За стенами шума

Директор агентства давно перешел черту, считая Чимина своей собственностью. В тот вечер в кабинете, когда слова превратились в насилие, инстинкт омеги взял верх. Тяжелая статуэтка, удар, кровь на белом ковре и тишина. Директор в коме, а Чимин из «национального достояния» превратился в «опасного преступника». Это место не зря называют адом. Здесь не смотрят на статус или количество наград: • Альфы здесь чувствуют себя королями, ведомые первобытными инстинктами. • Беты — жестокие надзиратели или серые кардиналы. • Омеги — либо сломленные тени, либо те, кто продал себя за защиту. Но Чимин — не обычный омега. Годы тренировок, жесткая дисциплина айдола и стальной характер позволили ему не опустить голову. Он не позволяет запаху страха выдать себя, используя подавители и холодную отстраненность. Снаружи Ким Тэхен, его муж и по совместительству менеджер, ведет свою войну. Он знает правду и готов сжечь весь мир, чтобы вытащить Чимина. Тэхен задействует все связи, собирает компромат на директора и пытается подкупить охрану, чтобы хотя бы передать весточку любимому. Но «Черный Пик» — крепость, которую сложно взять штурмом. В тюремной иерархии есть вершина. Мин Юнги — альфа, чьего взгляда боятся даже охранники. Он видел тысячи заключенных, но Чимин... Чимин другой. «В этом месте все либо гниют, либо ломаются. А ты стоишь здесь, пахнешь дождем и вызовом, и смотришь на меня так, будто это я за решеткой, а не ты». *** Чон Чонгук в «Черном Пике» — это закон. Он пресыщен: у него были лучшие омеги, самые сильные альфы подчиняются ему. Для него всё стало предсказуемым, пока в блоке не появляется Пак Чимин. Чимин не похож на тех, кто попадает сюда из подворотен. В нем есть аристократизм, закаленная сценой выправка и та самая «гордость», которая для Чонгука — как красная тряпка для быка. Чонгук имеет доступ к ресурсам, которых нет у обычных заключенных. Сидя в своем «кабинете» он просматривает архивные записи: • Видео с дебюта Чимина, где тот еще совсем юный и светлый. • Мировые турне, блеск пота на коже под софитами, крики фанатов. • И, наконец, кадры из зала суда, где Чимин, несмотря на предательство директора и позор, стоит с прямой спиной. Чонгук ухмыляется: «Так вот какой ты, Пак Чимин. Сиял на весь мир, а теперь будешь сиять только для меня в этой дыре». Его забавляет этот контраст: хрупкий на вид айдол, который смог отправить человека в кому, защищая свою честь. Мин Юнги, который обычно держит нейтралитет и контролирует теневые потоки тюрьмы, видит интерес Чонгука. Юнги понимает: если Чонгук «положил глаз» на Чимина, то омеге либо конец, либо он станет единственным, кто сможет управлять этим монстром. Юнги старается держаться в тени, но его беспокойство растет — он видит в Чимине потенциал, который Чонгук может просто раздавить. Чимин идет по коридору, чувствуя на себе сальные взгляды. Толпа расступается, когда появляется Чонгук. —Я смотрел твои выступления, Пак. На сцене ты двигаешься изящно... Интересно, как быстро ты научишься ползать здесь, внизу? —Я привык к вниманию миллионов. Один тюремный надсмотрщик, возомнивший себя королем, меня не впечатлит. В камере воцаряется мертвая тишина. Юнги в углу едва заметно вздыхает — Чимин только что подписал себе приговор... или стал самой желанной добычей. *** Сохи — признанная «королева» омег в колонии, которая привыкла к эксклюзивному вниманию Чонгука. Появление Чимина угрожает её статусу. Она подсаживается к Чонгуку в столовой обвивая его руку, и начинает лить яд: —Чонгук-и, ты видел этого новенького? Не ведись на его ангельское личико. В индустрии все знают, как Пак Чимин получил свои контракты. Он соблазнил каждого инвестора, он залез в постель к Ким Тэхену, чтобы тот сделал его звездой и прикрывал его грехи. Он профессиональный манипулятор, который идет по головам. Чимин, проходя мимо, слышит этот разговор. Он не впадает в ярость, не оправдывается. Вместо этого он останавливается, поправляет тюремную робу, которая на нем сидит как костюм от кутюр, и одаривает Сохи снисходительной ухмылкой. —Надо же, — небрежно бросает Чимин, — Сохи, кажется, провела целое расследование. Изучила все сплетни из интернета, все новости о моем муже и наших успехах. Только вот в чем беда: ты читаешь заголовки, а я их создаю. Если ты думаешь, что Тэхен вытаскивает меня отсюда только из-за моей внешности, то ты недооцениваешь либо его преданность, либо мою ценность для него. Он переводит взгляд на Чонгука — прямой, дерзкий, без тени страха. —А что касается соблазнения... Если бы я действительно хотел кого-то соблазнить здесь, Сохи, ты бы уже была в очереди за моим автографом, а не шептала на ухо королю. Чонгук слушает это с растущим азартом. Ему наскучили омеги, которые заглядывают ему в рот. Слова Сохи о «властном и опасном» Чимине лишь подогревают его аппетит. «Значит, ты не просто кукла, а игрок, который умеет управлять сильными мира сего?» — думает Чонгук, глядя на то, как Чимин уходит, даже не дождавшись его ответа. *** Тэхен рискнул всем, передав письмо через коррумпированного надзирателя. Но в «Черном Пике» ничего не происходит без ведома Чонгука. Надзиратель, дрожа от страха, приносит конверт не Чимину, а в личный блок Чонгука. Чонгук медленно вскрывает письмо. Его глаза пробегают по строчкам, полным нежности и решимости: «Моя жизнь, мой Чимин-и... Я почти уничтожил их всех. Скоро ты будешь дома, в моих руках. Потерпи еще немного. Твой Тэ». Запах письма — смесь дорогого парфюма и едва уловимого аромата альфы Тэхена — заставляет Чонгука зарычать. В нем просыпается собственнический инстинкт. Тот факт, что Чимин — истинный омега Ким Тэхена, не пугает Чонгука, а лишь разжигает в нем первобытное желание отобрать, присвоить и сломать эту связь. — Значит, воссоединение?» — ухмыляется Чонгук, сминая бумагу в кулаке. — Посмотрим, захочешь ли ты возвращаться к нему, когда я закончу с тобой. Чонгук приказывает привести Чимина. Он швыряет смятое письмо на стол. — Твой муж очень старается, Пак. Пишет красивые письма, подкупает моих людей... Но он совершил одну ошибку. Он думает, что ты всё еще принадлежишь ему. Чимин увидев письмо, на мгновение бледнеет, но тут же берет себя в руки) —Я принадлежу только себе. А Тэхен — это то, чего тебе никогда не понять. Это верность, которая сильнее твоих стен. Чонгук подходит вплотную, вдыхая запах Чимина, который пытается подавить свой естественный аромат омеги. — Верность? В этом месте она стоит дешевле, чем порция баланды. Ты думаешь, он спасет тебя? Пока он там играет в героя-бизнесмена, ты здесь, со мной. И твой истинный запах начинает проявляться, Чимин. Твой организм уже знает, что я — твой новый хозяин. Юнги, наблюдая за этим со стороны, понимает, что ситуация накаляется. Он видит, что Чонгук одержим. Юнги начинает задумываться: не помочь ли Чимину связаться с Тэхеном по-настоящему, чтобы избежать кровавой бани в тюрьме. Юнги медленно отступает, его шаги эхом отдаются в холодном коридоре. Он знает этот взгляд Чонгука — взгляд человека, который не просто хочет обладать телом, а хочет полностью уничтожить чужую волю. Юнги понимает: если он вмешается сейчас, он станет следующим трупом, но и оставаться равнодушным к этой жестокости ему становится всё труднее. Чонгук делает шаг вперед, его аура альфы давит, заполняя всё пространство вокруг Чимина. — Ты думаешь, эти стены защищают тебя от меня? — вкрадчиво шепчет Чонгук, обходя Чимина по кругу, словно хищник. — Или ты думаешь, что твоя популярность защитит твоего муженька там, на воле? Пак, я заказывал смерти министров, не выходя из этой камеры. Мои руки длиннее, чем ты можешь себе представить. Он достает из кармана заточку — идеально отполированную, блестящую в тусклом свете — и проводит ею по краю смятого письма Тэхена. — Каково это будет, Чимин? — голос Чонгука становится опасно ласковым. — Почувствовать через вашу связь, как жизнь медленно уходит из твоего истинного? Как его кровь остывает на асфальте где-нибудь на парковке его офиса? Истинные ведь чувствуют смерть друг друга, верно? Это будет самый яркий «перформанс» в твоей жизни. Чимин замирает. Его маска ледяного спокойствия трескается. Впервые с момента ареста его плечи вздрагивают. В глазах, которые до этого смотрели с вызовом, вспыхивает первобытный, парализующий ужас. Это не страх за себя — это ужас омеги, чьему гнезду и паре угрожает монстр. — Ты... ты не посмеешь, — голос Чимина срывается на шепот, он делает судорожный вдох. — Ты не тронешь его. Тэхен под защитой, его охраняют лучшие... — Для моих людей нет ничего невозможного, если я дам команду «фас», — перебивает его Чонгук, резко хватая Чимина за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Твой Тэхен — просто человек из плоти и крови. А я здесь — бог. И если ты хочешь, чтобы он дожил до завтрашнего утра, тебе придется очень постараться, чтобы я передумал. Чимин чувствует, как внутри всё обрывается. Он понимает, что Чонгук не блефует. У него действительно есть связи, способные достать Тэхена даже в его охраняемом особняке. Гордость айдола сталкивается с необходимостью защитить любимого любой ценой. — Чего ты хочешь? — Чимин произносит это почти беззвучно, его губы дрожат, но взгляд снова становится жестким, теперь уже от отчаяния. — Я хочу, чтобы ты забыл запах своего мужа, — Чонгук наклоняется к его шее, вдыхая аромат Чимина, который теперь пропитан страхом и горечью. — Я хочу, чтобы каждый раз, когда Тэхен будет пытаться тебя спасти, ты сам умолял его остановиться. Сегодня вечером ты придешь ко мне. Добровольно. *** Когда Тэхен получает отчет от своих информаторов, его лицо превращается в застывшую маску. «Господин Ким, Пак Чимин теперь под личным присмотром Чон Чонгука. Из этого блока еще никто не выходил прежним. Если Чонгук поставит метку — это конец». Тэхен сминает стакан в руке, не замечая, как осколки режут кожу. — Конец? — шипит он. — Вы плохо меня знаете. Если мне придется купить эту тюрьму вместе с потрохами или стереть её с лица земли, я это сделаю. Но Чимин не будет принадлежать этому зверю. Он приказывает своим людям готовить «силовой сценарий». Тэхен понимает: законные методы слишком медленны, когда Чонгук уже протянул руки к его омеге. В то время как вся тюрьма задыхается в тесных камерах, блок Чонгука — это другое измерение. Здесь есть мягкий ковер, приглушенный свет, шелковые простыни и даже бар. Это не камера — это золотая клетка, подчеркивающая его абсолютную власть. Чимин входит внутрь. Дверь за его спиной тяжело лязгает. Он выглядит хрупким в тюремной робе на фоне этой роскоши, но его взгляд остается прямым. Чонгук сидит в кресле, потягивая дорогой коньяк. Его глаза темнеют, когда он видит Чимина. — Ты пунктуален, — усмехается Чонгук. — Значит, жизнь Тэхена тебе действительно дороже собственной гордости. Чимин делает несколько шагов вперед, останавливаясь в центре комнаты. Он не дрожит, хотя его истинная сущность омеги кричит об опасности, исходящей от этого альфы. — Я здесь, — голос Чимина звучит чисто и холодно. — Но давай проясним правила, Чонгук. Чонгук приподнимает бровь, удивленный такой дерзостью. — Правила? Здесь правила диктую я. — Ты хочешь обладать мной, верно? — Чимин делает еще шаг, вторгаясь в личное пространство Чонгука. — Ты хочешь сломать айдола, заставить меня забыть мужа. Но если ты тронешь Тэхена — ты получишь только мой труп. Я уничтожу себя раньше, чем ты успеешь насладиться победой. Чимин наклоняется к самому лицу Чонгука, и тот чувствует аромат омеги — горький, как полынь, и сладкий, как персик перед грозой. — Я хочу, чтобы ты отозвал своих псов от моего мужа, — чеканит Чимин. — Прямо сейчас. Взамен я останусь здесь. Я буду твоим «трофеем», я буду играть ту роль, которую ты хочешь. Но Тэхен должен быть в безопасности. Это моя цена. Чонгук медленно встает, возвышаясь над Чимином. Он чувствует, как в нем закипает странная смесь ярости и восхищения. Ему еще никто не ставил условий, глядя в глаза с такой отчаянной храбростью. — Ты торгуешься собой, чтобы спасти его? — Чонгук проводит большим пальцем по нижней губе Чимина. — Наивно. Но... заманчиво. Хорошо, Пак. Я дам команду «отбой». Пока ты здесь, со мной, и пока ты принадлежишь мне — твой Ким Тэхен может дышать спокойно. Он резко притягивает Чимина за талию к себе, заставляя почувствовать всю мощь своей ауры. — Но помни: если я узнаю, что ты планируешь побег или связь с ним... я лично пришлю тебе его голову в подарочной упаковке. ^^^ В этой комнате, где роскошь отеля смешивалась с запахом власти и опасности, время словно застыло. Чимин понимал: сейчас решается не только его судьба, но и жизнь Тэхена. Чонгук сидел в кресле, расслабленный, но его взгляд был взглядом палача, ожидающего зрелища. — Раздевайся, — приказал Чонгук, и его голос пророкотал в тишине комнаты, как гром. — Добровольно. Я хочу видеть, как гордый Пак Чимин скидывает свою броню. Чимин медленно, не отводя взгляда от глаз Чонгука, начал расстегивать пуговицы тюремной робы. Каждый его жест был пропитан изяществом айдола, даже здесь. Одежда упала на мягкий ковер. Он остался полностью обнаженным, беззащитным физически, но его дух всё еще казался непробиваемым. Чонгук откинулся на спинку кресла, его взгляд медленно скользил по идеальному телу омеги. — Теперь иди сюда, — скомандовал он, расстегивая свои брюки. — Ты знаешь, что делать. Покажи мне, за что тебя так ценил твой Ким Тэхен. Чимин опустился на колени. Это было унизительно, больно, противно его природе истинного, принадлежащего другому. Но в голове пульсировала только одна мысль: «Тэ, живи. Я выдержу это ради тебя». Когда Чимин коснулся его, Чонгук глухо зарычал. Это была не просто похоть — это был триумф. Он чувствовал, как омега дрожит, но продолжает делать то, что велено. Чимин двигался умело, используя весь свой опыт и грацию, стараясь абстрагироваться от реальности, превращая это в механический акт спасения. — Теперь оседлай меня, — выдохнул Чонгук, хватая Чимина за бедра и рывком усаживая на себя. Чимин подчинился. Он двигался сверху, вглядываясь в лицо Чонгука, который теперь выглядел почти одержимым. В этом акте не было любви — только власть одного и самопожертвование другого. Чимин принимал Чонгука в себя, чувствуя, как его собственное тело предательски реагирует на сильного альфу, в то время как сердце обливалось кровью по Тэхену. Когда всё закончилось, Чонгук прижал тяжело дышащего Чимина к своей груди, вдыхая его запах, теперь полностью смешанный с его собственным, тяжелым ароматом альфы. — Ты справился, Пак, — прошептал Чонгук ему на ухо, и в его голосе послышалось нечто похожее на уважение. — Твой муж сегодня будет спать спокойно. Но не надейся, что я когда-нибудь тебя отпущу. Ты слишком вкусная добыча. Чимин лежал неподвижно, глядя в потолок. Он выполнил свою часть сделки. Он выжил. Но он знал, что когда Тэхен узнает цену своей безопасности, в этой тюрьме начнется настоящая война. Эта ночь в «золотой клетке» Чонгука превратилась в бесконечный марафон власти и обладания. Чонгук, который годами брал всё, что хотел, без особого азарта, внезапно обнаружил в Чимине источник зависимости. Его сводила с ума эта смесь — податливость тела и несломленный, ледяной взгляд омеги. Чонгук не ограничился одним разом. Он брал Чимина снова и снова, заставляя его менять позы, доминируя и заполняя собой всё пространство. — Ты никуда не уйдешь, — рычал Чонгук, вжимаясь в Чимина и вдыхая его аромат, который под давлением альфы начал меняться, пропитываясь запахом Чона. — Забудь про сцену, забудь про фанатов. Теперь твоя единственная аудитория — это я. Ты — моя личная звезда в этом аду. Чимин был на пределе истощения. Его тело ныло, разум затуманивался, но он продолжал шептать имя Тэхена про себя, как молитву, стараясь сохранить хотя бы частичку своей души нетронутой. Когда предрассветные сумерки едва коснулись решеток на окнах, Чонгук дошел до пика одержимости. Он не просто хотел переспать с Чимином — он хотел стереть Тэхена из его биологии. В момент мощного выброса, когда Чонгук кончал внутрь омеги, он резко притянул Чимина к себе и, не сдержав животного инстинкта, глубоко вонзил зубы в чувствительную кожу на его шее. Чимин вскрикнул, выгибаясь в его руках. Это не была метка любви — это было клеймо собственности. Чужая альфа-энергия хлынула в кровь Чимина, насильно подавляя его связь с истинным мужем. Теперь Чимин был «помечен» королем тюрьмы. Связь истинных — это не пустые слова. В ту самую секунду, когда зубы Чонгука сомкнулись на шее Чимина, Ким Тэхен, находившийся в своем кабинете за десятки километров от тюрьмы, рухнул на колени. Его прошила такая острая, невыносимая боль, будто ему в сердце вогнали раскаленный штырь. Он схватился за грудь, тяжело дыша. Душа Тэхена закричала от осознания: его омегу пометили. * Он почувствовал чужой, тяжелый и грязный запах, который перекрыл их общую «связь ароматов». — Нет... — прохрипел Тэхен, и в его глазах вспыхнула такая ярость, какой мир еще не видел. — Нет! Он понял, что Чимин пошел на это ради него. Его нежный, гордый Чимин позволил этому монстру оставить на себе след, чтобы спасти Тэхену жизнь. ^^^ Чимин открывает глаза, и первая мысль, которая его пронзает, — это невыносимая, пульсирующая боль на шее. Метка. Она горит, словно раскаленное клеймо, напоминая о том, что его биологическая связь с Тэхеном теперь осквернена чужой волей. Он чувствует тяжесть тела Чонгука сверху. Но самое страшное — он чувствует, что Чонгук до сих пор находится внутри него. Альфа завязал «узел», намертво привязав Чимина к себе в этом физическом и ментальном акте обладания. — Вытащи... — голос Чимина едва слышен, он хриплый и надломленный. — Пожалуйста, вытащи его из меня... Хватит. Вместо того чтобы отстраниться, Чонгук медленно двигается, вызывая у Чимина невольный стон боли и отвращения. В глазах Чонгука больше нет той холодной скуки, с которой он смотрел на мир раньше. Теперь там горит пугающий, фанатичный огонь. Он смотрит на Чимина так, будто тот — редчайший бриллиант, который он наконец-то украл из короны мира. — Ты не понимаешь, Чимин-и, — шепчет Чонгук, слизывая слезу с щеки омеги. — Я всю ночь дышал тобой. Твой запах... он стал другим после метки. Ты теперь пахнешь мной. Ты больше не принадлежишь той корпорации, не принадлежишь сцене. Ты — моя личная звезда, которая будет светить только в этой комнате. — Это была... только одна ночь... — всхлипывает Чимин, закрывая глаза, чтобы не видеть этого лица. — Мы договорились. Ты обещал оставить Тэхена в покое... Я заплатил цену. Отпусти. Чонгук издает короткий, сухой смешок и прижимается лбом к лобку Чимина, заставляя того вздрогнуть от интимной близости. — Одна ночь? — Чонгук переходит на рычание. — О нет, малыш. Ты так сладко просил за своего мужа, что я понял: я никогда не отдам тебя обратно. Ты слишком ценен, чтобы просто использовать тебя и выбросить. Я не просто пометил тебя, я связал наши души. Тэхен теперь для тебя — чужой человек. Твое тело будет звать меня, твоя метка будет ныть без моего касания. Чимин понимает весь ужас своего положения. Чонгук не собирается соблюдать условия сделки до конца. Он получил то, что хотел, и теперь планирует держать Чимина здесь как свою самую дорогую игрушку, пока Тэхен там, на воле, медленно сходит с ума от разрыва связи. За дверью блока стоит Мин Юнги. Он слышит плач Чимина и тяжелое дыхание Чонгука. Юнги знает, что Чонгук «завязался», а это значит, что в ближайшие часы никто не сможет войти или выйти. Но Юнги также знает, что Ким Тэхен уже выставил на кон всё своё состояние, чтобы уничтожить «Черный Пик». Юнги пробирается в блок Чонгука, когда тот, наконец, забывается тяжелым сном. Воздух в комнате настолько пропитан ароматами двух сильных альф и измученного омеги, что Юнги на мгновение теряет ориентацию. Запах Чимина — теперь глубокий, мускусный, смешанный с запахом Чонгука — бьет в голову. Они почти доходят до черного выхода из блока, когда в спину им прилетает ледяной смешок. — Я всегда знал, Юнги, что за твоим хладнокровием скрывается такая же гнилая похоть, как и у всех остальных. Чонгук стоит в дверях своего «отеля», даже в расслабленном виде напоминая разъяренного бога войны. В его руках — табельный пистолет, отобранный у охраны. — Ты думал, я не замечу, как ты смотрел на него? Как ты вдыхал воздух после того, как он проходил мимо? — глаза Чонгука наливаются кровью. — Ты хотел забрать мою звезду, пока я сплю? — Он человек, Чонгук, а не вещь! — срывается Юнги, задвигая Чимина себе за спину. — Ты сошел с ума от своей власти! Громкий хлопок разрывает тишину коридора. Юнги падает на бетон, вскрикнув от резкой боли. Пуля проходит сквозь его бедро, окрашивая серый пол в ярко-алый цвет. Чимин вскрикивает, пытаясь подбежать к Юнги, но Чонгук в один прыжок оказывается рядом. Он грубо хватает Чимина за волосы, заставляя его запрокинуть голову и обнажить ту самую багровую метку на шее. — Смотри на него, — рычит Чонгук, направляя ствол пистолета в голову раненого Юнги. — Видишь, что бывает с теми, кто прикасается к моему имуществу? — Пожалуйста... не надо! — рыдает Чимин, цепляясь за руки Чонгука. — Не убивай его! Чонгук резко убирает пистолет и рывком перекидывает Чимина через плечо, как добычу. — Ты легко отделался, Юнги. Я оставляю тебя жить только потому, что ты мне еще пригодишься как информатор. Но если я еще раз почувствую твой запах рядом с ним — следующая пуля будет в черепе. Чонгук уносит Чимина обратно в свою комнату, запирая бронированную дверь. Он бросает его на кровать и нависает сверху, вжимаясь в него всем телом. — Видишь? — шепчет он, кусая Чимина за мочку уха. — Никто тебя не спасет. Твой муж далеко, твой защитник Юнги истекает кровью. Есть только я. Привыкай к этой мысли, Чимин. Ты останешься здесь, пока стены этой тюрьмы не рухнут. Чонгук полностью потерял связь с реальностью. Выстрел в Юнги только раззадорил его альфа-инстинкты. Он снова нависает над Чимином, грубо разводя его дрожащие ноги. Ему плевать на раненого за дверью, плевать на закон. — Ты слышал этот выстрел, Чимин-и? — шепчет он, снова толкаясь внутрь, не давая омеге ни секунды на передышку. — Это звук того, как рушатся твои надежды. Я никогда не насыщусь. Твой запах после метки... он сводит меня с ума. Ты теперь как наркотик, и я буду принимать дозу снова и снова. Чимин уже не находит сил сопротивляться физически. Он просто плачет, его слезы смачивают шелковую подушку Чонгука. Его тело горит от бесконечных актов обладания, а метка на шее пульсирует в такт каждому толчку альфы. Он чувствует себя сломленным, но глубоко внутри теплится последняя искра — он знает, что Тэхен близко. В самый момент пика, когда Чонгук, тяжело дыша, впивается когтями в бедра Чимина, тяжелая бронированная дверь его «отеля» содрогается от мощных ударов. — Чон Чонгук! Открывай! Это приказ администрации! — раздается стальной голос начальника охраны. Чонгук не останавливается, лишь яростно рычит, не желая прерывать процесс. — Проваливайте! — орет он. — Я здесь закон! Но дверь не унимается. В коридоре слышен топот множества ног и лязг оружия. — Чонгук, ситуация изменилась! Прибыла высшая инспекция и представители Министерства юстиции с Ким Тэхеном во главе! У них ордер на немедленный перевод заключенного Пак Чимина под домашний арест в связи с новыми уликами! Выдай его немедленно, или мы открываем огонь на поражение! Чимин замирает. В его глазах вспыхивает надежда. Тэхен здесь. Он пришел за ним. Чонгук резко замирает, его лицо искажается от ярости. Он понимает, что его маленькое королевство «Черный Пик» дало трещину под напором власти Ким Тэхена. — Твой муженек купил всё правительство, чтобы вытащить тебя? — Чонгук смотрит на Чимина, и в его взгляде смешиваются любовь и желание убить. — Он хочет забрать то, что я пометил? Чонгук медленно выходит из него, но не для того, чтобы отпустить. Он тянется к пистолету, который лежит на тумбочке. — Если ты не мой, Пак Чимин, то ты не достанешься никому. Ситуация внутри комнаты окончательно превращается в кровавый хаос. Чонгук, чувствуя, что его власть пытаются оспорить «сверху», срывается в безумие. Для него крики охраны за дверью — лишь шум, который подогревает его ярость. Чонгук игнорирует удары в дверь. Вместо того чтобы остановиться, он хватает Чимина за плечи и с силой вжимает его в матрас, входя в него настолько глубоко и резко, что Чимин вскрикивает, срывая голос. Это уже не просто обладание — это акт мести всему миру, который пытается отобрать у него «звезду». — Ты слышишь их, Чимин-и? — рычит Чонгук, его пот капает на лицо омеги, смешиваясь с его слезами. — Они думают, что бумажки с печатями что-то значат здесь. Они думают, что могут просто прийти и забрать то, что я запечатал своим узлом и своей меткой. Он наклоняется к самому уху Чимина, прикусывая уже израненную кожу на шее. — Я знал, что они придут. Я предвидел, что твой муж задействует свои связи. Но Ким Тэхен совершил ошибку — он послал за тобой пешек. Он сам боится войти в мой ад. Чимин, чьё тело уже превратилось в сплошной очаг боли, из последних сил цепляется за руки Чонгука. Он понимает: если охрана начнет штурм, Чонгук в порыве ярости может отдать приказ своим людям на воле убить Тэхена, который, как он думает, стоит за дверью. — Остановись... — Чимин задыхается, его пальцы судорожно сжимают простыни. — Чонгук, пожалуйста... Не трогай его. Если ты прикажешь убить Тэхена... я клянусь, я вырву эту метку вместе с кожей. Я не оставлю тебе ничего, кроме трупа. Чонгук замирает на секунду, глядя в глаза Чимина. В них — бесконечная любовь к мужу и такая же бесконечная ненависть к нему, к Чонгуку. Это жалит его сильнее, чем любая пуля. — Ты так сильно его любишь? — голос Чонгука становится опасно тихим. — Даже когда я внутри тебя? Даже когда ты помечен мной? Ты просишь за него, пока я ломаю твое тело? Он резко выпрямляется, всё еще оставаясь внутри Чимина, и тянется к рации, лежащей на полу. — Всем постам. Это Чонгук. Если хоть одна дверь в мой блок будет вскрыта — приведите в исполнение «план Б» в отношении Ким Корпорейшн. Пусть их офис сгорит вместе с владельцем. Чимин в ужасе качает головой, его губы шепчут беззвучное «нет». — Видишь, Чимин? Твоя жизнь — это цена его безопасности. Сейчас ты скажешь охране, чтобы они ушли. Ты скажешь, что ты здесь добровольно, что ты хочешь остаться со мной. И тогда твой драгоценный Тэхен будет жить. Выбирай. За дверью слышны крики охраны и шум подготовки к тарану. Чонгук прижимает Чимина к себе, его рука жестко сжимает горло омеги, заставляя того смотреть на рацию. — Говори, — шепчет Чонгук, и в его глазах пляшет безумный огонь триумфа. — Скажи им то, что они должны услышать. Иначе Тэхен не доживет до рассвета. Чимин закрывает глаза. Он знает, что Тэхен на связи, он чувствует его присутствие по ту сторону камер и микрофонов. Каждое слово дается ему с трудом, словно он глотает битое стекло. — Уходите! — вскрикивает Чимин, и его голос, усиленный рацией, разносится по коридорам тюрьмы и звучит в наушниках Тэхена. — Передайте... передайте Ким Тэхену, что я не хочу, чтобы меня спасали! Чонгук резко толкается внутрь, вызывая у Чимина громкий, несдерживаемый стон, который звучит слишком интимно и надломленно. — Я... я люблю его! — сквозь слезы кричит Чимин, а Чонгук в этот момент жадно впивается в его метку на шее. — Я остаюсь с Чонгуком! Он... он мой истинный теперь! Убирайтесь! Вне стен тюрьмы, в черном бронированном автомобиле, Ким Тэхен роняет наушники. Звук стона Чимина и его слова о «любви» к этому монстру бьют сильнее, чем любая физическая пытка. Тэхен застывает, его лицо бледнеет, а глаза становятся стеклянными. Его связь с Чимином, и так измученная меткой Чонгука, окончательно разрывается от этой лжи. Он чувствует, как внутри него умирает всё живое. — Он... он выбрал его? — шепчет Тэхен, и его голос дрожит от невыносимой боли. Его люди замирают, ожидая приказа, но Тэхен просто закрывает лицо руками. Он не видит, как Чимин в этот момент задыхается от рыданий, прижатый к груди торжествующего Чонгука. Чонгук слышит, как за дверью стихает шум. Охрана отступает, сбитая с толку приказом «сверху» не трогать омегу, который «заявил о добровольном согласии». Чонгук победно улыбается, его губы растягиваются в хищном оскале. Он добился своего: он не только пометил тело Чимина, он заставил его публично отречься от своей прошлой жизни. — Видишь, как это просто? — Чонгук продолжает двигаться внутри Чимина, теперь медленно и властно, наслаждаясь своей полной победой. — Теперь ты действительно только мой. Твой Тэхен ушел. У него больше нет мужа. У него есть только воспоминание. А у меня... у меня есть ты. Вся твоя боль, твои крики и твоя покорность. Чимин больше не борется. Он лежит под Чонгуком, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Его тело продолжает реагировать на узлы и метку альфы, но его душа в этот момент окончательно покинула «Черный Пик», уходя вслед за Тэхеном в холодную ночь. *** Тэхен сидит в машине, и тишина внутри салона кажется оглушительной. Слова Чимина — эти крики, смешанные со стонами, — выжгли в его душе пустыню. Он не просто раздавлен, он опустошен. Его истинный, его жизнь, его нежный Чимин выбрал врага. Или, по крайней мере, так это прозвучало. — Уезжаем, — бросает Тэхен водителю мертвым голосом. Его лицо — маска из серого камня. — Но, господин Ким... мы же почти... — Я сказал: уезжаем! — рявкает он, и в этом крике слышится надрыв раненого зверя. Машины срываются с места, оставляя за собой пыль и колючую проволоку «Черного Пика». Тэхен закрывает глаза, пытаясь заглушить пульсирующую боль в груди, там, где раньше была их связь. В это время в тюремном коридоре Мин Юнги, прижимая руку к простреленной ноге, доползает до стены. Он видел всё. Он слышал этот спектакль. Его тошнит от торжествующего рыка Чонгука, который доносится из-за двери. Юнги знает: если Тэхен уедет сейчас, Чимин никогда не выйдет из этой комнаты живым — Чонгук просто задушит его своей любовью-одержимостью. Дрожащими пальцами Юнги достает из потайного кармана робы старый кнопочный телефон, который он хранил для экстренных случаев. Его зрение расплывается от потери крови, но он находит нужный номер. Тэхен уже на полпути к городу, когда его личный телефон, номер которого знают лишь единицы, начинает вибрировать. Он хочет сбросить, но что-то заставляет его ответить. — Ким... Тэхен... — раздается хриплый, прерывистый шепот Юнги. — Юнги? — Тэхен напрягается. — Ты еще жив? Зачем ты звонишь? Твой «король» победил. Можешь передать ему мои поздравления. — Заткнись... и слушай, — Юнги кашляет кровью. — Чимин... он лгал. Чонгук приставил пушку к его голове... и угрожал твоей жизнью. План «Б»... Чонгук отдал приказ взорвать твой офис, если охрана войдет. Чимин спасал тебя, идиот... Он кричал это, пока Чонгук ломал его... Тэхен замирает. Сердце, которое мгновение назад казалось мертвым, совершает болезненный кульбит. — Что ты сказал? — Он любит только тебя... — голос Юнги становится всё тише. — На нем метка, Тэ... Чонгук пометил его насильно. Если ты не вернешься... Чимин просто убьет себя. Он уже мертв внутри... Тэхен роняет телефон. Осознание бьет его под дых. Он поверил в ложь, которую Чимин соткал из собственной боли, чтобы уберечь его. Он бросил своего омегу в руках монстра, когда тот больше всего нуждался в защите. — Разворачивайся! — кричит Тэхен водителю, хватая его за воротник. — Но, господин, там охрана и приказ... — МНЕ ПЛЕВАТЬ! — глаза Тэхена вспыхивают первобытной яростью альфы. — Мы возвращаемся. И в этот раз я не буду ждать ордеров. Сносите стены. Убейте каждого, кто встанет на пути. Я иду за своим мужем. Чонгук, расслабленный и довольный, лежит на Чимине, поглаживая его по волосам. Чимин неподвижен, его глаза открыты, но в них нет жизни. Он смотрит в окно на уходящие огни машин, понимая, что его Тэ уехал. — Ну вот и всё, малыш, — мурлычет Чонгук. — Теперь мы одни. Ты был таким убедительным... Нам будет так хорошо вместе. Он не знает, что в этот момент колонна черных внедорожников на полной скорости летит обратно к воротам, а Тэхен уже заряжает свой пистолет, готовясь выжечь этот ад до основания. Атмосфера в блоке Чонгука пропитана запахом крови, власти и подавленного отчаяния. Когда Тэхен врывается внутрь, он ожидает увидеть сопротивление, но картина, представшая перед ним, бьет его сильнее любой пули. Чимин лежит на огромной постели, окутанный тяжелыми простынями. Он спит глубоким, болезненным сном — результатом истощения и лихорадки после первой метки. Он выглядит как сломанная фарфоровая кукла. Чонгук сидит рядом, небрежно перебирая пальцами светлые волосы Чимина. При виде Тэхена он не вскакивает, не тянется к оружию. Он просто улыбается — медленно, хищно, с абсолютным чувством превосходства. — Ты всё-таки вернулся, Ким Тэхен, — вкрадчиво говорит Чонгук. — Посмотри на него. Он мой любимый трофей. Знаешь, я повидал сотни омег в этой тюрьме, но твой муж... он действительно самый сладкий. Его сопротивление, его запах, то, как он стонал твоё имя, пока я заставлял его забыть тебя... это было искусство. Тэхен делает шаг вперед, его пальцы сжимают рукоять пистолета, но Чонгук поднимает руку, останавливая его. — Один выстрел — и мои люди на воле активируют детонаторы в твоих главных офисах. А здесь... — Чонгук кивает на скрытые камеры в углах. — Всё это транслируется в прямой эфир для твоих акционеров. Ты пришел за ним? Нет, Тэхен. Ты пришел посмотреть на своё поражение. Тэхен понимает: он в ловушке. Чонгук продумал этот сценарий. Любая попытка силы приведет к краху империи Тэхена и смерти тысяч невинных людей. Чимин открывает глаза от звука голоса Тэхена. В его взгляде вспыхивает надежда, которая тут же сменяется ужасом. — Тэ... уходи... — шепчет Чимин, его голос едва слышен. — Пожалуйста, уходи, он убьет тебя... Но Чонгук не собирается отпускать зрителя. — Уйти? Нет, Ким Тэхен останется и посмотрит, как я ставлю точку в вашей истории. На глазах у Тэхена и всей охраны Чонгук грубо срывает с Чимина одеяло. Он переворачивает его на живот, игнорируя крики боли и протесты. — Ты думал, ту метку можно вывести лазером? — рычит Чонгук, глядя прямо на Тэхена. — Сейчас я сделаю его своим навсегда. На уровне биологии, которую не изменит ни один хирург. Чонгук входит в Чимина резко, заставляя того вскрикнуть, и в этот же момент он впивается зубами в то же самое место на шее, но в этот раз он вводит свой яд альфы настолько глубоко, что связь завязывается намертво. Это бесконечная метка. Чимин выгибается, его глаза закатываются от болевого шока. Тэхен падает на колени, чувствуя, как его собственная душа рвется на куски. Он видит, как его истинный омега теперь биологически признает другого. — Теперь уходи, Ким Тэхен, — бросает Чонгук, не отрываясь от Чимина. — Теперь он официально — собственность «Черного Пика». У тебя больше нет мужа. Здесь осталась только моя вещь. Тэхена выводят под руки его же люди, потому что он не может стоять. Он уходит, оставляя Чимина в руках монстра, зная, что теперь они связаны клеймом, которое не сотрет даже время. *** Этот вечер в блоке Чонгука кажется бесконечным кругом ада. Чимин лежит на смятых шелковых простынях, его тело горит от грубости альфы, а шея пульсирует от «бесконечной метки», которая теперь тянет из него все силы, навязывая чужую волю. Чонгук, удовлетворенный и властный, на время оставляет его, но запах альфы повсюду — он душит. Глядя в потолок, Чимин чувствует, как слезы обжигают виски. Тишина в комнате становится триггером, проваливающим его в прошлое. Флэшбэк: Чимин видит себя в танцевальном зале. Зеркала, яркий свет, музыка, от которой дрожат стекла. Он тренируется до изнеможения, его кожа блестит от пота. Он был так горд своим успехом, так верил в мечту. В углу зала, в тени, всегда сидел Он. Директор. Чимин замирает в воспоминании, видя, как Директор медленно потягивает виски, не отрывая взгляда от его движений. Он смотрел на Чимина не как на артиста, а как на дорогой деликатес. Чимин помнит, как Директор медленно проводил языком по своим губам, когда Чимин делал сложные связки или когда его футболка задиралась, обнажая полоску кожи. Тогда это вызывало лишь холодную дрожь и желание поскорее уйти в гримерку. Директор был жадным, он хотел контролировать каждый контракт, каждый вздох Чимина. Он шептал: «Я сделал тебя звездой, Пак, ты принадлежишь этому агентству... ты принадлежишь мне». В наши дни: Чимин всхлипывает, закрывая лицо руками. Директор был жадным, но он был трусом. Он прятался за контрактами и связями. Чонгук же — это стихийное бедствие. Чонгук не просит подписей, он берет то, что хочет, ломая кости и выжигая метки на душе. — Ты был прав, Тэ... — шепчет Чимин в пустоту, вспоминая предупреждения мужа. — Этот мир всегда хотел меня сожрать. Он понимает страшную истину: Директор хотел его иметь, чтобы тешить свое эго, а Чонгук хочет его поглотить, чтобы Чимин перестал существовать как личность и стал лишь продолжением его самого. В этот момент дверь скрипит. Чонгук возвращается. Он видит слезы на глазах Чимина и его отрешенный взгляд. — О чем ты думаешь, моя звезда? — Чонгук садится на край кровати, его рука ложится на бедро Чимина, и тот невольно вздрагивает. — Опять вспоминаешь своего муженька? Или того никчемного Директора, который не смог тебя удержать? Чонгук наклоняется ниже, его голос становится низким, вибрирующим: — Не сравнивай меня с ними. Они смотрели на тебя издалека. А я... я у тебя под кожей. Я в твоей крови. И сколько бы ты ни плакал, вспоминая прошлое, твоё будущее теперь пахнет только мной. Чимин смотрит на него и видит тот же жест — Чонгук медленно слизывает капли пота со своей верхней губы, глядя Чимину прямо в зрачки. Тот же голод, та же жадность, но умноженная на абсолютную, безнаказанную силу тюремного короля. Чимин смотрит Чонгуку прямо в глаза, и в его взгляде больше нет страха — только пустая, ледяная честность. — Ты думаешь, ты первый, кто сошел с ума от этого запаха? — голос Чимина звучит тихо, но каждое слово бьет Чонгука, как пощечина. — Директор... он устроил мне ловушку в своем загородном доме. Там не было камер, не было охраны. Был только он и его одержимость. Он трахал меня так же грубо, как ты, Чонгук. Он клялся, что разведется с женой, бросит корпорацию, разрушит свою жизнь — лишь бы я был его «единственным». Чимин криво ухмыляется, видя, как желваки на лице Чонгука начинают ходить ходуном. — Он был готов сжечь мир ради меня. Прямо как ты. Прямо как Тэхен. Чем ты отличаешься от него, Чонгук? Просто еще один жадный альфа, который думает, что метка на шее дает ему право на мою душу. Чонгук резко вскакивает, опрокидывая тяжелое кресло. Воздух в комнате становится тяжелым, искрящимся от его ауры. Он хватает Чимина за шею, не сжимая до конца, но заставляя того почувствовать всю мощь своей хватки. — Заткнись! — рычит Чонгук, и его голос больше похож на звериный рык. — Не смей сравнивать меня с этим слизняком! Он прикоснулся к тебе? Он посмел оставить на тебе свои следы? Чонгук впадает в состояние берсерка. Мысль о том, что тело, которое он пометил «бесконечной меткой», когда-то принадлежало другому по принуждению, сводит его с ума. — Он хотел на тебе жениться? — Чонгук безумно смеется, прижимая Чимина к стене. — Он хотел спасти тебя? Я найду способ достать его в этой гребаной коме. Я заставлю его очнуться только для того, чтобы он увидел, как я стираю каждое его прикосновение с твоей кожи. Чонгук начинает срывать с Чимина одежду с новой силой, но теперь в его движениях нет только похоти — в них есть желание «перекрыть» прошлое. — Я выжгу его из твоей памяти, — шепчет Чонгук, снова впиваясь в шею Чимина, прямо поверх метки. — Ты будешь помнить только мой пот, мой вкус и мою боль. Директор... Тэхен... все они — лишь тени. Я единственный, кто по-настоящему обладает тобой в этом аду. Чимин закрывает глаза, чувствуя, как Чонгук снова берет его, еще более яростно и собственнически. Он добился своего: он посеял зерно безумия в голове Чонгука. Теперь Чонгук будет сосредоточен не на защите тюрьмы, а на своей личной войне с призраками прошлого Чимина. Эта паранойя Чонгука превращает «Черный Пик» в пороховую бочку. Тюрьма, которая раньше работала как часы под его жестким контролем, теперь погружается в атмосферу страха и подозрительности. Чонгук больше не доверяет никому — ведь запах Чимина после «бесконечной метки» стал еще более манящим, редким и сводящим с ума. Чонгук приказывает построить всю смену охраны в главном коридоре. Он идет вдоль строя, медленно вглядываясь в лицо каждого альфы и беты. Его ноздри трепещут — он ищет запах возбуждения или того самого «липкого» интереса, который проявлял Директор. — Ты, — Чонгук останавливается перед молодым охранником-альфой. — Почему у тебя расширены зрачки, когда ты проходишь мимо моего блока? Ты учуял его, верно? Учуял этот редкий аромат персика и горького меда? Охранник бледнеет, вжимаясь в стену. — Господин Чон... этот запах... его невозможно игнорировать, он заполняет весь этаж... Удар. Чонгук бьет его наотмашь, вкладывая в удар всю свою ярость. — Если я еще раз замечу, что ты хотя бы повернул голову в сторону моей комнаты, я вырву тебе глаза. Чимин — не заключенный для вас. Он — воздух, которым вам запрещено дышать. Запах Чимина действительно уникален. Такие омеги рождаются раз в столетие. Его аромат способен подавлять агрессию и вызывать первобытное безумие у альф. До тюрьмы подавители и статус мужа Ким Тэхена защищали его, но здесь, в замкнутом пространстве, он стал живым искушением. Чонгук возвращается в комнату, запирая за собой пять замков. Он набрасывается на Чимина, который сидит на полу, обхватив колени. — Они все смотрят, — рычит Чонгук, зарываясь лицом в изгиб шеи Чимина, жадно вдыхая его запах. — Я чувствую, как они пускают слюни в коридорах. Они хотят прикоснуться к тебе, хотят узнать, какой ты на вкус. Чонгук достает шелковую ленту и начинает связывать запястья Чимина. — Теперь ты не выйдешь отсюда даже на прогулку. Я закрою все вентиляционные шахты, я запечатаю эту комнату так, чтобы ни одна молекула твоего запаха не покинула эти стены. Ты будешь принадлежать только моим легким. Только моему телу. Чимин смотрит на него с жалостью. — Ты сходишь с ума, Чонгук. Ты превращаешь себя в своего же заключенного. Ты так боишься, что кто-то увидит во мне то же, что и ты, что скоро начнешь убивать собственные тени. — Пусть так! — вскрикивает Чонгук, притягивая Чимина к себе для нового, болезненного поцелуя. — Пусть я сойду с ума, но ты сгниешь здесь вместе со мной, прежде чем кто-то другой посмеет даже подумать о тебе. Чонгук прижимает Чимина к холодной стене, его пальцы собственнически обхватывают шею омеги, прямо поверх пульсирующей метки. Его глаза горят безумным огнем. — Посмотри на меня, Чимин! — рычит Чонгук. — Ты видишь эти стены? Ты видишь эти замки? Мир забыл тебя. Твои фанаты, твои сцены — всё это в прошлом. Теперь ты принадлежишь мне. Биологически, физически, юридически. Ты мой. Чимин поднимает голову, и в его глазах, несмотря на изнеможение, вспыхивает искра того самого высокомерия, которое сделало его мировой звездой. Он криво ухмыляется, глядя Чонгуку прямо в зрачки. — Твоим? — голос Чимина звучит как шелк, пропитанный ядом. — Чонгук, ты всего лишь один из длинной очереди. Ты думаешь, эти стены остановят их жадность? Даже когда директор упал, захлебываясь собственной кровью, письма с предложениями «купить» меня не перестали приходить. Инвесторы, политики, другие альфы... они все видели во мне не человека, а божество, которое хочется осквернить. Чимин делает вдох, и его редкий запах наполняет пространство, заставляя Чонгука невольно задрожать от вожделения. — Ты пометил меня, — продолжает Чимин, — но ты не можешь пометить их мысли. Каждый охранник, который стоит за этой дверью, засыпает, представляя мой запах. Весь мир хочет меня, Чонгук. Я был звездой, которая светила всем. И даже здесь, в твоей грязи, я остаюсь той самой недосягаемой мечтой. Ты можешь трахать мое тело, но ты никогда не вытравишь из меня то, что заставляет миллионы альф сходить по мне с ума. Слова Чимина бьют по самому больному месту. Чонгук хочет быть единственным, но осознание того, что он лишь тюремщик, который «украл» общее сокровище, сводит его с ума. — Пусть хотят! — Чонгук резко встряхивает Чимина, впиваясь ногтями в его плечи. — Пусть гниют от желания! Но касаться тебя буду только я. Пить твой запах буду только я. Если они посмеют хотя бы взглянуть на тебя, я превращу эту тюрьму в кладбище. Мне плевать на мир, Чимин. Ты — моя личная религия. И я не собираюсь делиться своим богом ни с кем. Чонгук снова накрывает губы Чимина грубым, карающим поцелуем, пытаясь заглушить правду, которую тот только что озвучил. Он знает, что Чимин прав: его «звезду» невозможно спрятать, её свет пробивается даже сквозь самые темные стены, привлекая новых хищников. *** Утро в «Черном Пике» начинается не со света солнца, а с удушающего, сладкого аромата, который заполняет камеру-отель, словно густой туман. Течка. Первая течка после «бесконечной метки» оказывается в сто раз сильнее, чем все предыдущие. Организм Чимина, сломленный биологическим насилием и близостью сильного альфы, окончательно сдается. Чимин просыпается от невыносимого жара внутри. Каждая клетка его тела пульсирует, требуя заполнения. Он смотрит на спящего Чонгука — тот выглядит почти мирным, его мощные татуированные руки раскинуты по шелковым простыням. Чимин кусает губы до крови, проклиная свою природу омеги. Он ненавидит себя за то, что его тело предает его, ненавидит этот запах, который теперь звучит как призыв к охоте. Но инстинкты, подстегиваемые меткой на шее, оказываются сильнее разума. Чимин медленно, стараясь не разбудить альфу раньше времени, перекидывает ногу через бедро Чонгука. Он садится сверху, чувствуя, как его собственная смазка обжигает кожу. Он сам направляет Чонгука внутрь себя, сдавленно вскрикивая от того, как резко растягиваются мышцы. Чонгук открывает глаза мгновенно. Его зрачки расширяются, когда он видит над собой Чимина — растрепанного, с влажной кожей и затуманенным взглядом. — Пак... — голос Чонгука хриплый, в нем звучит животное торжество. — Ты сам пришел за добавкой? Чимин наклоняется к нему, его волосы щекочут лицо Чонгука. Он впивается ногтями в плечи альфы, его стоны становятся громче, заполняя комнату. — Будь грубым... — шепчет Чимин, срываясь на хрип. — Делай со мной то же самое, что и все эти дни... Не останавливайся. Я хочу... чтобы ты выжег во мне всё остальное. Чтобы я ничего не чувствовал, кроме тебя. Это крик отчаяния. Чимин хочет потеряться в этой боли и похоти, чтобы не думать о Тэхене, не думать о своей разрушенной жизни. Он просит Чонгука стать его персональным адом, потому что в этом огне он надеется сжечь остатки своей души. Чонгук не заставляет себя ждать. Он резко перехватывает инициативу, его руки впиваются в бедра Чимина так сильно, что завтра там будут черные синяки. — Как пожелаешь, моя звезда, — рычит он, толкаясь вверх с такой силой, что Чимин откидывает голову назад, обнажая метку. — В эту течку ты не вспомнишь ни одного другого имени. Только моё. Ты будешь умолять меня о каждом движении. В этот момент запах Чимина достигает своего пика. Он просачивается сквозь щели в дверях, распространяясь по коридорам тюрьмы. Охранники, которые должны стоять на посту, бросают оружие. Они прижимаются к дверям блока Чонгука, тяжело дыша и рыча от первобытного инстинкта. Дисциплина мертва. Запах Чимина лишает их разума, заставляя ненавидеть Чонгука за то, что он единственный, кто обладает этим сокровищем. Снаружи, у главных ворот, Тэхен падает на капот своей машины, хватаясь за горло. Его связь с Чимином, изуродованная «бесконечной меткой», сейчас превратилась в раскаленный провод. Он чувствует всё: жар тела Чимина, его течку, его стоны. — Он... он берет его прямо сейчас... — хрипит Тэхен, и из его глаз текут кровавые слезы ярости. — Мой Чимин... мой... Тэхен сходит с ума от биологической боли. Его внутренний альфа воет, требуя разорвать глотку Чонгуку, но тело сковано судорогой от чужой метки на его омеге. Внутри комнаты-отеля творится настоящий хаос. Чонгук полностью потерял человеческий облик. Его движения резкие, сокрушительные, он вбивает Чимина в матрас, не давая ему даже вздохнуть. — Кричи! — рычит Чонгук, хватая Чимина за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Пусть весь этот чертов блок слышит, кому ты принадлежишь! Пусть твой Тэхен за стенами чувствует каждый мой толчок! Я выиграл, Чимин! Ты — мой трофей, моя сука, моя жизнь! Чимин, находясь в дурмане течки, окончательно теряет связь с реальностью. Его разум затуманен жаром, а тело требует только одного — заполнения этим агрессивным, мощным альфой. Он выгибается навстречу каждому удару, его пальцы впиваются в спину Чонгука, оставляя глубокие кровавые борозды. — Да... — стонет Чимин, его голос сорван. — Чонгук... дай мне... дай мне свой член... больше... глубже... Эти слова — окончательный приговор. Чимин просит его, умоляет о нем, признавая власть Чонгука над своим телом. Чонгук улыбается безумной, победной улыбкой. Он добился того, чего хотел: в разгар течки Чимин забыл всех — и директора, и мужа. Для него существует только этот монстр. Чонгук снова кусает Чимина в метку, обновляя её, вливая в него свою энергию до краев. — Слышишь? — шепчет он, когда Чимин содрогается в очередном оргазме. — Ты сам попросил об этом. Ты сам выбрал меня. Тэхен больше не придет за тобой. Он чувствует твое предательство каждой клеткой. *** Третий день течки превратил комнату Чонгука в густой, липкий кокон из феромонов и безумия. Воздух здесь настолько пропитан сексом и запахом «бесконечной метки», что кажется, его можно трогать руками. Чимин уже не похож на того изящного айдола, каким был три дня назад. Его кожа блестит от пота, волосы спутаны, а на бедрах и шее — багровые следы от рук и зубов Чонгука. Течка, подстегиваемая постоянным присутствием альфы, не желает отступать. Чимин сам насаживается на него, двигаясь в рваном, судорожном ритме. Он запрокидывает голову, обнажая искусанную шею, и его стоны больше похожи на крики — громкие, отчаянные, заполняющие каждый угол. Чонгук откинулся на подушки, наблюдая за ним тяжелым, властным взглядом. Он не помогает — он заставляет Чимина брать всё самому, наслаждаясь видом того, как «звезда» ломается под его весом. — Скажи это снова, — рычит Чонгук, хватая Чимина за бедра и резко дергая вниз. — Скажи, кто твой единственный хозяин. Чимин всхлипывает, его разум окончательно затоплен похотью и биологической зависимостью от метки. — Твой... твой член... — шепчет Чимин, срываясь на стон. — Он лучше... лучше всех тех, что были на свободе. Они все были жалкими... Чонгук приподнимает бровь, его ревность вспыхивает с новой силой. — О ком ты думаешь, когда я внутри тебя, Чимин-и? О ком? Чимин смотрит на него затуманенными глазами, его губы дрожат. — Инвестор... — выдыхает он, продолжая двигаться. — Однажды... прямо в офисе... ночью. Он запер дверь и трахал меня на столе. Он был груб, он срывал с меня одежду и стонал моё имя так, будто хотел меня сожрать... Но даже он... даже он не мог сделать так, как ты. Ты... ты заставляешь меня забыть, как дышать. Чимин зажмуривается, представляя ту ночь в холодном офисе, и сравнивает её с нынешним жаром. — Все они хотели только моё имя на контракте и моё тело на одну ночь... А ты... ты забрал всё. Чонгук резко садится, подхватывая Чимина под ягодицы и вбивая его в себя до самого упора. Его глаза темнеют от осознания того, сколько альф прикасалось к его «сокровищу», но победное чувство перевешивает всё. — Конечно, лучше, — шепчет он, вгрызаясь в его плечо. — Потому что те альфы брали только твою оболочку. А я залез тебе в самую душу. Я вытравил их запахи своим. Теперь, когда ты вспоминаешь того инвестора, ты всё равно чувствуешь меня. Он начинает двигаться с новой, сокрушительной скоростью, заставляя Чимина кричать от смеси боли и невыносимого удовольствия. Он продолжает двигаться на Чонгуке, его тело работает на пределе, а разум окончательно провалился в бездну постыдных воспоминаний. Течка вымыла из него остатки гордости, оставив только обнаженную, кровоточащую правду. — Директор... — всхлипывает Чимин, сильнее сжимая плечи Чонгука, его ногти оставляют глубокие борозды на татуированной коже альфы. — Он был первым хищником. Он смотрел на меня через объективы камер, через зеркала в зале... Его голод рос с каждым моим выступлением. Чонгук замирает, его руки на талии Чимина сжимаются до хруста костей. Он слушает, и его ярость становится холодной, как сталь. — В тот день... он запер двери машины, — Чимин запрокидывает голову, и по его шее скатываются капли пота. — Он просто увез меня на обочину, в темноту. Машина так сильно скрипела... качалась от его ударов. Он целовал меня так жадно, до тошноты, будто хотел выпить мою жизнь. Он уничтожал всех, кто пытался подойти ко мне. Того инвестора... он запугал его, стер в порошок, потому что хотел обладать моей болью в одиночку. Чимин смотрит на Чонгука затуманенными, полными слез глазами. — Он был голодным псом, Чонгук. Но ты... ты страшнее. Ты не просто увез меня в машину, ты запер меня в аду. И я... я хочу, чтобы ты был еще грубее. Чтобы я не слышал скрипа той машины в своей голове! Чтобы твои толчки выбили из меня память о его губах! Чонгук издает гортанный рык. Соревнование с призраками прошлого доводит его до пика одержимости. Он понимает, что Чимин был окружен монстрами всю свою карьеру, но именно он, Чонгук, стал тем, кто окончательно сломал клетку и поставил на «звезде» свое клеймо. Чонгук резко переворачивает Чимина, вжимая его лицом в подушки, и входит в него с такой сокрушительной силой, что кровать буквально стонет под ними. — Значит, он хотел тебя целиком? — шепчет Чонгук прямо в ухо Чимину, его голос вибрирует от ярости. — Он целовал тебя до тошноты? Я сделаю так, что ты будешь задыхаться от моего запаха. Я выверну тебя наизнанку, Чимин. Директор, инвестор... они все мертвецы для тебя. Я — твоя единственная реальность. Он начинает трахать его с удвоенной жестокостью, стремясь перекрыть каждое воспоминание Чимина о той машине на обочине. Комната наполняется звуками шлепков и рваным дыханием. Чонгук доминирует абсолютно, стирая личность Чимина, превращая его в пульсирующий комок ощущений, привязанный к нему бесконечной меткой. Чонгук, охваченный темной ревностью, сажает Чимина перед собой — обнаженного, дрожащего от затянувшейся течки и слабости. В руках у Чонгука лишь блокнот и ручка, но для Чимина это выглядит как смертный приговор его прошлому. — Имена, Чимин. Мне нужны все имена, — голос Чонгука звучит как скрип могильной плиты. Он смотрит на омегу, чей запах всё еще кружит голову, но сейчас его ведет жажда крови. — Кто еще прикасался к тебе? Кто смотрел на тебя так, будто имеет право на твою кожу? Чимин обхватывает себя руками, пытаясь скрыться от этого взгляда. Его трясет. — Ты не понимаешь... — шепчет он, и слезы снова катятся по его лицу. — В этом мире... там нет слова «спал». Там было только «брали». Они все считали, что если они платят за мои клипы, то они платят и за мой рот, за моё тело. Чимин начинает говорить, и каждое слово — это удар. Он рассказывает о спонсорах, которые зажимали его в гримерках перед концертами. О продюсерах, которые подсыпали ему что-то в напитки, а потом просыпались в его постели, когда он не мог даже пошевелиться. — Тот главный хореограф... — Чимин всхлипывает. — Он говорил, что я должен «прочувствовать ритм» через его тело. Он зажимал меня у станка, пока другие танцоры были за дверью. Все знали, Чонгук. Все видели синяки на моих запястьях, но все просто отворачивались, потому что я приносил деньги. Чонгук записывает каждое имя. Его рука сжимает ручку так сильно, что пластик трещит. • Хореограф Лим. • Продюсер Пак. • Глава телеканала. — Они все... каждые смогли меня трахнуть, — выплевывает Чимин с горечью. — Кто-то лаской, кто-то угрозами разорвать контракт, кто-то просто силой. Я был общественным достоянием. Я был звездой, которую мог поиметь любой, у кого было достаточно власти. Тэхен... Тэхен был единственным, кто пытался меня отмыть. Но даже он не знал всей правды. Чонгук медленно встает и подходит к Чимину. Он берет его за лицо, заставляя смотреть на список. — Смотри на это, Чимин. Это не просто список. Это мой план охоты. Когда я выйду отсюда — а я выйду очень скоро — ни один из них не умрет быстро. Я заставлю их захлебнуться той самой «жадностью», которой они лапали тебя. Он прижимается своим лбом к лбу Чимина, его голос вибрирует от ярости. — Я убью их всех. Я очищу этот мир от каждого, кто посмел войти в тебя до меня. Ты — мой, и я не потерплю, чтобы в мире дышали те, кто помнит вкус твоих губ. Я — твой последний альфа. И единственный, кто останется в живых. Чонгук впивается в губы Чимина с такой неистовой силой, будто пытается содрать саму кожу, пропитанную памятью о чужих прикосновениях. Этот поцелуй не про нежность — это агрессивная дезинфекция. Он хочет, чтобы Чимин чувствовал только вкус его крови и вкус его власти, перекрывая всё, что было «до». Чонгук отстраняется всего на миллиметр, тяжело дыша Чимину прямо в рот. Его глаза — два черных омута, полных презрения к «истинному» мужу Чимина. — Тэхен... — Чонгук выплевывает это имя как ругательство. — Он называет себя твоим истинным? Он жил с тобой в одном доме, спал в одной постели и не чувствовал, что ты пропитан запахом других альф? Какой из него истинный, если он не учуял твою боль, Чимин? Он слеп и слаб. Он любил картинку, а я... я люблю твой ад. Чонгук сжимает челюсть Чимина, заставляя его смотреть на список имен в блокноте. — Я сотру этот шоу-бизнес в порошок. Я выжгу каждое здание, где тебя прижимали к стене. Я не оставлю от их мира даже пепла. Ты будешь чист, Чимин-и. Только потому, что я так решил. Чимин качает головой, и его смех звучит надломленно, почти безумно. Он прижимается лбом к плечу Чонгука, вдыхая его тяжелый аромат. — Ты думаешь, они успокоились, Чонгук? Даже здесь, в «Черном Пике», я получаю весточки. Те инвесторы, те продюсеры... они всё еще жаждут меня. Они присылали письма через продажную охрану. Они предлагали миллионы, предлагали подкупить судей, вытащить меня отсюда... Но не для того, чтобы спасти. А чтобы снова запереть в своих загородных домах. Чтобы я снова был их «золотой клеткой». Чимин поднимает взгляд, и в нем отражается бесконечная усталость. — Для них я не человек. Я — редчайший наркотик. И они готовы на войну, чтобы получить еще одну дозу. Услышав о письмах, Чонгук замирает. Его аура альфы становится настолько тяжелой, что в комнате, кажется, гаснет свет. Его ревность переходит в стадию абсолютного уничтожения. — Они присылали тебе письма в мою тюрьму? — голос Чонгука падает до ледяного шепота. — В моем доме они посмели протянуть к тебе свои грязные лапы? Он резко встает и подходит к двери, ударяя по ней кулаком так, что металл стонет. — ОХРАНА! — ревет он. — Сюда! Немедленно! Когда двое дрожащих охранников влетают в камеру, Чонгук хватает одного из них за горло и прижимает к стене. — Кто из вас передавал письма Паку? Кто из вас брал деньги у этих спонсоров? Говори, или я скормлю твои внутренности псам в нижнем блоке! *** Чимин открывает глаза и чувствует, как внутри него снова разливается невыносимый жар. Он видит Чонгука, который стоит у окна спиной к нему — полностью обнаженный, его мускулистая спина, покрытая татуировками и свежими царапинами от ногтей Чимина, кажется изваянием из темного гранита. Чимин сползает с кровати, его ноги подкашиваются, но он доходит до альфы и обхватывает его со спины. Он прижимается пылающей щекой к холодным татуировкам на лопатках Чонгука и вдыхает его запах. — Еще... — хрипит Чимин, его голос почти сорвался от бесконечных криков за эти дни. — Чонгук, пожалуйста... трахни меня еще сильнее. Я не хочу чувствовать ничего, кроме тебя. Выжги во мне всё остальное. Чонгук медленно оборачивается, его глаза темные и властные. Он берет Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Я найду этого ублюдка-охранника, — рычит Чонгук, и в его голосе слышится смертный приговор. — Он пожалеет, что родился на свет. Он станет первым в списке тех, кто посмел наживаться на твоей боли. Чонгук подхватывает Чимина под бедра, поднимая его на весу. Чимин инстинктивно обхватывает ногами его талию, прижимаясь всем телом. Чонгук входит в него одним резким, сокрушительным движением, прижимая Чимина спиной к холодной стене блока. Чимин вскрикивает, его стоны смешиваются со всхлипами. На весу это ощущается еще глубже, еще жестче. Каждое движение Чонгука заставляет Чимина содрогаться, и в этом экстазе он снова начинает изливать свою боль, которую копил годами. — Они все говорили... — плачет Чимин, его голова запрокинута назад, а по шее стекают капли пота. — Они все говорили, что я редкий... что я единственный в своем роде. Они трахали меня в офисах, в гримерках, в машинах... и каждый шептал, что хочет украсть меня. Они хотели запереть меня в своих поместьях, чтобы я пел только для них, чтобы я раздвигал ноги только по их приказу... Чимин впивается зубами в плечо Чонгука, стараясь сдержать крик. — Они видели во мне не человека, а вещь, которую нужно спрятать в сейф! Они ненавидели друг друга, но все сходились в одном — они хотели владеть моей душой, пока моё тело не сломается! Чонгук двигается в нем с яростью зверя, который защищает свою добычу. Он слышит каждое слово о «жажде» других альф, и это заставляет его вбиваться в Чимина еще яростнее. — Теперь ты заперт у меня, — шепчет Чонгук прямо в губы Чимину между грубыми толчками. — Но я не спрячу тебя в сейф. Я сделаю так, что каждый, кто мечтал украсть тебя, увидит, ЧТО я с тобой делаю. Ты — моя звезда, Чимин, но светить ты будешь только в моей тьме. Пусть они жаждут тебя — их жажда станет их проклятием. Чимин теряет сознание от удовольствия и боли, его тело обмякает в руках Чонгука, но тот не останавливается. Для него это не просто секс — это акт экзорцизма, попытка вытравить из Чимина каждое воспоминание о тех, кто касался его до «Черного Пика». Он продолжает двигаться на Чонгуке, его тело по инерции отзывается на ритм течки, но разум застрял в том проклятом загородном доме. Чонгук слушает его, и его ярость становится настолько осязаемой, что кажется, будто стены блока начинают трескаться. — Музыка... — шепчет Чимин, его глаза закатываются, а пальцы судорожно сжимают плечи Чонгука. — Он сказал, что мы должны обсудить новый альбом в тишине... в его доме. Он протянул мне стакан воды. Я доверял ему, Чонгук. Я верил, что он мой наставник. Чимин всхлипывает, и его стон переходит в тихий плач, пока Чонгук продолжает яростно вбиваться в него, словно пытаясь вытолкнуть эти воспоминания из его плоти. — Я просто упал... Тьма наступила мгновенно. Но я слышал... сквозь сон я слышал его шепот. Он говорил, что я его маленькая кукла. Что он найдет меня в любом мире, что я никогда не смогу убежать. Он трахал меня четыре часа, пока я был в отключке, Чонгук. Четыре часа он пользовался моим мертвым телом... Чимин содрогается, его голос дрожит от ужаса, который он проживает заново. — Когда я открыл глаза... он всё еще был внутри. Он двигался так яростно, что кровать ходила ходуном. Я не чувствовал своего тела... оно было чужим, онемевшим от снотворного и его веса. Я просто смотрел в потолок и ждал, когда это закончится, а он смеялся... он смеялся и говорил, что теперь мы связаны навсегда. Чонгук издает гортанный рык, который больше похож на крик раненого зверя. Он хватает Чимина за волосы, заставляя его запрокинуть голову, и смотрит в его заплаканные глаза. — Он смеялся? — шепчет Чонгук, и в его взгляде закипает чистое безумие. — Он думал, что снотворное дает ему право владеть тобой? Я найду его, Чимин. Я клянусь, я заставлю его проснуться, чтобы он почувствовал каждую секунду той боли, которую причинил тебе. Я вырву его член и заставлю его сожрать его, прежде чем он сдохнет. Чонгук подхватывает Чимина под бедра и резко переворачивает его, вжимая лицом в подушки. Он входит в него с удвоенной жестокостью, стремясь перекрыть то онемение от снотворного своим жарким, живым присутствием. — Смотри на меня! — ревет Чонгук. — Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь МЕНЯ? Я — не снотворное, я — твоя реальность! Ты не спишь, Чимин! Ты здесь, со мной, и я никогда не позволю тебе снова «не чувствовать тело». Я сделаю так, что каждый твой нерв будет кричать моё имя! Чимин кричит, его пальцы разрывают простыни. Он чувствует всё — каждую искру боли, каждый толчок Чонгука. Он понимает, что Чонгук пытается «очистить» его, но эта чистка сама по себе похожа на казнь. Чимин, дрожащими руками, достает измятый клочок бумаги — письмо, которое передал подкупленный охранник. Его глаза расширены от ужаса, он протягивает его Чонгуку, пока тот всё еще удерживает его на себе. — Он очнулся... — шепчет Чимин, его голос прерывается всхлипом. — Чонгук, он очнулся и первым делом прислал это. Он пишет, что «его маленькая звезда засиделась в клетке» и что он уже готовит документы на мой перевод... к нему. Чонгук вырывает письмо, пробегая глазами по строчкам. Его лицо искажается, становясь похожим на маску демона. В письме Директор открыто заявляет, что Чимин принадлежит ему по праву «первого обладания» и что никто, даже тюремный король, не удержит его. Чимин закрывает лицо руками, проваливаясь в новое воспоминание, которое он годами хранил в самом темном углу своей памяти. — В тот раз... это был не снотворный газ, — Чимин говорит быстро, захлебываясь словами, пока Чонгук сжимает его бедра до синяков. — Он снова позвал меня в загородный дом, якобы «исправить ошибки в контракте». Я боялся его, но он пригрозил уничтожить всю мою группу. Он разложил бумаги прямо на массивном дубовом столе в кабинете... А потом просто сбросил их на пол. Чимин стонет, когда Чонгук резко толкается внутрь, словно пытаясь выбить образ Директора из его головы. — Он прижал меня к этому столу... Дерево было таким холодным, а он таким горячим. Он трахал меня прямо на этих контрактах, заставляя смотреть, как мои слезы капают на печати. Он шептал, что каждая буква в этом документе — это мой приговор, и что я никогда не буду свободен. Чонгук, он снова хочет этого! Он хочет запереть меня в том кабинете! Чонгук издает гортанный рык и сминает письмо в кулаке. Его ревность переходит в стадию абсолютного уничтожения. Он понимает: Директор — это не просто тень, это хищник, который уже вышел на охоту. — Он коснулся тебя на столе? — Чонгук перехватывает Чимина за горло, заставляя того выгнуться. — Он думает, что бумажки с печатями имеют силу против моей метки? Я уничтожу его дом. Я сожгу этот стол вместе с ним. Если он очнулся — это только для того, чтобы я лично отправил его обратно в ад, но в этот раз навсегда. Чонгук начинает трахать Чимина с такой яростью, что тот теряет связь с реальностью. Это уже не секс — это маркировка территории. Чонгук вливает в него свой запах, свою ярость, пытаясь перекрыть каждое воспоминание о Директоре и его загородном доме. Он прижимается к Чонгуку всем своим измученным телом, пряча лицо в его шее, и его рыдания превращаются в истерику. — Я ошибка природы, Чонгук... — захлебывается слезами Чимин, вжимаясь в мощную грудь альфы. — Почему я родился таким? Почему мой запах привлекает этих монстров? Я проклят... эта течка, эта кожа... всё во мне создано для того, чтобы меня ломали. Чонгук замирает. Его ярость на мгновение сменяется чем-то похожим на ледяное сострадание, смешанное с еще большей одержимостью. Он крепче сжимает Чимина, чувствуя, как того бьет крупная дрожь. — Директор... ему шестьдесят, Чонгук! — вскрикивает Чимин, и его тело выгибается от болезненного воспоминания. — Это было в гостинице, после премии. Он заперся со мной в номере. От него пахло старым табаком и тошнотворно-сладким парфюмом... Мне было так физически плохо, что я хотел вырвать прямо на него. Чимин закрывает глаза, и перед его внутренним взором встает та сцена: холодный пол элитного номера и тяжелое тело старика сверху. — Он трахал меня прямо на полу, у самого окна, — шепчет Чимин, и его голос дрожит. — Он шептал, что разведется, что женится на мне, что сделает меня «королем» своей империи. Он называл это любовью... А когда я попытался оттолкнуть его, когда я закричал от отвращения, он схватил какую-то тяжелую статуэтку со стола и ударил меня по голове... Я видел искры, я почти потерял сознание, а он продолжал... Он просто продолжал вбиваться в моё обмякшее тело, говоря, что я принадлежу ему до гроба. Чонгук чувствует, как внутри него что-то окончательно лопается. Образ Чимина — изящного, редкого омеги — под этим дряхлым, жадным стариком вызывает у него приступ неконтролируемой жажды убийства. — Старик... — рычит Чонгук, и его аура становится настолько черной, что воздух кажется осязаемым. — Он посмел ударить тебя? Он посмел касаться тебя своей гнилой кожей? Чонгук берет лицо Чимина в свои ладони, заставляя его смотреть на себя. Его глаза горят первобытным огнем. — Чимин, послушай меня. Ты не ошибка природы. Ты — высшее творение, которое эти свиньи не заслужили даже видеть. Я найду его. Я не просто убью его. Я заставлю его гнить заживо. Я буду отрезать от него куски кожи, которыми он касался тебя, и скармливать их ему же. Он доживет до своих шестидесяти одного года в таком аду, который ему и не снился. Чимин судорожно вцепляется в руки Чонгука, его тело бьет озноб, несмотря на жар четвертого дня течки. — Тот лес... — шепчет Чимин, и его глаза расширяются от пережитого ужаса. — Я бежал босиком, я думал, что спасся. Но он нашел меня. Он повалил меня прямо на сухую хвою и грязь. Он сорвал с меня всё, Чонгук... Он трахал меня целый час, пока я захлебывался криком, а вокруг не было ни души. Только деревья. Чимин сглатывает комок в горле, его голос дрожит. — Моя психика просто... она лопнула. Когда он закончил и начал одеваться, смеясь над тем, какой я жалкий, я схватил тяжелый камень. Я не помню, как бил. Помню только кровь на своих руках и его тело, обмякшее в траве. — Все улики были против меня, — Чимин закрывает глаза, по лицу текут горькие слезы. — Он был влиятельным Директором, а я — «неблагодарным айдолом». Его люди подчистили всё, кроме моих следов. Они выставили это так, будто я напал на него из-за денег или безумия. Так я оказался здесь. В этой клетке, которую он сам для меня и выбрал, даже будучи в коме. Чонгук слушает, и его пальцы впиваются в матрас так, что ткань рвется. Он осознает: Чимин здесь не из-за преступления, а из-за того, что посмел защищаться от монстра. Чонгук резко притягивает Чимина к себе, накрывая его губы властным поцелуем, в котором теперь больше защиты, чем похоти. — Значит, ты здесь, потому что этот старик не смог принять твой отказ? — рычит Чонгук. — Ты не убийца, Чимин. Ты воин. И то, что ты не добила его тогда — моя удача. Потому что теперь его жизнь принадлежит мне. Чонгук встает, его обнаженное тело в шрамах выглядит угрожающе в тусклом свете. Он понимает, что Директор проснулся, чтобы закончить начатое в лесу, но теперь на пути у старика стоит альфа, который сильнее всех его связей. — Он думает, что тюрьма — это его инструмент? — Чонгук усмехается, и эта улыбка предвещает смерть. — Он не учел одного: в этой тюрьме я — закон. Чимин, слушай меня: ты больше не коснешься камня. Твои руки будут чисты. Я лично вырву его сердце за тот час в лесу. В этот момент мощный взрыв сотрясает коридор. Двери блока «Черного Пика» вылетают. Тэхен, услышав через жучок историю про лес и изнасилование, окончательно потерял человеческий облик. Он врывается в камеру с дымящимся автоматом в руках, его одежда в крови охраны. Тэхен видит обнаженного Чимина в руках Чонгука. Он видит метку на шее мужа. Он слышал всё — про инвестора, про машину, про лес и про то, как Чимин просил Чонгука быть грубым. — Чимин... — голос Тэхена хриплый, надломленный. Чонгук не отпускает Чимина. Он закрывает его своим телом, глядя на Тэхена с вызовом. — Ты опоздал, «истинный», — бросает Чонгук. — Пока ты играл в правосудие, его ломали все, кому не лень. А теперь он мой. И я единственный, кто пойдет и убьет того, кто сделал это с ним в лесу. Когда Чимин, изнеможденный четырехдневной течкой и невыносимой правдой о своем прошлом, инстинктивно прижимается к Чонгуку и засыпает на его груди — это финал их брака. Он выбрал того, кто принял его сломленным, кто разделил с ним его тьму, а не того, кто любил идеальную картинку. Чонгук бережно подхватывает обмякшее тело Чимина. Его взгляд, только что горевший жаждой убийства, на мгновение смягчается, когда он целует Чимина в висок, вдыхая остатки его сладкого, измученного аромата. Он укладывает его на шелковые простыни, укрывает и на мгновение замирает, охраняя его сон. — Отдыхай, моя звезда, — шепчет Чонгук. — Когда ты проснешься, мир станет чище. Чонгук выпрямляется и поворачивается к Тэхену и его спецназу. Его аура альфы подавляет всё живое в радиусе блока. Тэхен стоит, опустив автомат, его лицо серое от осознания поражения. — Убирайтесь, — ледяным тоном цедит Чонгук. — Он выбрал. Он останется здесь, под моей защитой. Если ты хочешь помочь ему — не стой у меня на пути. Я иду заканчивать то, что они начали. Тэхен, подавленный правдой о лесе и Директоре, понимает, что сейчас не время для их вражды. Он бросает последний взгляд на спящего Чимина и кивает. Чонгук выходит из тюрьмы, и за ним следует армия преданных ему людей. Он задействует все свои связи, чтобы превратить эту ночь в кровавую жатву. Его план мести масштабен и театрален. Люди Чонгука и Тэхена (которые теперь вынуждены работать сообща ради Чимина) начинают «сбор»: • Тот самый Инвестор похищен прямо из своей постели. • Хореограф Лим найден в клубе и затащен в черный фургон. • Охранник-предатель, не успевший добежать до границы, пойман и связан. • И, наконец, Директор. Его забирают прямо из палаты, отключая от мониторов, которые едва начали фиксировать его возвращение к жизни. Чонгук привозит их всех в тот самый загородный дом Директора, про который рассказывал Чимин. Это место, где Чимина унижали на столе и в лесу, теперь станет их общей могилой. Все они — хореографы, инвесторы, продюсеры — сидят в кругу в гостиной, привязанные к стульям. В центре — массивный дубовый стол, на котором всё еще лежат бумаги. Директор сидит во главе, бледный и слабый после комы, но в его глазах всё тот же липкий страх. Чонгук заходит в комнату, медленно снимая кожаные перчатки. Он выливает на стол бутылку того самого дорогого виски, который любил старик. — Вы все любили «иметь» то, что вам не принадлежало, — голос Чонгука звучит как приговор. — Вы думали, что его крики в лесу или на этом столе никто не услышит? Теперь кричать будете вы. И я обещаю: я буду слушать вас так же внимательно, как вы слушали его. Комната в загородном доме превратилась в филиал ада на земле. Запах дорогого алкоголя и старого дерева теперь перекрыт острым, металлическим запахом страха и пота. Чонгук стоит в центре, его лицо — холодная маска, за которой скрывается первобытная ярость. Перед ним на коленях — элита шоу-бизнеса, те, кто считал себя богами, способными купить чужую жизнь. Напротив каждого «гостя» стоит штатив с камерой. Чонгук медленно проходит вдоль строя, поигрывая охотничьим ножом. — Говорите, — приказывает он ледяным тоном. — Имена, даты, обстоятельства. И не вздумайте утаить ни одной детали. Если я почувствую ложь, я отрежу вам язык и заставлю его проглотить. И они начинают говорить. Один за другим, дрожа от ужаса, они выдают свои самые грязные тайны. Но самое страшное начинается тогда, когда они, надеясь на пощаду через честность, начинают описывать то, что Чонгук ненавидит больше всего — их похоть. Инвестор, задыхаясь от слез, шепчет в объектив: — Он был таким... покорным в тот вечер в офисе. Его кожа пахла персиками даже через страх. Я заставил его встать на колени перед панорамным окном, чтобы весь город видел его позор, хотя никто не знал... Он плакал, когда я брал его сзади, впиваясь в его бедра... Это было лучшее, что я покупал за деньги. Хореограф Лим, со сломанной челюстью, хрипит: — У него невероятная растяжка... В танцевальном зале, у станка, я вывернул его ноги так, чтобы он не мог сопротивляться. Он стонал моё имя, потому что я обещал ему сольное выступление... Его голос был таким сладким, когда он умолял меня закончить... Последнее слово Директора Директор, привязанный к своему любимому креслу, смотрит на Чонгука с безумной усмешкой. Он знает, что не выйдет отсюда живым, и решает нанести последний удар. — Ты хочешь знать, каков он на вкус, Чонгук? — старик кашляет кровью. — В том лесу, на хвое... он был самым сладким. Я сорвал с него одежду, и он выглядел как раненое животное. Я трахал его в позе, которую он ненавидел больше всего — заставил его смотреть мне в глаза, пока входил в него. Я хотел видеть, как ломается его дух. И он сломался. Он был моим больше, чем он когда-либо будет твоим. Чонгук слушает это, и его рука со списком сжимается так, что белеют костяшки. Каждое их слово о «сладости» Чимина — это раскаленное железо в его сердце. — Вы закончили? — тихо спрашивает Чонгук. Он дожидается, пока все камеры сохранят записи в облачное хранилище, откуда они через час автоматически отправятся во все крупные СМИ и полицию. А затем он выключает свет. — Вы совершили ошибку, — шепчет Чонгук в темноте, где слышен только испуганный скулеж. — Вы думали, что это допрос. Но это был ваш смертный приговор. Вы наслаждались его телом? Теперь я буду наслаждаться вашими криками. Когда на рассвете Чонгук выходит из дома, за его спиной начинает разгораться пламя. Он сжег всё — дом, стол, записи контрактов и тех, кто их подписывал. На его лице нет удовлетворения, только тяжелая, свинцовая усталость. Он возвращается в «Черный Пик» в окровавленной рубашке, выбрасывая её по дороге. Он входит в свою камеру, где всё еще спит Чимин — бледный, но наконец-то дышащий спокойно. Течка почти закончилась, оставив лишь легкую дымку аромата. Чонгук садится на край кровати и осторожно берет Чимина за руку. — Больше никто не скажет, какой ты сладкий, — шепчет он, закрывая глаза. — Потому что те, кто знал это, теперь кормят червей. Теперь ты просто мой. Просто Чимин. *** Пятый день течки — последний аккорд этого безумия. Воздух в камере больше не искрит яростью, он пропитан густым, тяжелым спокойствием свершившейся мести. Чимин лежит под Чонгуком, его тело — как натянутая струна, которая наконец готова расслабиться. Чонгук двигается в нем медленно, почти ритуально. В этом акте больше нет той разрушительной грубости, которая была в начале. Это прощание с демонами. Когда Чонгук доходит до пика, он крепко прижимает Чимина к себе, вжимаясь лбом в его мокрую от пота шею, прямо в «бесконечную метку». Он кончает внутрь, заполняя Чимина до краев, и в этот момент абсолютной тишины он шепчет ему на ухо, и его голос вибрирует от мрачного торжества: — Всё кончено, Чимин-и... Их больше нет. Директор, инвестор, хореограф... лес, загородный дом, стол — я сжег всё. Я вырвал их признания и скормил их миру. Ты чист. Твоё имя больше не принадлежит им. Чимин вздрагивает, по его лицу текут последние слезы этой течки. Он чувствует, как с этим семенем в него вливается новая жизнь — жизнь, в которой больше нет страха оглянуться назад. На следующее утро мир содрогнулся. Видеозаписи, отправленные Чонгуком, взорвали интернет. Вся страна увидела истинные лица «идолов» индустрии. Гниль шоу-бизнеса была выставлена на свет, и голос Чимина, который годами пытались заглушить, наконец был услышан через признания его мучителей. Вердикт: «Действия Пак Чимина в лесу признаны необходимой самообороной в условиях затяжного насилия». Решение: Все обвинения сняты. Немедленное освобождение. Чимин стоит у выхода из тюрьмы. На нем простая одежда, его кожа бледная, но глаза впервые за долгое время светятся ясным светом. Сзади него — тяжелые тени «Черного Пика», где остается Чонгук. Перед ним стоят две машины. В одной — Тэхен, его законный муж, который привез документы о свободе и готов предложить ему тихую жизнь вдали от всех, пытаясь склеить разбитое. Вторая машина пуста, но Чимин знает, что люди Чонгука ждут его знака. Чимин оборачивается на стены тюрьмы. Он чувствует, как пульсирует метка на шее. Чонгук не вышел провожать его — он Король этой тюрьмы, и он знает, что настоящая привязанность не нуждается в кандалах. Чимин делает вдох, чувствуя холодный утренний воздух. Он подходит к Тэхену, долго смотрит ему в глаза и мягко касается его руки. — Спасибо, что пытался спасти меня, Тэ... Но тот Чимин, которого ты любил, действительно умер в том лесу. А этот... — он касается метки на шее, — этот принадлежит тому, кто не побоялся испачкать руки в моей крови, чтобы смыть с меня чужую грязь. Чимин разворачивается и идет прочь от обеих машин. Он выбирает свободу, но его путь теперь навсегда связан невидимой нитью с тем, кто ждет его за решеткой или встретит его в тени, когда придет время. *** Прошло пять месяцев с тех пор, как ворота «Черного Пика» закрылись за спиной Чимина. Для Чонгука эти месяцы превратились в бесконечную серую пытку. Без запаха персиков и горького меда, без этих тихих стонов и обжигающего взгляда, он чувствовал себя не королем тюрьмы, а запертым в клетке зверем, у которого вырвали сердце. Чонгук стал еще мрачнее и жестче. Он не искал Чимина — он пообещал дать ему свободу, и это была его самая большая жертва. Он жил воспоминаниями: как Чимин насаживался на него в бреду течки, как он обнимал его со спины, прося защиты, и как его кожа ощущалась под пальцами в ту последнюю ночь. Вся тюрьма знала: к Чонгуку лучше не подходить. Он был сломлен, но его надлом был острым, как бритва. Сохи, которая всегда метила на место «королевы» рядом с Чонгуком, видела его слабость. Она наивно полагала, что пять месяцев одиночества сделали его уязвимым, и решила, что пришло время стереть память о «той жалкой омеге». Она пробралась в его блок поздно вечером, одетая в шелк, который едва скрывал тело, и источая приторный, искусственный аромат, который должен был разжечь в нем страсть. — Чонгук-и... — прошептала она, подходя к нему со спины и пытаясь положить руки на его плечи. — Сколько ты еще будешь сохнуть по тому, кто бросил тебя? Посмотри на меня... Я здесь. Я живая. Я могу дать тебе всё, что ты хочешь. Чонгук даже не обернулся. Его плечи напряглись, а аура в комнате мгновенно стала ледяной. Он перехватил ее руки раньше, чем она успела коснуться его кожи. Хватка была такой сильной, что Сохи вскрикнула. — Убирайся, Сохи, — голос Чонгука звучал из самых глубин ада. — Твой запах вызывает у меня только тошноту. Ты пахнешь дешевой фальшью, а я привык вдыхать совершенство. Он резко развернулся, отбросив её руки. Его глаза, когда-то смотревшие на Чимина с одержимой любовью, теперь смотрели на неё с безграничным презрением. — Если ты еще раз посмеешь войти сюда без приглашения... если ты еще раз произнесешь его имя своим грязным ртом... я уничтожу тебя. И это не будет быстро. Я сотру твое имя, твою жизнь и твою семью в порошок так же методично, как я сжег тех подонков в загородном доме. Сохи, побледнев от ужаса, выбежала из блока, понимая, что в сердце Чонгука нет места для живых — оно полностью занято призраком Чимина. Чонгук подошел к окну и посмотрел на луну. Он не знал, где Чимин. Он не знал, счастлив ли он. Но его метка на шее омеги всё еще пульсировала где-то там, в большом мире. Он чувствовал его. — Пять месяцев... — прошептал он, касаясь татуировки на своей руке. — Ты обещал, что я — твоя реальность, Чимин-и. Надеюсь, ты не забываешь об этом. Гул в коридорах «Черного Пика» затих, когда Сохи в слезах выбежала вон, а на смену её дешевому парфюму пришел он — аромат, который Чонгук узнал бы из тысячи. Тонкий, нежный, пропитанный солнцем запах спелого персика. Чонгук уже набрал в грудь воздуха, чтобы сорваться на крик и вышвырнуть любого, кто посмел войти, но его сердце пропустило удар. Он резко обернулся, и мир вокруг него просто перестал существовать. В дверном проеме стоял Чимин. Он выглядел иначе: в его глазах больше не было того смертельного ужаса, только бесконечная нежность и тоска. На нем было мягкое свободное пальто, но даже оно не могло скрыть то, что заставило волка внутри Чонгука завыть от собственнического восторга. Чимин был на пятом месяце беременности. Его живот округлился, и от него исходил новый, едва уловимый молочный аромат — запах их общего будущего. — Чимин... — выдохнул Чонгук, не веря, что это не очередной галлюциногенный сон от одиночества. Чимин не стал ждать. Он сорвался с места и буквально влетел в объятия Чонгука, обхватывая его шею руками. Чонгук инстинктивно подхватил его, прижимая к себе так бережно, словно Чимин был сделан из тончайшего фарфора, и в то же время так крепко, чтобы больше никогда не отпускать. Чимин первый притянулся к его губам, накрывая их страстным, отчаянным поцелуем. В этом поцелуе было всё: пять месяцев боли, тысячи несказанных слов и признание в том, что никакая свобода не имеет смысла без этого альфы. — Я так скучал... — прошептал Чимин прямо в губы Чонгука, отрываясь лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Я пытался жить без тебя, но я не могу дышать, когда ты здесь, а я там. Чонгук медленно опустил дрожащую ладонь на живот Чимина. Как только его пальцы коснулись плотной ткани, он почувствовал легкий, едва заметный толчок изнутри. Его зрачки расширились. Это был его ребенок. Продолжение их безумной связи, зародившейся в боли, но расцветшей в любви. — Ты носишь моего наследника, — прорычал Чонгук, и в его голосе смешались слезы и первобытная гордость. — Ты вернулся в это проклятое место ради меня... с ним? Чимин прижался своим лбом к его лбу, тяжело дыша. — Я вернулся домой, Чонгук. Тюрьма это или дворец — мне плевать, если ты рядом. Я не хочу, чтобы он рос, не зная запаха своего отца. Чонгук снова впился в его губы, теперь уже собственнически и властно. Он понял: больше никаких жертв. Он выйдет отсюда любой ценой, или превратит эту тюрьму в неприступную крепость для своей семьи. — Теперь я тебя точно не выпущу, — прошептал Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина, где всё еще ярко алела его метка. — Ты и этот ребенок — всё, что у меня есть. Я сожгу весь мир еще раз, если кто-то попробует вас забрать. Атмосфера в камере мгновенно накаляется, превращаясь из нежной встречи в стихийное бедствие. Чимин, обычно мягкий и податливый, сейчас ведом накопленным за пять месяцев голодом. Он толкает Чонгука на кровать с силой, которой от него никто не ожидал, и лихорадочно избавляется от одежды, не желая терять ни секунды. Когда Чимин, обнаженный и прекрасный в своем новом, округлом теле, заносит колено, чтобы насадиться на Чонгука без всякой подготовки, Чонгук резко перехватывает его за бедра. Его пальцы глубоко впиваются в кожу, останавливая это опасное движение. — Чимин, стой! — голос Чонгука срывается на хриплый рык, полный тревоги. — Ты с ума сошел? Тебе же будет больно... Ты на сухую, и ребенок... я могу навредить вам! Глаза Чонгука мечутся по лицу Чимина, в них плещется первобытный страх за свою семью. Он готов терпеть любую пытку, но мысль о том, что он причинит боль Чимину или их нерожденному сыну, приводит его в ужас. Чимин лишь качает головой, и на его губах играет та самая манящая, чуть безумная улыбка, которую Чонгук видел в дни их первой течки. Он наклоняется ниже, обжигая дыханием губы альфы, и его пальцы нежно переплетаются с пальцами Чонгука на своих бедрах. — Тш-ш... — шепчет Чимин, целуя его в уголок рта. — Ты не понимаешь, как я скучал. Пять месяцев я чувствовал себя пустым. Эта боль — просто пустяк по сравнению с тем, как сильно я хочу снова почувствовать тебя внутри. Наш малыш крепкий... он знает своего отца. Не останавливай меня. Чимин делает резкий вдох и медленно опускается вниз, принимая Чонгука в себя. Он жмурится, на лице проступает гримаса боли, смешанной с запредельным удовольствием. Тело протестует против резкости, но метка на шее горит огнем, подтверждая: он там, где должен быть. Чонгук издает мучительный стон, понимая, что больше не может сопротивляться. Он подхватывает Чимина под ягодицы, стараясь максимально облегчить его вес и контролировать глубину каждого толчка. Его движения теперь — это сочетание предельной осторожности и дикой страсти. — Ты невыносим... — выдыхает Чонгук, впиваясь в губы Чимина страстным поцелуем. — Мой маленький, сумасшедший омега. В этом акте любви всё по-другому. Чонгук постоянно держит руку на животе Чимина, чувствуя кожей биение второго сердца. Он заставляет Чимина двигаться медленно, смакуя каждую секунду их воссоединения. Это больше не «Черный Пик» и не тюрьма. В эти минуты в камере существует только их семья — альфа, омега и жизнь, которая зародилась в огне их общего ада. После бури наступило звенящее, почти священное затишье. В тусклом свете камеры Чонгук прижимал Чимина к себе, словно величайшее сокровище мира. Его большая ладонь нежно накрывала округлый живот, а пальцы улавливали едва заметные толчки — жизнь, которая стала их общим искуплением. Чонгук склонился и запечатлел долгий, трепетный поцелуй на животе Чимина, а затем поднялся к его губам. — Хватит с нас этой грязи, — прошептал он, и в его голосе звенела сталь. — Завтра я приведу в действие все свои рычаги. Я выйду отсюда, Чимин. Мы сотрем наши имена, подделаем документы и исчезнем. В другой стране, на другом конце света, ты будешь просто моим мужем, а он — нашим сыном. Мы начнем всё с чистого листа, где нет ни «Черного Пика», ни шоу-бизнеса. Чимин улыбался, засыпая на плече своего альфы. Он верил ему. Он знал, что Чонгук — единственный, кто может выстроить стену между ними и остальным миром. Но за тяжелой металлической дверью, затаив дыхание, стояла Сохи. Её лицо было искажено гримасой чистой, ядовитой ненависти. Услышав о ребенке, она поняла: теперь Чонгук никогда не посмотрит в её сторону. Его связь с Чимином стала неразрывной. «Если он не мой, то он не достанется никому», — пронеслось в её голове. Она знала одного человека — Главного менеджера Кана. Этот человек был тенью в индустрии, еще более опасным и извращенным, чем покойный Директор. Кан годами был одержим запахом Чимина, он коллекционировал его фотографии и личные вещи. Новость о том, что «редчайший омега» беременен от тюремного короля, не оттолкнула бы его — она бы сделала добычу еще более желанной в его глазах. Сохи дрожащими руками набрала номер. — Господин Кан... Я знаю, где он. И я знаю его секрет. Он здесь, в «Черном Пике». Он носит ребенка Чонгука... Если вы поторопитесь, вы сможете забрать его до того, как они сбегут. На том конце провода раздался тяжелый, предвкушающий смех. Кан не заботился о морали или о ребенке. Для него Чимин был экзотическим экспонатом, который он хотел запереть в своей золотой клетке навсегда. Пока Чонгук и Чимин забылись в коротком, спокойном сне, к воротам тюрьмы уже выехали черные внедорожники. Менеджер Кан использовал все свои политические связи, чтобы оформить «срочный ордер на перевод заключенного в связи с новыми обстоятельствами». Он планировал забрать Чимина прямо из рук спящего Чонгука, используя закон как щит, а наемников — как карающий меч. Громкий скрежет засова и топот тяжелых ботинок вырвали Чонгука из самого спокойного сна за последние полгода. Он вскочил на ноги за долю секунды, закрывая собой Чимина, но увидел не обычных охранников, а спецназ с официальными предписаниями и Главного менеджера Кана, стоявшего в дверях с мерзкой, торжествующей ухмылкой. — Отойди от него, Чонгук, — холодно произнес Кан, вдыхая воздух камеры, пропитанный запахом Чимина. — По новым документам, Чимин является свидетелем по особо важному делу. Его переводят в закрытый объект. Сейчас же. Спецназовцы, используя электрошокеры и щиты, начали оттеснять Чонгука. Чимина, полусонного и дрожащего, грубо схватили под руки. — Чонгук! — закричал Чимин, когда его потащили к выходу. — Нет! Пожалуйста! Ребенок... Чонгук, не отдавай меня им! Вид плачущего Чимина, которого силой уводят люди, смотрящие на него как на кусок мяса, сорвал последнюю чеку в голове Чонгука. Его рык заглушил сирену. Он бросился вперед, голыми руками вскрывая строй спецназа. Коридоры «Черного Пика» превратились в скотобойню. Чонгук не чувствовал боли от ударов дубинок. Он вырывал оружие, ломал кости и пробивал себе путь к выходу, оставляя за собой след из тел. Его ярость была первобытной: шоу-бизнес снова протянул свои грязные лапы к его омеге. Они не насытились его болью, им было мало Директора и инвесторов — этот мир хотел сожрать Чимина целиком, даже беременного. — Я УБЬЮ ВАС ВСЕХ! — ревел Чонгук, видя сквозь решетки, как Чимина заталкивают в черный бронированный фургон. — Я ДОСТАНУ ВАС ИЗ-ПОД ЗЕМЛИ! Фургон взревел мотором и исчез за воротами. Чонгук стоял посреди коридора, тяжело дыша, его руки были по локоть в крови. Охрана тюрьмы окружила его, направив десятки стволов, но никто не решался выстрелить — они видели перед собой не заключенного, а дьявола. Чонгук медленно повернул голову. Его взгляд упал на группу надзирателей, среди которых пряталась Сохи, пытавшаяся незаметно уйти. Но её запах — запах страха и той самой дешевой фальши — выдал её. Чонгук сделал шаг в её сторону. — Ты... — его голос был тихим, но от него кровь стыла в жилах. — Ты думала, что если его заберут, я посмотрю на тебя? Он мгновенно преодолел расстояние, хватая Сохи за горло и приподнимая над полом. — Кто дал Кану право войти сюда? Кто слил информацию о ребенке? Говори, или я буду снимать с тебя кожу сантиметр за сантиметром прямо здесь, на глазах у твоих коллег. Сохи, задыхаясь и хрипя, выдала всё: как она завидовала, как связалась с Каном и сколько денег получила за «голову» Чимина. Чонгук разжал пальцы, и она мешком рухнула на пол. Он не стал её убивать сразу — это было бы слишком милосердно. Он повернулся к начальнику тюрьмы, который стоял в стороне, бледный как полотно. — Открой ворота, — приказал Чонгук. — Если ты не хочешь, чтобы завтра эта тюрьма превратилась в пепел вместе с тобой. Я иду за своим омегой. И в этот раз я не буду брать пленных. Чонгук понимал: Кан — это только верхушка айсберга. Шоу-бизнес — это гидра, которой нужно отрубить все головы разом. Он достал припрятанный телефон и набрал единственный номер. — Тэхен. Они забрали его. Собирай всех своих псов. Мы сожжем этот город до основания, но вытащим Чимина. Ярость Чонгука не знала границ. Он оставил Сохи на растерзание законам тюрьмы, которые сам и установил. Чонгук обернулся к толпе альф, которые жадно наблюдали за происходящим. В их глазах горел первобытный огонь. — Она предала вашу «королеву». Она предала мой род, — голос Чонгука гремел в каменных коридорах. — Делайте с ней, что хотите. Если к утру она забеременеет — это будет ваше решение и её крест. Она хотела власти через омежьи игры? Пусть теперь познает изнанку этой власти. Сохи упала на колени, цепляясь за штанину Чонгука, её лицо было мокрым от слез и туши. — Пожалуйста! Чонгук, не надо! Я люблю тебя! — кричала она, но альфы уже обступали её плотным кольцом. Чонгук даже не оглянулся. Он вышел за ворота тюрьмы, оставив позади её душераздирающие крики, которые вскоре захлебнулись в рычании сотен мужчин. Они встретились на заброшенном заводе на окраине Сеула. Тэхен стоял у своего черного внедорожника, окруженный наемниками, его лицо было мертвенно-бледным. Когда Чонгук подошел, Тэхен просто кивнул. В этот момент не было мужа и любовника, были два раненых зверя, у которых отняли самое дорогое. — Кан перешел черту, — процедил Тэхен, заряжая пистолет. — Он подключил правительственные каналы. Он хочет сделать из Чимина и ребенка шоу для избранных. — У нас есть три часа, пока он не запустил трансляцию, — ответил Чонгук, его глаза горели холодным огнем. — Мы не будем их арестовывать. Мы вырежем всю верхушку этой индустрии. Сегодня шоу-бизнес Кореи захлебнется в собственной крови. Тем временем в роскошном особняке, скрытом в лесах, Чимина затолкнули в комнату, от вида которой кровь стыла в жилах. Мягкие белые стены, отсутствие углов и десятки профессиональных камер, направленных на кровать. Кан зашел внутрь, медленно снимая пиджак. Он выглядел прилично, но его запах — запах гнилой власти и болезненной одержимости — выдавал в нем чудовище. — Знаешь, почему я лучше Директора? — Кан подошел к Чимину и грубо схватил его за подбородок. — Он хотел тебя сломать. А я хочу тебя выставить на показ. Твоя беременность... это же гениально. Мои клиенты заплатят миллиарды, чтобы увидеть, как «идол нации» вынашивает ребенка преступника в прямом эфире. Ты будешь моей самой дорогой игрушкой. Чимин смотрел на него, и его тошнило. Он понял, что Кан намного хуже всех, кто был до него. У тех была страсть или жадность, у этого была полная пустота на месте души. Чимин прижал руки к животу, чувствуя, как малыш внутри замер от страха. — Мой альфа придет за тобой, — прошептал Чимин, глядя Кану прямо в глаза. — И он не просто убьет тебя. Он сделает так, что ты будешь умолять о смерти, как о высшем благе. В этот момент по всему Сеулу начались странные «инциденты». Офисы крупных агентств взрывались, элитные клубы брались штурмом людьми в масках. Чонгук и Тэхен шли по списку, который составил Чимин в тюрьме, убирая каждого, кто хоть раз касался или желал омегу. Они двигались к особняку Кана, оставляя за собой горы трупов тех, кто строил свою империю на боли Чимина. Двери мягкой комнаты разлетаются в щепки от мощного удара. Чонгук влетает внутрь, тяжело дыша, его одежда пропитана кровью охраны, а в глазах полыхает чистое, неразбавленное безумие. Он видит картину, которая заставляет его сердце на мгновение остановиться, а затем забиться с удвоенной яростью: Кан стоит вплотную к Чимину, его мерзкие пальцы уже скользят по шее омеги, направляясь к животу, а объективы камер жадно фиксируют каждое движение. — Убери. От него. Свои. Руки. — голос Чонгука звучит тише шепота, но этот звук страшнее любого крика. Он мгновенно оказывается рядом. Одним резким движением Чонгук перехватывает запястье Кана и ломает его с сухим хрустом. Пока менеджер вскрикивает, Чонгук подхватывает дрожащего Чимина, накидывает на его обнаженные плечи свою куртку и властно прижимает к себе, закрывая от камер. — Ты в порядке? Ребенок? — Чимин только судорожно кивает, вцепившись в рубашку Чонгука. Его запах — смесь страха и облегчения — заставляет альфу рычать. Кан, прижимая сломанную руку к груди, вдруг начинает смеяться. Это сухой, лающий смех человека, который окончательно потерял связь с реальностью. Он смотрит на красные огоньки камер, которые всё еще транслируют этот кошмар. — Ты думаешь, ты особенный, Чонгук? — шипит Кан, облизывая окровавленные губы. — Я годами наблюдал за ним. Я видел через скрытые камеры, как Директор брал его на столе. Я видел, как инвесторы ломали его в гримерках. Я видел даже вас в «Черном Пике»... Я видел каждый стон, каждую каплю его пота. Кан делает шаг вперед, его глаза горят болезненным восторгом. — Я был одержим им дольше вас всех вместе взятых! Я хотел почувствовать этот вкус, из-за которого люди теряют рассудок. Я хотел знать, почему старик в 60 лет сошел с ума от него. Я следил за каждой его секундой... Я просто хотел свою очередь! Чонгук слушает это, и его охватывает ледяное спокойствие. Это вершина айсберга. Этот человек — квинтэссенция всей гнили, которая пожирала Чимина годами. — Значит, ты всё видел? — Чонгук медленно достает пистолет, но не направляет его на Кана. Он смотрит прямо в одну из камер. — Весь мир сейчас смотрит, Кан? Отлично. Пусть они увидят финал твоего «шоу». Чонгук поворачивается к Чимину и мягко закрывает ему глаза ладонью. — Не смотри, малыш. Это не для твоих глаз. Чонгук делает шаг к Кану. Он не стреляет. Он хватает его за горло и вбивает в мягкую стену так, что та лопается. — Ты хотел попробовать его вкус? — рычит Чонгук, вонзая нож в плечо менеджера. — Ты хотел быть зрителем? Теперь ты будешь главным актером в своей собственной казни. Чонгук начинает методично уничтожать Кана на глазах у его «элитных подписчиков». Он не дает ему умереть быстро. Он вырезает на его груди те же слова, что Кан говорил Чимину. В это время в здание врывается Тэхен. Он видит Чонгука, превратившегося в демона мести, и Чимина, спрятанного в углу. Тэхен подходит к камерам и одну за другой разбивает их рукояткой пистолета, пока не остается последняя. Тэхен смотрит прямо в объектив, и его голос разносится по всем мониторам страны: — Это конец. Шоу-бизнеса, который вы знали, больше нет. Каждый, кто смотрел эти записи, каждый, кто платил за боль этого омеги — мы придем за вами. Это не предупреждение. Это обещание. Чонгук поднимает Чимина на руки. Кан остается на полу — сломленный, изуродованный, живой ровно настолько, чтобы чувствовать каждый сантиметр своего ада. — Мы уезжаем, — говорит Чонгук Тэхену. — Прямо сейчас. Тэхен кивает, отдавая приказ своим людям сжечь этот особняк до основания. Черный внедорожник несется по ночной трассе, удаляясь от полыхающего особняка Кана. В салоне пахнет порохом, кровью и тяжелым отчаянием. Чонгук прижимает Чимина к себе, пытаясь согреть его своим теплом, но Чимин бьется в его руках, охваченный истерикой. Чимин судорожно хватает Чонгука за воротник, его ногти впиваются в кожу альфы. Его глаза расширены, в них отражаются огни уличных фонарей, сменяющиеся непроглядной тьмой. — Чонгук... я проклят... — шепчет Чимин, и его голос срывается на хрип. — Этот запах... этот проклятый запах персиков. Он притягивает только смерть. Он заставляет монстров сходить с ума. Я не хочу его... я хочу содрать с себя эту кожу... Я не смогу защитить нашего ребенка, пока я так пахну... Чимин начинает задыхаться, его грудь вздымается в рваном ритме. Он смотрит на Чонгука так, будто прощается. — Я просто... ошибка... — его голос затихает, веки тяжелеют, и он внезапно обмякает в руках Чонгука, теряя сознание. Чонгук на секунду замирает, чувствуя, как мир вокруг него рушится. Чимин в его руках — бледный, холодный, словно фарфоровая кукла, у которой кончился завод. — Чимин! — орет Чонгук, его голос срывается на рык. — Чимин, открой глаза! Дыши, черт тебя дери, дыши ради меня! Он прикладывает ухо к его груди и на несколько секунд перестает дышать сам. Удары сердца Чимина — слабые, редкие, едва уловимые. Чонгук переводит взгляд на живот омеги и видит, как под тонкой тканью рубашки всё замерло. — ТЭХЕН! — ревет Чонгук, ударяя по спинке переднего сиденья. — Гони в частную клинику! Плевать на полицию, плевать на всё! Если они умрут, я выжгу этот город до последнего камня! Тэхен, вцепившись в руль до белизны костяшек, выжимает из машины максимум. Он видит в зеркало заднего вида, как Чонгук, этот непобедимый «король тюрьмы», сейчас плачет, прижимая Чимина к себе и умоляя его вернуться. — Ты не проклят, Чимин-и... — шепчет Чонгук, закрывая лицо Чимина своими ладонями. — Твой запах — это жизнь. Это мой дом. Слышишь? Ты мой дом... Пожалуйста, не оставляй меня в этой темноте одного. Когда они влетают в приемный покой подпольной клиники, Чонгук не позволяет никому забрать Чимина. Он сам несет его на руках по коридорам, расталкивая медперсонал. Врачи в ужасе смотрят на двух окровавленных альф, но страх перед Чонгуком заставляет их работать мгновенно. Чимина подключают к аппаратам. На мониторе появляется кривая пульса — слабая, но живая. Врач выходит к ним через час, вытирая пот со лба. — Критический стресс. Организм просто отключился, чтобы спасти плод. Пять месяцев — это опасный срок для таких потрясений. Мы ввели седативные и стабилизировали его. Но... — врач замялся, глядя на Чонгука. — Ему нужен покой. Абсолютный. И его альфа рядом 24/7. Его запах должен перекрыть всё остальное, чтобы он снова почувствовал себя в безопасности. Белая стерильная палата была наполнена тихим писком приборов и мягким светом луны, пробивающимся сквозь жалюзи. Чимин открыл глаза медленно, чувствуя тяжесть во всём теле, но первым, что он ощутил, был знакомый, родной запах мускуса, сандала и кожи. Чонгук сидел рядом, сгорбившись на неудобном стуле. Его руки, еще недавно крушившие черепа и сжимавшие оружие, теперь бережно покоились на краю кровати. Он не спал. Его взгляд, прикованный к лицу Чимина, был полон такой невыносимой нежности и боли, что казалось, он сам едва дышит. Чимин слабо пошевелил пальцами, и Чонгук мгновенно встрепенулся. Он подался вперед, накрывая ладонь Чимина своей. — Ты проснулся... — голос Чонгука был сорван и больше походил на шелест листвы. — Хвала богам. Чимин обвел комнату мутным взглядом и сразу же, повинуясь инстинкту, положил вторую руку на свой живот. Страх на мгновение мелькнул в его глазах. — Тише, тише, малыш, — Чонгук быстро прижался лбом к руке Чимина, закрывая глаза. — С ним всё хорошо. Врачи сказали, он крепкий. Весь в отца. Он просто испугался вместе с тобой, но сейчас спит. Чимин облегченно выдохнул, и слезы снова подступили к глазам. Он посмотрел на Чонгука — тот выглядел изможденным, с темными кругами под глазами, но в его облике больше не было той пугающей ярости «короля тюрьмы». — Чонгук... — прошептал Чимин. — Тот запах... в машине... я правда думал, что я проклят. Чонгук поднял голову и посмотрел ему прямо в душу. Он взял руку Чимина и прижал ее к своим губам, целуя каждую косточку. — Твой запах — это единственное, что держало меня в сознании все эти месяцы. Это не проклятие, Чимин-и. Это свет. И те монстры... их больше нет. Я вырвал их из этого мира с корнем. Теперь твой запах принадлежит только мне и нашему сыну. Больше никто и никогда не посмеет вдохнуть его без моего разрешения. В дверь тихо постучали. Это был Тэхен. Он не вошел внутрь, лишь замер в проеме, глядя на них. В его руках были новые паспорта и билеты. Он видел, как Чимин смотрит на Чонгука, и понял всё без слов. — Машина будет у черного входа через час, — негромко сказал Тэхен. — Документы готовы. Личности стерты. В базе данных Пак Чимин и Чон Чонгук больше не существуют. Чимин посмотрел на Тэхена с благодарностью. — Спасибо, Тэ... за всё. Тэхен лишь горько улыбнулся и кивнул Чонгуку. Это был момент передачи вахты. Он уходил в тень, оставляя Чимина тому, кто смог сжечь ради него мир. Чонгук помог Чимину сесть, поддерживая его за спину. Он аккуратно надел на него чистую одежду, пахнущую свежестью, а не тюрьмой или больницей. — Ты готов оставить это всё здесь? — спросил Чонгук, поправляя прядь волос на лбу омеги. — Грязь, славу, страх? Чимин прижался к его груди, слушая сильное, ровное сердцебиение своего альфы. — Я готов быть просто Чимином. Твоим Чимином. Чонгук поднял его на руки, как в ту ночь в особняке, но в этот раз он нес его не из ада, а в их собственную жизнь. Они вышли в ночную прохладу, где их ждал путь к океану, тишине и бесконечному покою. Спустя несколько недель после побега, когда они уже находились в безопасном месте на побережье, Чонгук дождался, пока Чимин уснет, и вышел на террасу. Он включил защищенный телефон, чтобы получить последний отчет от своих людей, оставшихся в «Черном Пике». Его интересовала только одна деталь — финал той, кто предала его семью. Голос на том конце провода был сухим и безэмоциональным. Чонгуку доложили всё до мельчайших подробностей. — Как ты и приказал, босс, — доложил его доверенный человек. — Сохи не покинула блок до утра. В ту ночь никто не спал. Альфы... они не знали жалости. Она кричала первые два часа, а потом просто охрипла. Чонгук слушал, глядя на темную гладь океана. В его сердце не было ни капли сочувствия. — Она забеременела? — коротко спросил Чонгук. — Врачи тюрьмы подтвердили это через пару недель. От кого именно — установить невозможно, там был весь блок. Но это не самое худшее для неё. Она сошла с ума. Теперь она сидит в одиночной камере психиатрического крыла, постоянно шепчет твоё имя и пытается «защитить» свой живот от воображаемых врагов. Она получила именно то, чего хотела — связь с тобой и ребенка, но в самом извращенном и кошмарном виде. Чонгук молча выслушал отчет. Сохи больше не была угрозой. Она стала живым памятником собственной алчности и предательства, запертым в стенах, которые когда-то считала своим трамплином к власти. — Оставьте её там, — приказал Чонгук. — Не убивайте. Пусть живет и помнит каждую секунду той ночи. Это её персональный ад. Он сбросил вызов и вытащил сим-карту, разламывая её пополам и выбрасывая в песок. Это была последняя нить, связывавшая его с «Черным Пиком». Он вернулся в спальню, где Чимин тихо спал, обнимая подушку. Чонгук разделся и осторожно лег рядом, притягивая омегу к себе. Чимин во сне инстинктивно прижался к его теплу, а малыш внутри него легонько толкнулся. Чонгук закрыл глаза. Зло было наказано, враги стерты в пыль, а предатели гнили в безумии. Теперь в его жизни не осталось места для мести — только для любви и защиты тех, кто стал его единственным смыслом жизни. *** Этот день стал для Чонгука самым тяжелым испытанием в жизни — куда более страшным, чем тюремные войны или схватка с менеджером Каном. Когда у Чимина начались первые схватки, Чонгук превратился в тень, которая не отходила от него ни на сантиметр. В частном родильном крыле элитной клиники, которую Чонгук фактически купил на это время, царило напряжение. Чонгук контролировал каждый шаг врачей: он лично проверял оборудование, стерильность инструментов и даже состав препаратов. Его взгляд был настолько тяжелым, что медсестры боялись дышать в его присутствии. — Ему больно, — рычал Чонгук каждый раз, когда Чимин сжимал его руку до хруста костей. — Сделайте что-нибудь! Почему он так мучается? Чимин, весь в поту, с бледным лицом, только качал головой, заставляя Чонгука сесть ближе. — Чонгук-и... всё хорошо... это просто... наш сын... — выдыхал он между приступами боли. Роды длились почти двенадцать часов. Чонгук не садился, не ел и не пил. Он держал Чимина за руки, позволяя омеге вымещать всю боль на своих ладонях. Он шептал ему на ухо слова любви, перекрывая звуки медицинских приборов своим низким, успокаивающим голосом. — Ты сильнее всех них, малыш. Ты прошел через ад, и это — наше последнее сражение. Я здесь. Я держу тебя. Я никуда не уйду. Когда раздался первый, пронзительный крик младенца, время для Чонгука остановилось. Он замер, глядя, как врачи принимают маленькое, красное существо — их продолжение. Врач, дрожащими руками, передал завернутого в мягкое одеяло ребенка Чимину. Чимин, совершенно обессиленный, но с сияющими глазами, прижал малыша к груди. Чонгук склонился над ними, и впервые за долгие годы по его щеке скатилась слеза. Он коснулся крошечного кулачка сына, который мгновенно ухватился за его палец — крепко, по-альфийски. — Он пахнет тобой, — прошептал Чонгук, целуя Чимина в мокрый лоб. — Персиком и свободой. Чимин посмотрел на Чонгука, и в этом взгляде была вся их история: боль «Черного Пика», ужас загородных домов и чистота их новой жизни. — Как мы его назовем? — тихо спросил Чимин. Чонгук посмотрел на сына, затем на своего омегу, которого он вырвал из лап смерти. — Ему не нужно громкое имя. Пусть он будет просто Чонсаном. Ребенком, который никогда не узнает, что такое страх. В ту ночь Чонгук так и не уснул. Он сидел в кресле у кровати Чимина, наблюдая за дыханием своих самых дорогих людей. Он знал: завтра они уедут еще дальше, туда, где их никто не найдет. Его контроль больше не был нужен для войны — теперь он был нужен только для того, чтобы оберегать их бесконечное счастье. *** Спустя целый год. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая океан в золотисто-розовые тона. Маленький Чонсан, уже уверенно стоящий на ножках, увлеченно ковырялся в песке, пытаясь поймать убегающую волну. Чимин сидел, облокотившись на плечо Чонгука, и в этой тишине, нарушаемой только смехом сына, он наконец решился произнести то, что хранил в себе всё это время. — Знаешь, Чонгук... — тихо начал Чимин, не отрывая взгляда от малыша. — Когда я впервые понял, что внутри меня зародилась жизнь, я чуть не сошел с ума от ужаса. Чонгук напрягся, его рука, обнимающая Чимина за талию, чуть дрогнула, но он не перебивал, давая омеге в выговориться. — У меня были все симптомы: тошнота, слабость, этот странный металлический привкус... Я смотрел на тест и видел в этом ребенке не надежду, а приговор. Я думал, что я настолько грязен из-за всего, что со мной сделали, что не имею права дарить жизнь. Я шел к врачу... я хотел сделать аборт. Я стоял под дверью клиники и дрожал, ненавидя себя. Чимин глубоко вздохнул, вспоминая те темные дни. — Если бы не Юнги-хён, меня бы здесь не было. Он нашел меня в тот день. Он просто молча увез меня оттуда, запер в своем доме и все пять месяцев был моей единственной связью с реальностью. Он готовил мне, он слушал мои истерики, он напоминал мне, что этот ребенок — это единственное чистое, что осталось от нас с тобой. Чонгук слушал, и в его сердце вспыхнула глубокая благодарность к Юнги. Он знал, что хён всегда был преданным, но не осознавал, что тот спас не одну жизнь, а сразу три. — Юнги говорил мне каждый день: «Чимин, этот ребенок — не твое проклятие, это твой щит». И в какой-то момент я просто почувствовал первый толчок. В ту секунду я понял, что больше не боюсь. Я собрал все свои силы, забрал у Юнги координаты и поехал к тебе в «Черный Пик». Я понял, что только ты сможешь защитить нас обоих. Чонгук резко повернулся и притянул Чимина к себе, заставляя его посмотреть в глаза. Взгляд альфы был полон слез, которые он не стеснялся показывать. — Спасибо, что не сделал этого, — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к его лбу. — Спасибо, что поверил в нас больше, чем я сам в тот момент. Ты самый храбрый человек, которого я знаю. Ты прошел через ад в одиночку, чтобы принести мне эту весть. Чонгук посмотрел на играющего Чонсана, который в этот момент нашел красивую ракушку и радостно закричал, показывая её родителям. — Посмотри на него, Чимин. В нем нет ни капли той грязи, о которой ты думал. В нем только твоя нежность и моя сила. Он — наше оправдание за всё пережитое. Чимин улыбнулся — впервые так искренне и открыто. Прошлое окончательно отпустило его. Юнги, Тэхен, тюрьма, менеджеры — всё это превратилось в далекий туман, который больше не мог коснуться их берега. — Я люблю тебя, Чонгук, — прошептал Чимин, закрывая глаза и вдыхая запах моря и кожи своего альфы. — А я люблю вас больше жизни, — ответил Чонгук, подхватывая подбежавшего к ним сына и усаживая его между ними. На этом берегу, под шум прибоя, история Пак Чимина и Чон Чонгука, начавшаяся в крови и боли, превратилась в легенду о бесконечной преданности. Они победили мир, который пытался их сломать, и выстроили свой собственный — там, где пахнет только персиками, морем и счастьем.