Если бы не Злодей-Отброс

***

Вели его быстро, без слов, словно боялись, что распадётся прямо по пути — и тогда придётся собирать остатки по углам. Два слуги держали крепко, взяв под локти, не столько поддерживали, сколько прижимали к себе, как мешок с зерном: надёжно, чтобы не выскользнул и не обрушился на камни до назначенного часа. Под пальцами чувствовалась грубая, сухая ткань их рукавов, шершавая, с катышками, словно давно не стиранная — рука невольно скользила по ней, как по жёсткой шкуре. Камень под ногами был холодным, неприятно острым — даже сквозь тонкую подошву чувствуешь, как дрожь отдает в кости. Коридор жил своими запахами: сперва влажная древесина, впитавшая сырость за много лет, потом короткий, густой толчок дыма из кухни, и, наконец, резкий, сухой ладан — от него тут же першило в горле, и захотелось сглотнуть, но слюны не было. Он шагал осторожно, с трудом сдерживая хромоту: бедро отзывалось тупой, вязкой болью, будто под кожей до сих пор оставили острую щепку. Шаги были разные — один твёрдый, другой неуверенный, и это только злило. Впереди коридор расширялся, открывался зал: просторный, с белыми, ещё не прогретыми солнцем стенами. Бумажные ширмы стояли по краям, на них утренний свет оставлял ровные, бледные прямоугольники — словно кто-то разложил на полу холодные листы бумаги. — На колени, — сказал слуга слева, и голос у него был деловой, без злости, как у человека, который просит подать инструмент. Шэнь Цинцю не стал отвечать. Его подтолкнули вперёд — не сильно, но так, чтобы шагнул без колебаний. На каменном полу рассыпалась гречневая шелуха — мелкая, острая, тёмная, будто сажа с медными иглами. Кто-то нарочно высыпал ровным пятном, как выстилают лежанку животному или ловушку. Он опустился медленно, не падая, а будто сдаваясь, и только колени коснулись земли — тело дёрнулось само собой: шелуха впилась сразу, болезненно, вбилась в кожу, будто тысячи иголок, а холод камня полез вверх по ногам, забираясь под одежду, словно мокрый металл к живому. Слуги отпустили его локти, сразу же отступили на шаг в стороны, сохраняя одинаковое расстояние. В зале было настолько тихо, что даже с кухни за ширмами доносились отдельные звуки: кто-то стукнул крышкой котла, и этот стук, металлический и глухой, отозвался пустым эхом под потолком. — Голову ниже, — сказал второй слуга, и в голосе прозвучало нечто личное: усталость, раздражение или, может, страх. — Ниже, — повторил первый, уже резче, с нажимом. — Увидит — хуже будет. Шэнь Цинцю опустил подбородок, и воздух стал тяжелее. Ладан будто царапал нос, с каждым вдохом в лёгких становилось тесно, как если бы вместо воздуха туда забивалась пыль. Он держал спину ровно, насколько позволяли мышцы, но дрожь никуда не исчезла — она ушла в бедра, в ступни, в позвоночник и теперь пряталась там, сжавшись в комок. Слуги стояли по краям, переминались, шуршали подошвами по камню. Один тихо фыркнул, но тут же замолчал, будто спохватился, что любое слово здесь может отозваться чем-то большим. Цю Хайтан вошла так, словно этот зал всегда был её — в каждом шаге чувствовалось, что даже воздух слушается её приказов. Она двигалась без спешки, шаги были ровными и сухими, ни один звук не выбивался из общего ритма. На ней был утренний наряд — не праздничный, но без единого пятна, чистые рукава, складки лежали идеально, волосы собраны заколкой, которую хотелось разглядывать дольше, чем можно. В руке у неё был веер, плотно сложенный, как холодный инструмент, а не игрушка. Остановилась она не прямо перед ним, а чуть в стороне, будто осматривала не только его, но всю картину — пустой зал, два слуги по краям, он на коленях в шелухе, свет из окон расползается по камню, не дотрагиваясь до лица. — Так, — произнесла она спокойно, ни капли не повышая голос. — Здесь ты останешься до вечера. Слуги вздрогнули: один едва заметно повернул голову, будто собирался уточнить, но наткнулся на её взгляд и сразу выпрямился, застыл. — Госпожа, — осторожно начал он, голос дрожал на краю. — Я сказала, — отрезала Цю Хайтан, не поднимая тона, — до вечера. Если упадёт — поднимете и снова поставите. Пусть учится держаться. Шэнь Цинцю поднял взгляд ровно настолько, чтобы видеть её обувь и край аккуратного подола. Заговорить первым было опасно: любой звук мог стать предлогом для наказания. Но и молчание здесь не было безопасным — она пришла не выслушивать тишину. Она подошла ближе, остановилась впритык, веер в её руке щёлкнул, коротко ударив по пальцам — движение резкое, будто чужое. — Ты вчера сделал вид, что не понял, кто я, — сказала она негромко. — Сегодня сделаешь вид, что понял. — Я понял, — ответил он. Голос прозвучал глухо: шелуха под коленями давила, и даже дышать стало тяжелее. — Врёшь, — бросила она без крика, буднично, как констатацию. — Ты не умеешь лгать так, чтобы я поверила. — Тогда скажи, как надо, — вырвалось у него прежде, чем успел остановиться. Слуга справа шумно втянул воздух, будто получил удар. Цю Хайтан чуть приподняла брови, в уголках губ мелькнула сухая, насмешливая улыбка. — Смотри-ка. Уже торгуешься. Она наклонилась ближе, веер лег на ладонь, холодный, как лезвие. Её лицо оказалось слишком близко — не место для хозяйки и раба. От неё не пахло ни потом, ни дымом: только чистая ткань и травяной настой, и это почему-то резало сильнее всего, выделяя её чистоту на фоне пыли, шелухи и камня. — Ты надеешься, что тебя спасёт вежливость? — спросила она тихо, не отводя взгляда. — Или то, что умеешь говорить красивыми словами? — Меня спасёт только то, что я буду жив, — выдавил Шэнь Цинцю. Язык будто прирос к нёбу, во рту пересохло. — Жив, — повторила она, будто пробовала слово на вкус. Пальцы крепче сжали веер, костяшки побелели. — Забавно. Ты это уже говорил. Только не здесь. Слуга слева вздрогнул, будто хотел сделать шаг назад, но не решился. — Где? — спросил Шэнь Цинцю. Не вызов, не спор — осторожная проверка. Голос был ровным, без напора, но губа дрогнула: холод камня подбирался всё выше. Цю Хайтан посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни мягкости, ни детской неуверенности — только точность, холодное знание, к которому привыкли взрослые. — В воде, — сказала она. — Там, где ты захлёбываешься и всё равно считаешь себя выше остальных. Зал словно стал теснее, воздух тяжелее, будто стены подступили ближе. Шэнь Цинцю не дёрнулся — ноги онемели, и любое движение было бы предательством. Но пальцы невольно сжались в шелухе, острые крошки впились в кожу, оставляя зудящие полосы. Слуги переглянулись: слов они не понимали, но по голосу сразу чуяли — тут не просто наказание, а что-то более тёмное, личное. — Ты не могла там быть, — тихо сказал Шэнь Цинцю, и голос его стал хриплым, будто на языке осталась соль. Цю Хайтан выпрямилась. С улыбки не осталось и тени. Она смотрела на него, будто он только что назвал вслух её настоящую тайну. — Я и не была, — спокойно бросила она. — Мне не нужно было быть там, чтобы знать, как ты выползал на берег. Как кашлял и делал вид, что не боишься. Слуга справа дернулся, тихо хмыкнул, будто сдерживая рвущуюся тревогу. Он тут же прижал руку ко рту, пряча этот лишний звук. — Тише, — бросила Цю Хайтан, не поворачиваясь. Слуга побледнел и застыл. Она прошлась по залу, будто отмеряя шаги, каблуки чётко и ровно били по камню, заполняя собой всё пространство. Шэнь Цинцю следил за ней взглядом, не поднимая головы — только из-под лба. На бумажных ширмах дрожали светлые пятна: солнце не спешило, оно просто было здесь, равнодушное ко всему. Ладан смешался с пылью, в воздухе сквозняк тронул старые балки. — Ты думаешь, — остановившись у ширмы, произнесла она, — что можешь начать заново. Проснуться — и стать другим. Она произнесла “другим” с такой насмешкой, будто это было самое грязное слово на свете. — Я могу хотя бы не делать лишнего, — глухо сказал Шэнь Цинцю. — Не делать лишнего… — повторила она с короткой усмешкой. — Тогда не делай. Не поджигай. Не улыбайся, когда горит чужой дом. Голос дрогнул на последнем слове, еле заметно, и веер в её руке хрустнул — она сжала его так, что побелели костяшки пальцев. — У меня есть брат, — сказала она ровно, каждое слово было как выверенная деталь. — Цю Цяньло. Запомни это имя, если у тебя осталась память. И знай — в этой жизни я не позволю ему умереть. Никогда больше. Не здесь, не сейчас. — Я не знаю твоего брата, — ответил Шэнь Цинцю. В этих словах не было оправдания — только твёрдый отказ принять навязанный приговор. — Узнаешь, — сказала Цю Хайтан. — Ты узнаешь всех. Ты всегда узнаёшь. Слуги стояли недвижимо, как предметы, но глаза у них метались — то на неё, то на него, то к двери. Страх был не за него, а за самих себя: в зале теперь поселилось что-то опасное, что могло зацепить любого. Цю Хайтан повернулась к слугам, и выражение её лица снова стало гладким, спокойным, без единой трещины. — Следить, — сказала она, взглядом выделяя каждого из них. — Не давать воды до полудня. Если попросит — пусть просит громче. Пусть слышат. — Госпожа, — осторожно подал голос слуга слева, будто надеясь выторговать смягчение, — он же… — Он же что? — Цю Хайтан сузила глаза, и вопрос повис тяжело. Слуга проглотил окончание, опустил голову. — Понял, госпожа. — И ещё, — бросила она через плечо, отдаляясь. — Когда я буду проходить — пусть кланяется. Низко. Лбом в камень. Не сможет — поможете. — Понял, госпожа, — повторили оба, на этот раз почти хором. Шэнь Цинцю сжал челюсти, скулы тут же заныли. Слова застряли в горле, не прорвались наружу. В зале стало слышнее кухню: кто-то громко ругался, кто-то гремел мисками. Жизнь работала рядом, как механизм, которому всё равно, кого сейчас ломают в пустом зале на коленях. Время тянулось, размывая границы между минутами и часами. Солнце ползло по ширмам, бледные пятна растягивались, потом таяли, но камень под коленями не менялся: холод, будто всасывающий изнутри. Шелуха сначала просто колола, потом начала жечь, и боль постепенно становилась тупой, глубокой, как если бы соль засыпали под кожу. Слуги время от времени подходили, проверяли, не упал ли он — в их взгляде было раздражение, почти усталое: хотелось, чтобы всё это закончилось, чтобы он либо рухнул, либо исчез с их рук и памяти. — Воды, — выдавил Шэнь Цинцю, когда губы стали сухими, а язык прилипал к нёбу. Слуга справа ухмыльнулся: — Попроси громче. Ты же слышал. Шэнь Цинцю поднял голову чуть выше, только чтобы не дать ей опуститься на грудь, и повторил: — Воды. — Не слышно, — протянул слуга, уже с удовольствием. — Воды, — сказал Шэнь Цинцю ещё раз, на этот раз громче. Голос резанул по горлу, словно ржавым лезвием. На кухне кто-то притих, в воздухе повисла пауза, но потом всё вернулось: звякали миски, сдвигались скамейки. Слуга слева плюнул на камень рядом и буркнул: — Полудня жди. Так госпожа сказала. — Она многое велит, — Шэнь Цинцю сказал это ровно, почти без обиды. — А ты многое терпишь, — отозвался слуга, не раздумывая. — Значит, всё правильно. Цю Хайтан появлялась ещё дважды. В первый раз — когда он уже едва держался, корпус шатался, как у куклы с ослабленной пружиной, и слуги переглядывались, не зная, кто первым кинется его ловить. Она прошла мимо, не задержав взгляда, но веер в её руке коснулся его плеча — лёгкое, короткое движение, словно пометка. — Лбом, — спокойно бросила она. Слуга резко дёрнул его за волосы, вынуждая наклониться. Лоб глухо ударился о камень, остался след. Вкус крови наполнил рот — не от рассечённой кожи, а от того, что он прикусил губу изнутри. — Ещё ниже, — сказала Цю Хайтан, на этот раз почти ласково, будто приказывала ребёнку наклониться за игрушкой. Слуга надавил сильнее. Камень прожёг лоб ледяным пятном. Мир сузился до мутного света, запаха ладана и тяжести, которая тянула вниз. — Вот так, — произнесла Цю Хайтан спокойно. — Запоминай. Тебя будут ставить на место каждый день, пока не станешь правильным. — Я уже на месте, — прохрипел Шэнь Цинцю. Слуга сразу ударил его ладонью по затылку — не сильно, но унизительно, как ставят на место вещь, которая лежит неровно. Цю Хайтан не засмеялась. Она просто развернулась и ушла, и шаги её снова зазвучали чётко, ровными ударами по камню. Во второй раз она появилась ближе к вечеру. Зал за день чуть прогрелся, и боль в коленях изменилась: не острая, а тянущая, глубокая, будто кости стали тяжёлыми. Она остановилась перед ним и долго смотрела, оценивая, сколько в нём осталось человеческого. — Ты держишься, — сказала она. — Молодец. Слово прозвучало сухо, как хвалят хорошо заточенный инструмент. — Я не для тебя держусь, — ответил Шэнь Цинцю. — А для кого? — спросила она, наклонившись чуть ближе. — Для него? Имени она не произнесла, но в этом “него” было достаточно, чтобы в горле у Шэнь Цинцю пересохло. — Я не знаю, о ком ты, — сказал он. Цю Хайтан улыбнулась, и впервые в этой улыбке мелькнуло что‑то горячее, резкое, нетерпеливое. — Узнаешь, — сказала она. — Ты всегда узнаёшь. Всегда идёшь к нему. Даже когда ползёшь. — Ты повторяешь одно и то же, — проговорил Шэнь Цинцю, с трудом двигая языком. — Потому что это правда, — ответила Цю Хайтан. — А правда скучная. Она просто делает своё дело. Она выпрямилась, лицо снова стало ровным, и добавила буднично: — Кормить его сегодня будете вы. Хочу, чтобы вы видели, как он ест. Когда его подняли, руки слуг показались чужими: сухие пальцы подцепили под локти и резко потянули вверх. Ноги не сразу приняли вес, колени горели и дрожали, шелуха осталась на ткани мелкими чёрными крошками. Он стоял, чуть согнувшись, стараясь не шататься — шатание сразу стало бы поводом. Его повели обратно по коридору, и запах кухни ударил сильнее: рис, пар, дым. Пустой желудок болезненно сжался. — Сейчас поешь, — сказал слуга справа и хмыкнул. — Только не надейся, что легче станет. — Хоть одну хорошую новость скажи, — прохрипел Шэнь Цинцю. — Хорошую? — слуга коротко засмеялся, смех вышел неровный. — Госпожа сегодня в настроении. Завтра может быть хуже. Вот и вся новость. — Замечательно, — ответил Шэнь Цинцю. Слуга дёрнул его сильнее, будто за дерзость, хотя слова едва держались на хрипе. Его привели не сразу в каморку, а в узкий проход возле кухни. Здесь воздух был густой: жир, пар, копоть въелись в стены. На низкой лавке стояла миска с кашей — серой, густой, без мяса, такой, какой кормят собак. Пар поднимался лениво, едва заметно. Рядом лежала деревянная ложка. — Ешь, — сказал слуга слева и отступил, будто не хотел подходить ближе. — Что это? — спросил Шэнь Цинцю, глядя в миску. — Каша, — ответил слуга справа. — Для тебя — каша. Для людей — другое. — Сам пробовал? — спросил Шэнь Цинцю. Слуга усмехнулся: — Я не раб. Шэнь Цинцю взял ложку. Пальцы дрожали, ложка тихо стукнула о край миски. Звук был маленький, но слуги сразу посмотрели. Он зачерпнул и поднёс ко рту. Запах — обычный: варёное зерно, вода, копоть. Каша коснулась языка — и сразу появилась горечь. Не просто неприятная, а холодная, металлическая, будто в еде была стружка. Он проглотил. Мгновение ничего не происходило. Он даже вдохнул, машинально ожидая тепла от еды. Потом боль ударила снизу, из живота, коротким резким толчком. Он согнулся, будто его сжали изнутри. Ложка выпала из руки и звякнула о камень. — Опа, — сказал слуга справа и тихо засмеялся. — Слишком вкусно? Шэнь Цинцю выпрямился медленно, почти по частям, заставляя себя удержать выражение лица. На лбу выступил холодный пот, потёк к вискам. Горечь поднялась в горло, обожгла нёбо. — Что вы туда положили? — спросил он, и голос стал тоньше, чем он ожидал. — Мы? — слуга слева отступил ещё на шаг, будто боялся оказаться ближе. — Мы ничего. — Зола, — сказал слуга справа с заметным удовольствием. — На кухне золу любят. Говорят, полезно. Шэнь Цинцю снова зачерпнул кашу. Рука дрожала сильнее, ложка чуть скрипнула о край миски. Он проглотил второй раз — и боль вернулась не ударом, а волной, медленно расползаясь по животу, поднимаясь к рёбрам. Он сжал зубы, по вискам выступили мелкие капли пота. — Ешь, — повторил слуга слева, уже без прежней уверенности, словно просто выполнял приказ. — Ешь, — передразнил слуга справа. — Госпожа велела видеть. Цю Хайтан стояла в конце прохода, будто возникла из кухонного дыма. Она не подходила ближе — в этом не было необходимости. В руке у неё был веер. Она смотрела на миску, на его пальцы, на то, как он глотает и удерживается на ногах. Лицо оставалось спокойным, но в глазах был тёмный, внимательный блеск. — Вкусно? — спросила она, без насмешки. В голосе звучало ожидание. Шэнь Цинцю поднял голову. Мир качнулся, но он удержался. — Горчит, — сказал он. — Привыкнешь, — ответила Цю Хайтан. — Ты ко всему привыкаешь. Даже к воде. Она произнесла “вода” спокойно, и от этого слово стало тяжелее любого удара. — Ты хочешь, чтобы я умер, — сказал Шэнь Цинцю тихо, почти буднично. Цю Хайтан чуть наклонила голову, будто прислушивалась. — Я хочу, чтобы ты ел, — сказала она. — Каждый день. Сам. Чтобы понимал: тебя не убивают в бою. Тебя кормят. — Почему так? — спросил он. Голос сорвался на хрип. Слуга справа фыркнул, но тут же замолчал, встретившись с её взглядом. — Потому что так дольше, — ответила Цю Хайтан просто. И добавила тише: — Потому что мой брат не умер быстро. Ее пальцы сжали веер до белизны. На секунду в уголке губ дернулась судорога — и исчезла. — Доигрался, — сказал слуга справа вполголоса, будто самому себе. — Заканчивайте, — сказала Цю Хайтан слугам. — Отведите его в каморку. Пусть думает о завтрашнем дне. — Он же… — начал слуга слева, не договорив. — Пусть, — отрезала она. Его повели обратно. Теперь каждый шаг отзывался в животе тупой, тянущей болью, будто внутри перекатывали тяжёлый камень. Камень под ногами был тот же, коридор тот же, но пространство казалось уже: стены приблизились, воздух стал плотнее, труднее для вдоха. В каморке пахло плесенью и соломой, как утром, только теперь к этому запаху добавилась тошнотная горечь, поднимающаяся изнутри, словно дым. Слуги опустили его на солому без грубости, но и без заботы — как кладут вещь, которая может пригодиться завтра. — Не сдохни ночью, — сказал слуга справа привычным смешком, но смех вышел неуверенным. — Сдохнет — нам меньше возни, — ответил второй, однако голос у него дрогнул. Шэнь Цинцю лежал на спине, глядя в низкий потолок. Потемневшие доски, паутина в углу — всё осталось тем же. В животе ходили волны боли: иногда отпускало на секунду, потом возвращалось так, что пальцы сами впивались в солому. Он не стонал — только коротко, сухо дышал, будто в груди лежал тяжёлый камень. За дверью снова зашаркали шаги, кто-то тихо выругался, кто-то сказал «быстрее». Поместье продолжало жить. А яд продолжал работать.