27-ая дивизия

По–старинному, по–суворовски;

Закричим «ура» и пойдем вперед!

На штыках пройдем силы вражие,

Перебьём мы их, переколем всех.

Я вновь на Бородинском поле. На станции с поезда сойду И пойду на север по дороге, Кило́метр, другой – не утомлюсь. Село Семёновское нынче, как и другие Деревни в округе, живёт тихо и мирно, Ручей пересох, овраг завалило, Заросло поле лесом – за версты две не видно. Но лишь на перекрёстке остановиться нужно, Закрыв глаза, воздух свежий полной грудью вдохнуть, Чтобы исчезли все мира звуки, И будто тот день, два столетья назад, вернуть. У места этого такая есть сила, Что это объяснить не смогу я. Имя ратного поле дважды носило, И чтоб трижды, дай Бог – никогда!

***

А здесь, у монастыря, в тени тополей, Безмолвно обращённый на запад, к врагу, Стоит гранитный памятник тем, кто смелей И отважней всех защищал русский редут. То памяти знак пехотной дивизии Двадцать седьмой, боевой. Рядом с ним – могила её командира, Её вёдшего твёрдой рукой. Имя его – Неверовский, Генерал, но для своих солдат Не только начальник строгий, Но и друг, а кому-то отец и брат. Искусный стрелок, превосходный наездник, Красавец, каких ещё поискать. В руке он держит шпагу крепко, Во взгляде смелом – благородная стать. Всегда впереди, всегда аллюром гордым Полки свои ведёт он в штыки. А на марше – позади вожаком зорким, Пополам с ними делит невзгоды войны. Таков он был, Неверовский Дмитрий – На украи́нском раздолье взращён, Где бескрайни поля, нивы пшеницы, Листвою у дома шумит старый клён.

***

Вот начало уж года тринадцатого, И приказ – из Вильно выступать, Чтобы врага-супостата проклятого, Бонапарта по Европе всей гнать. Недолгим был, к сожалению, отдых, Снова долг службы Отчизне зовёт. Простившись в Вильно с женой, Неверовский С двадцать седьмой через Неман идёт. Не замечая мороза январского, Шагают бойцы образцово в рядах. И не секрет теперь это для каждого, Что трижды дивизия сменила состав. Генерал едет молча вслед за колонной, Конь ретивый под ним недовольно фырчит. "Скольки́х не дошло до победы народной?" – Думает он и на строй всё глядит. Сердце сжимает мучительной болью, Когда видит, как всё меньше становится тех, Кто прошёл вместе с ним чрез огонь и сквозь воду Ещё от Москвы и до здешних сих мест. Каждый солдат здесь был ему братом, Хоть новобранец, хоть ветеран По меркам дивизии – это неважно, Когда армии сам всем сердцем отда́н. Вдруг ему вспомнилось всё, что с ним было За год ушедший на этой войне. Сколько же раз его к смерти косило! За каждый вдох борьба шла вдвойне.

***

Снова будто стоит он под Красным, Знойный август сушит лицо. Супротив него – войско Мюрата В тыщ пятнадцать. Осталось одно Неверовскому – насмерть стоять, Но французский сдержать авангард, Армиям дать время прийти в город опять И к Смоленску врага ни за что не пускать. Конница франков лавиной сошла, Громила пехоту, драгун, егерей, И дрожала, стонала всё время земля Под копытами их лошадей. Словно разверзлись все врата ада На маленьком этом клочочке земли. От Смоленска до Красного – страшна была схватка, Почти по колено стояли в крови. Среди этой бури всей дикой Он вдруг голос жены услыхал. "Дима, держись!" – родной кто-то, близкий На ухо ему прошептал. Увидел Лизу свою, глаза её, плечи, Сказала: "Ждать буду тебя". "Знаю, родная," – и вновь его сердце Вопреки всему бьётся, любя. Словно кто-то крылья расправил за ним И падать ему не давал. Тут понял он сразу, что с тылом таким Никакая беда не страшна. Неверовский приказал построить каре И к Смоленску идти немедленно. Прошли, отбиваясь и молча, дцать верст – В одно время красивое и страшное зрелище. В дивизии многие в тот бой шли впервые, Для многих последним он стал. Не все, к сожаленью, оттуда вышли живыми, Однако на сутки задержан был враг.

***

Потом редут был Шевардинский, Была там жуткая резня. Пришлось его оставить, но противник Ослаб, гораздо больше потерял. Бородинское поле, август, двадцать шестое, Неверовский опять в самом пекле. С дивизией своей в этом бое жестоком С Багратионом стоял за русские флеши. Перед полками своими гарцуя На белоснежном да верном коне, Лихо осколки и пули минуя, Шёл он в атаку с яростью всей. За собою солдат в штыки увлекая, "Ребята!" – крикнул, шпагу гордо подняв. Вдруг просвистело ядро совсем рядом   И храбрый генерал повалился с коня. Левую руку обожгло острой болью, Из груди будто выбили дух. Отдавалось "ура!" в ушах его звоном – Больше бойцы озлобились вдруг. Кто-то помог ему на ноги встать, И, подставив плечо, улыбнулся. "Братцы, вперёд!" – лишь успел он сказать, Прежде чем мир по оси повернулся. Отойдя от контузии, снова встал в строй, Но ждал его ужасный удар – В сей битве, от ранения пулей шальной Скончался его брат Александр. В печальные думы он погрузился. Известно, что в битве под Бородином Каждый второй русский бок о бок бился С сыном, братом или отцом. Отдана́ Москва. Оставленный город Одним огромным костром запылал. С болью на это смотрел Неверовский – Свою дивизию именно здесь он собрал.

***

В Тарутино встали, наконец передышка. Уставший от войны командир, Из Пахры невредимым чудом лишь выйдя, С грустью остался один на один. Сколько трагедий, сколько потерь Земле родной пришлось пережить. Но знал он раньше и знает теперь, Что профессия есть – России служить. Неверовский, закончив осмотр ночной, Слез с коня, шею нежно ему потрепал И по носу погладил. "Спасибо, родной, Что ни разу в беде меня не бросал". Животное носом ладонь его ткнуло, Издав благодарный вздох. Глазами чудны́ми генералу блеснуло, Молвило словно: "Каждый – герой". Заметив Неверовского, группа солдат Сидевших у костра, позвала генерала. Он подошёл, ему честь все отдав, Ужинать сели, угощать его стали. Чарку водки налили, на закусь – картошка, Уж чем Бог им послал, чем были богаты. Командир благодарный, поразмыслив немножко, Тост поднял по-армейски и по-крестьянски: "Помянем их всех, за страну нашу павших, Всех тех, кого в этом огне потеряли. Гордо мы встанем, пока правда за нами, Биться мы будем, ведь Господь рядом с нами!" "Бог даст, Превосходительство," – ответил солдат, Неверовский кивнул ему, ком в горле вдруг встал, Не от едкого дыма глаза защипав. Генерал в один миг осушил свой стакан. Вот они рядом – простые крестьяне, Этот уж старый, тот – совсем молодой. Не чокаясь, выпили и помолчали О доле их общей и непростой. И в груди память вечная бьётся, Сильней и прочней лишь было одно – То, что любовью к Отчизне зовётся, Не пустой это звук для него. Не заметив сам как, генерал задремал На солдатском плече – утомился. Ещё бы – почти месяц с коня не слезал, То по лагерю, то по манёврам носился. "Его Превосходительству нужен бы отдых," – Добродушно сказал тот солдат, И, поправив на его голове двууголку, В шинель его завернул, словно мать. Молчали солдаты, боясь разбудить И с простой добротой улыбались. Наутро неловко могло ему быть, Но это никого не смущало.

***

Видит Лейпцига небо холодное. Октябрь. Народов битва гремит. Армии здесь сошлись всей Европы. И сердце рвётся в груди на куски. Неверовский, не изменяя себе, В атаку с людьми своими идёт. Тяжёлый был бой, но в этой борьбе Победителя нет, и истёк жизни счёт. Пуля шальная нашла его метко, В ногу попав, и застряла в кости. Страдая неделю в горяченном бреде, В главный свой день он дух испустил. "Вперёд, в штыки!" тогда стало девизом Того, кто никогда за спиной не стоял Простого солдата – всегда очень близко Он под прицелом у смерти бывал.

***

Такие истории гранит сей хранит, В листве тополей будто слышно дыхание И тех голоса, кто живей всех живых В памяти нашей русской, бескрайней. Почтим же мы их, наших тех офицеров, Что за Россию свою грудь подставляли, Всему вопреки и себя не жалея, С бойцами своими победу нам дали! Помнит Бородинское поле сраженье, Что за России судьбу отвечало. И пройду по Багратионовой флеши, Словно личным местом силы та стала.