Язык тканей и чернил

Квартира в Холст-Тауне была больше чем убежищем. Это был форпост нормальности, отбитый у хаоса Вселенной, планомерно и дорогой ценой. Лианна обожала этот ритуал: сбросить форму Уборщика, надеть потертые кожаные штаны и куртку, загримировать «Абак» под простую заколку в пучке волос цвета пыльной меди (краска, временная, Ремлин настояла на «проблесках заката»), и загнать свой мотоцикл – угловатого, ревущего зверя, собранного из запчастей с пяти свалок – на пределе скорости по пыльным дорогам Восточного района к радужным воротам Холст-Тауна. Ветер выбивал из головы цифры, отчеты, призраков. Оставался только рёв двигателя и дорога. Дверь в квартиру никогда не была заперта. Её встречал взрыв. Не звуковой, а цветовой. – ЛИ-АН-НА-А-А! Из глубины комнаты, запачканная краской с головы до ног, вылетела Ремлин и повисла у неё на шее, едва не сбив с ног. Лианна, отшатнувшись, захохотала – громко, беззаботно, тем самым заразительным смехом, который в штабе слышали только в моменты её самых отвязных шуток. – Легче, торнадо! Ты пахнешь акрилом и анархией! Что на этот раз? – Смотри! – Ремлин, не отпуская, потащила её в гостиную. Стены говорили. На одной – эпическая фреска: аристократический чайник с бантиком, верхом на летающем тосте, сражался с тостером-тираном, из пасти которого извергался ливень горелых сухарей. На другой стене – сложный, гипнотизирующий геометрический узор, выведенный уверенной рукой Лианны неделю назад. Это была её медитация, игра с перспективой и числом Фибоначчи, превращённая в искусство. – Гениально! – рявкнула Лианна, освобождаясь от объятий и снимая куртку. – Но твой тиран явно проигрывает. У него нет стратегического запаса мармелада! – Мармелад – для слабаков! У него есть сила убеждения! – парировала Ремлин, хватая с пола палитру. – А теперь держись! Твой образ требует завершения! Лианна, скрестив ноги, плюхнулась на пол, застеленный газетами. Ремлин нависла над ней с кистью, на которой дрожала капля ядовито-розовой краски. – Рем, если ты изобразишь на мне ещё одного кота с крыльями, я заставлю тебя пересчитывать все пуговицы в архиве Семиу. – Тише! Я творю! Это будет… ПОРТРЕТ! Полчаса Лианна сидела, корча гримасы и комментируя процесс громко и саркастично, пока Ремлин, склонившись, с маниакальным блеском в глазах выводила что-то на её щеке. – Та-дам! – наконец воскликнула художница, отскакивая. – Шедевр! Лианна подползла к огромному зеркалу, прислонённому к стене. На её левой щеке красовалась морда Полночи, гигантского пса Айлин Стилз,старшей сестры Августа, выписанная с фотографической точностью. Но с деталями. Уши были украшены ажурными розовыми бантиками, а под гордой пастью вилась завитушка: «Целуй меня, я пушистый (и съем твою обувь)». Она замерла на секунду, а потом громовой, раскатистый смех потряс её тело. – БОЖЕ! Он идеален! Совершенство! Рем, ты гений! Теперь я официально самое страшное и самое милое существо в радиусе ста миль! – Это концепция! Контраст! Как ты сама! – ликовала Ремлин. – Ладно, моя очередь, – Лианна потерла руки с явно преувеличенным злодейским видом. – Зелёный и чёрный. Готовься, холст! Ремлин с визгом повалилась на пол, зажмурившись. Лианна работала быстро, с хирургической точностью и злобным хихиканьем. Через десять минут она отбросила кисть. – Оцени. Ремлин подскочила к зеркалу. На её лбу, изящным готическим шрифтом, красовалась надпись: «ВНИМАНИЕ! СОДЕРЖИМОЕ: 73% краски, 20% нерафинированного сахара, 7% чистой хаотической энергии. ВЗРЫВООПАСНО. Встряхнуть, освятить, бежать.» Хриплый, захлебывающийся смех Ремлин заполнил комнату, переходя в икоту. – Это… это лучше всего, что я видела! Это должно быть на моей визитке! – Живи с этим, – с гордостью сказала Лианна, разминая затекшую спину. – А теперь, художники, подкрепляемся! Старшая и мудрая взяла на себя кулинарный фронт! Она направилась на крохотную кухню и через час вынесла противень. На нём лежали объекты неопределённой формы, цвета запёкшейся крови и грязи, местами блестящие странным синеватым отливом. – Это… они живы? – с благоговейным ужасом спросила Ремлин. – Это «тактические энергосберегающие модули в форме пост-апокалиптического печенья»! – с пафосом объявила Лианна. – Рецепт сверхсекретный: мука, то, что похоже на масло, сахар-песок для тактильной текстуры, щепотка соли для электролитного баланса и… голубая пищевая краска для морального духа и маскировки под леденящую синеву Бездны! Они откусили одновременно. Наступила красноречивая пауза. Ремлин жевала с сосредоточенным видом дегустатора. – Оно… звенит на зубах. – Это сахар, – уверенно сказала Лианна, с трудом проглатывая комок. – Или краска закалилась. Знаешь, в моей прошлой жизни мне приходилось есть вещи и с более… интересной… текстурой. Это была чистая правда. Они доели «модули», запивая их сладким чаем, и смех снова покатился по комнате. Лианна, размахивая руками, изображала, как Энджин пытается объяснить Семиу, почему «Окта-Шредер» был единственным логичным решением для засора в дренажной системе. Ремлин, в свою очередь, с блеском пародировала мэра Холст-Тауна, читающего очередную жалобу на «вандализм» её авторства, при этом украдкой снимая копию для своей коллекции. – О! – вдруг оживилась Ремлин, понизив голос. – Кстати! Ко мне вчера подкатила та самая… с ножницами. Рыжая. – Риё? – мгновенно насторожилась Лианна, хотя лицо её сохраняло улыбку. – Да! Сказала, что моя новая работа на водонапорной башне – «дерзкая, но линейно несбалансированная». И предложила… «добавить драмы, сделав архитектурную подрезку» соседней стены! – Святые угольки! – фыркнула Лианна, закатывая глаза. – Ни в коем случае! Её понятие «драмы» заканчивается там, где начинаются отрубленные конечности. Держись от её ножниц подальше. Лучше пригласи её на чай. Бескровный. Вечер медленно спустился на город, окрасив небо в сиреневые и золотые тона. Краски на лицах начали трескаться и осыпаться. Усталость, тёплая и приятная, накрыла Ремлин как тёплое одеяло. Она уснула прямо на полу, в гнезде из подушек, укутанная в пёстрый плед, с розовой полоской краски на кончике носа. Смех стих. Громкая, яркая маска «старшей сестры» сползла с лица Лианны, оставив после себя только тихую усталость и… холодный, всепроникающий ужас. Она подошла к огромному окну, из которого открывался вид на ночной Холст-Таун – море огней, тёмные силуэты зданий, испещрённые криками, мечтами и яростью граффити. Этот город был крепостью, миром, жизнью Ремлин. Таким хрупким. Таким беззащитным. Её рука сама потянулась к складкам домашней толстовки. Пальцы нащупали холодный металл спрятанного веера. Он жёг кожу. Это был символ. Символ того мира, что остался за стенами этой тёплой, глупой, прекрасной квартиры. Мира, где счёт вели не в красках и печенье, а в жизнях, где её «Абак» был лишь тонким слоем лака на поверхности бездны. Я защищаю это, – думала она, сжимая веер так, что узор врезался в ладонь. Эту розовую полоску на носу. Этот идиотский смех. Этот запах краски и горелого сахара. Всё это. Но страх был глубже, сильнее, примитивнее любой логики. Страх, что тень её прошлого, длинная и безликая, уже тянется к этому дому. Что «Ворон» или кто-то похуже уже знает. Что её любовь, её самое большое сокровище, станет мишенью. Он выжигал её изнутри, этот страх, холоднее стали. В кармане завибрировал чокер. Личный канал. Она вздрогнула, вырванная из омута раздумий. На экране – буква «А.». Сообщение было коротким: «Только что видел на перекрёстке Олимпа и Шести Кисточек граффити. Двухголовая лошадь. Воронёная сталь и грусть в глазах до слёз. Выглядела чертовски одиноко. Нарисуй ей друга? Трёхголового щенка? Или одноногого танцующего чайника? Чтобы скрасить одиночество.» Она прочитала. И снова. Глупо. Абсурдно. Совершенно. Нелепо прекрасно. Она посмотрела на спящую Ремлин, на её мирно поднимающуюся и опускающуюся грудь. Потом на веер в своей руке. Потом снова на сообщение. Уголки её губ задрожали, вытягиваясь в нечто среднее между гримасой боли и улыбкой облегчения. Она медленно, будто против воли, убрала веер. Пальцы пробежали по клавишам. Её ответ прилетел через секунду: «Чайник. Без вариантов. У него уже есть боевой опыт против тирании. И он свистит, когда доволен. Завтра, после того как выбью у Энджина финансирование на бронежилеты с пайетками (Гита требует сиять).» Она отправила сообщение и прислонилась лбом к холодному стеклу. Где-то в городе одинокая двухголовая кляча из металлолома теперь ждала свистящего друга. Здесь, в комнате, храпела её вселенная с краской на носу. А в ящике стола лежал эскиз плаща с идеальными карманами для всех её секретов. Мир был по-прежнему ужасен. Но в нём, как выяснилось, находилось место для танцующих чайников. И для безумных портных, которые это замечали. «Август, – подумала она, глядя на тёмные крыши, – а ты случайно не видел сегодня возле штаба женщину в очках, которая всё видит? Ту, что может одним взглядом разобрать душу на атомы?» Но спрашивать об этом она не стала. Некоторые уравнения даже её «Абаку» были не по зубам. А некоторые риски… некоторые риски стоили того, чтобы за них держаться. Пока есть кому рисовать друзей для одиноких лошадей.