… не телесная… — Он ночью бормотал… Они шептались с таким старанием, будто боялись, что сами слова заболеют. Шэнь Цинцю остановился и посмотрел в их сторону. Говорившие тут же рассыпались: один принялся срочно поправлять рукав, другой вспомнил про ведро, третий просто отвернулся и ушёл, не выдержав взгляда. Шэнь Цинцю постоял секунду и сказал в пустоту, обращаясь больше к стенам, чем к людям: — Болезнь у вас одна — трусость. И снова закашлялся, уже тише, потому что сил на громкий кашель не осталось. Старая служанка объявилась там, где люди обычно старались не задерживаться: возле мусорной ямы, прислонившись к покосившемуся забору рядом с грудой облезлой шелухи и промокшей тряпкой, которая когда-то считалась полотенцем, но теперь напоминала печальное недоразумение. Она выглядела словно засушенная груша, маленькая, легкая, вся из морщин и невысказанных замечаний, с лицом, которое годы проели щедрой рукой. Ее глаза были такими, что казалось — она не видела людей, а рассматривала их, как музейные экспонаты, с подозрением и усталостью. В руках у нее оказалась корзина — не корзина, а семейная реликвия для переноски очисток. Заметив Шэнь Цинцю, она остановилась. Не бросилась навстречу, нет — выжидала, будто решая, кто опаснее: строгая госпожа или собственная совесть, измотанная долгими годами службы. Шэнь Цинцю в этот момент оперся на столб, будто тот мог удержать его на плаву в этом зыбком, мутном мире. Он сплюнул — уже почти не было крови, только тягучая горечь во рту. Служанка сделала шаг, осторожный, как кошка на холодных камнях. Потом еще один, не решаясь подойти ближе. — Ты… — сказала она, но тут же прикусила язык, словно и одно слово могло обернуться бедой. Потом торопливо, вполголоса, быстрее, чем успевала вздохнуть. — Ты по ночам зовешь. Имена зовешь. Взгляд Шэнь Цинцю уцепился за нее, тяжелый, как чугунный утюг. В голове горело, словно кто-то забыл закрыть заслонку в печи, а мир плыл, чуть накренившись, как старый баркас после шторма. Он не стал спрашивать, какие имена, и так все было ясно: старуха уже тряслась от страха. — Не зову, — сказал он, сухо, как бывает только после бессонной ночи. — Кашляю я. — Не ври старухе, — отозвалась она, глядя по сторонам, будто и заборы умели доносить. Голос у нее сделался резкий, хрипловатый: — Зовешь ты… Сяо… и еще… будто по-живому режешь. И там было… Ло… Слова запутались у нее на языке, лицо стало белым, как мука на кухонном столе после воскресной выпечки. — Потише, — бросил Шэнь Цинцю, и в голосе у него прозвучало больше власти, чем уверенности. Едва держался на ногах, а командовать не разучился. — А тебя, значит, не слышат? — нашлась служанка, вдруг озлобившись так, будто ей опротивело молчать. — Тебя-то и слышат. Потому и молчат все. Шэнь Цинцю попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся так, что согнулся пополам. Пришлось отдышаться. — Тогда ступай, — выдавил он, отдышавшись. — И делай вид, что меня не видела. — Я всю жизнь делаю вид, — бросила она, будто жалуясь больше на жизнь, чем на него. Обернулась, поспешила прочь, и уже почти скрываясь, шепнула, чтобы даже трава не услышала. — Болезнь у тебя не от духа. Болезнь у тебя — от людей. В покоях у Цю Хайтан стояла такая прохлада, что зуб на зуб не попадал бы у того, кто к теплу привык. Там всегда пахло, будто кто-то разбил флакон со сладкими благовониями — и теперь в воздухе стояла эта чистая, приторная нота, отчего казалось, что ты не в комнате, а в дорогой аптеке. Мягкий свет пробирался сквозь ширмы, ложился на пол аккуратными полосками, будто не свет, а тесто раскатывали до идеальной толщины. Цю Хайтан сидела у зеркала, обрамленного замысловатой резьбой, и смотрела на свое отражение — придирчиво, с тем вниманием, с каким домохозяйка разглядывает новую кастрюлю, не уверенная, стоит ли она своих денег. Пальцы ее сжимали подлокотник кресла с такой решимостью, что белели костяшки — словно она собиралась не опереться, а доказать этому дереву всю глубину своей обиды и права. — Глупости, — заявила она зеркалу, не особо церемонясь с интонацией. Слово вышло громкое, уверенное, пружинистое, но тут же показалось ей слишком резким для мягких стен, насыщенных запахом ванили и чего-то горького, оставшегося с детства. За дверью негромко скрипнул пол — служанка из породы тех, что не ходят, а растворяются в воздухе, — и Цю Хайтан дернулась, как человек, которого застали за чем-то неудобным. — Кто там? — Госпожа, — донеслось осторожно, чуть слышно, как мышиный писк. — Принести чай? — Не надо, — бросила Цю Хайтан, не терпя пауз и многозначительных взглядов из-под платка. — И под дверью не стой, слышу тебя, как сквозняк. Служанка исчезла, растворилась, как будто ее никогда и не было. Цю Хайтан повернулась к зеркалу, чуть наклонив голову, с тем выражением, которое обычно бывает у людей, что хотят понравиться себе хоть на пару минут. В отражении всё выглядело спокойно: лицо ровное, как фарфор, скулы острые, взгляд прямой — почти слишком правильный. Она моргнула, и на миг в зеркале мелькнуло что-то чужое: дымная завеса, пятно огня, какие-то руки, тянущиеся через пространство, как во сне, который потом не вспомнишь. Цю Хайтан резко отмахнулась, словно надоедливую муху, веер на коленях щелкнул, как челюсть — остро и недовольно. — Довольно, — произнесла она, отрезав воспоминание на корню, будто спорившего оппонента на заседании. Она подошла к окну, привычным движением раздвинула ширму — осторожно, чтобы не пропустить ни пылинки чужого взгляда, — и посмотрела во двор. На залитом солнцем дворе слуги суетились: кто-то тащил ведра, кто-то препирался с соседом, кто-то, прижав ведро к боку, ухмылялся, как будто эта жизнь — сплошная ярмарка. Среди всей этой хозяйственной неразберихи он выделялся сразу. Шэнь Цинцю. Двигался осторожно, сгорбленный, словно нес на спине не корзину, а личную беду вперемешку с тенью. Остановился, кашлянул, прикрыл рот ладонью. Слуги вокруг даже не обернулись — каждый разыгрывал пьесу собственного равнодушия. Никто не подошёл, никто не предложил воды. Всё как положено, всё по инструкции. Это, по идее, должно было порадовать, принести облегчение, может быть, даже тонкое удовольствие победителя. Всё правильно, всё справедливо. — Вот, — пробормотала Цю Хайтан, и голос её был полон такого нетерпеливого ожидания, словно она ждала аплодисментов или, на худой конец, лёгкого кивка в свою пользу. — Вот и хорошо. Но никакое “хорошо” не наступило. Вместо него в груди расползлось липкое, неприятное чувство, словно она только что съела что-то чересчур приторное — и уже понимает, что дальше будет только мутить. Цю Хайтан машинально сжала пальцы, ноготь впился в кожу — боль была короткой, но вполне ощутимой. — Он заслужил, — бросила она, громко, резко, так, будто нужно было убедить не только кого-то ещё, но и себя саму. В комнате повисла тишина. Благовония курились ровно, спокойно, и эта аккуратность вдруг показалась ей почти насмешкой. — Если бы не он… — начала она, и голос на секунду дрогнул, словно на сквозняке. Фразу она оборвала сама, не дожидаясь, пока кто-нибудь успеет услышать, что хотела сказать на самом деле. Резким движением задвинула ширму, будто захлопнула крышку ящика с ненужными письмами, повернулась к зеркалу, подошла вплотную, вгляделась в собственные глаза — пристально, испытующе. — Не смей, — выдохнула она отражению, откуда-то изнутри, будто старая подруга, которая слишком много знает. — Не смей жалеть. И тут она вдруг ясно поняла, что это обращение вовсе не к нему.

***

На вершине Цюндин воздух стоял иной: холодный, плотный и сухой — такой, что казалось, он был проштрафившимся солдатом на перекличке. Каждый вдох был строг, словно положен по уставу. Кабинет старшего ученика Юэ Цинъюаня не блистал ни роскошью, ни уютом: всё располагалось по военной чёткости. Вдоль стены выстроились свитки — аккуратные штабели, ни одного лишнего края; меч покоился на подставке, отполированный до матового блеска; стол из грубого дерева не был украшен даже резьбой, будто мебелью командовал человек, которому некогда мечтать, а нужно лишь решать и подписывать. Сам Юэ Цинъюань в этот момент едва ли замечал эту монашескую простоту. Вся его собранность, вся привычка к порядку ушла на то, чтобы выдержать прямой взгляд и не уронить достоинства перед тремя чиновниками, что расположились напротив. Они сидели, развалившись в креслах, словно в своём доме, — и пахли так, как умеют пахнуть только люди, давно привыкшие к собственной власти: густо, щедро, чуть навязчиво, дорогими маслами и остатками чужих судеб, впитавшихся в рукава. Один из чиновников, тот, что был постарше, растянул губы в улыбке — не улыбке, а так, лёгкой помарке, будто он уже оказывает милость миру тем, что вообще дышит в этом кабинете. — Мы ознакомились, — произнёс чиновник, улыбаясь так, будто собирался выдать благотворительную булочку на городской площади. Улыбка у него была опытная, тренированная — исчезла бы ровно в ту секунду, как исчезла бы выгода. — Запрос ваш… необычный. — Он не необычный, — спокойно парировал Юэ Цинъюань. Сидел он прямо, будто позировал для статуи, но пальцы на рукояти меча выдавали напряжение: побелели, натянулись, как струны. — Я прошу сведения о работорговых сделках и караванных списках. Это просто бумага. Ее либо дают, либо нет. — Записи… — чиновник протянул это слово, как кошка тянет время перед прыжком, и вздохнул с томной скукой человека, уставшего от обязанностей ещё во времена первого императора. — Молодой человек, вы, должно быть, не вполне понимаете... — Я прекрасно понимаю, — оборвал его Юэ Цинъюань. На этот раз голос был твёрже, чем обычно позволено ученику на пике. — Вы не хотите давать. Так скажите прямо. Улыбка чиновника потускнела, стёрлась с лица, будто мел с грифельной доски. Второй чиновник, с глазками бусинками, кашлянул неуверенно, глядя куда-то мимо плеча Юэ Цинъюаня, и вполголоса добавил: — Семья Цю — люди уважаемые. У них покровители. — Я не спрашивал про уважение, — спокойно заметил Юэ Цинъюань, будто проверяя счет в харчевне. — Я спрашивал про бумагу. Третий чиновник, до этого изображавший из себя бюст из камня, вдруг ожил: наклонился вперёд, смягчил голос, словно советовал племяннику не брать вторую порцию пирога. — Старший ученик, — сказал он доверительно, — не стоит лезть туда, где уже всё давно решено. Молодость — дело горячее, но быстро остывает, если её окунуть. Юэ Цинъюань медленно поднял взгляд, отстранённо и прямо. Ни намёка на улыбку, только ледяная ровность. — Вы угрожаете мне? — спросил он тихо, ровно, будто уточнял, в какой комнате подают обед. — Мы бережём вас, — ответил чиновник и улыбнулся вновь, но теперь улыбка казалась пластиковой, безжизненной, только для галочки. — Это совсем разные вещи. Юэ Цинъюань встал. Стул отозвался резким скрипом, обнажив неловкость момента. Он поклонился — идеально, по всем правилам, но не оставил ни капли благодарности, ни искры покорности. Даже в поклоне у него сквозила твёрдая решимость, будто в последний раз расписывался за доставку. — Тогда искать я буду не у вас, — сказал он, не повышая голоса. — Ищите, — пожал плечами чиновник, словно обсуждал не бумаги, а погоду на завтра. — Только помните: внизу не горы. Внизу люди падают иначе. Юэ Цинъюань развернулся и вышел. На пороге задержался — словно хотел добавить что-то из разряда “вы ещё пожалеете”, но вместо слов только сжал рукоять меча так, что суставы побелели окончательно. Пройдя по коридору, он вдохнул в себя горный воздух — резкий, ледяной, словно чужая ладонь по лицу.