Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Её глаза, пустые и остекленевшие, провожают багровый закат, растворяющийся в грязи неба. Кулак сжимается и рука падает на колено. Элли опускает голову.
Тишина дома – самый громкий звук из всех, что она слышала.
– Нет... -её голос, хриплый и уставший- Я найду тебя... Мне уже нечего терять.
В её жилах стынет ледяное осознание беспомощности, когда ферма оказывается заброшенной. Но желание увидеть ту, чей запах и смех до сих пор снятся каждый раз, гораздо сильнее, чем желание опустить руки.
Посвящение
со всей моей любовью, для фанатов тлоу с разбитым сердцем после прохождения. 💯
Road to emptiness.
10 февраля 2026, 03:50
Путь в Вайоминг занял долгие две с половиной недели.
Элли шла. Не думала, не чувствовала, не планировала. Она просто перемещала тело вперед, шаг за шагом, миля за милей. Дни сливались в монотонный поток грязи, усталости и инстинкта. Она избегала городов, даже звук своих шагов казался ей слишком громким в давящей тишине мира, который пережил её личную катастрофу. Она питалась тем, что находила: жесткие коренья, горькие ягоды, однажды – кролик, пойманный в силки, которые её руки связали на автомате, пока разум витал где-то в прошлом. Она спала урывками, в полусне, всегда держа нож наготове. Сны были хуже реальности. В них она снова чувствовала вкус крови во рту, снова видела тускнеющий свет в глазах Эбби, а потом – взгляд Дины, полный слёз и немого вопроса, на который у неё не было ответа.
– Yeah, well, neither did Jesse, or Joel.
Физическая боль была якорем. Раны, полученные в Сиэтле и на том пляже, ныли и горели. Лопнувшие от напряжения мышцы, стёртые в кровь ноги – всё это было конкретно и осязаемо. Это отвлекало от другого хаоса, того, что бушевал внутри. Ночи были самым тяжёлым временем. Когда тело замирало, разум начинал свою работу. Перед её внутренним взором проносились обрывки: смех Дины в чужие губы, тепло её спины под рукой, запах её волос на наволочке в те первые, неловкие и прекрасные дни в Джексоне. А потом – хруст её собственных костяшек, бивших в кого-то, крик, пустота в её глазах, когда она уходила.
Она достигла границ Вайоминга под проливным, холодным дождём. Вода стекала с её куртки, смывая дорожную пыль, но не касаясь той грязи, что въелась в душу. Она шла по знакомым, смутно угадывающимся ориентирам, её ноги помнили дорогу лучше сознания. И когда, наконец, из-за холмов показалась крыша фермы, она остановилась. Сердце не забилось чаще, не упало. Оно просто сжалось в ледяной, тяжёлый ком. Она стояла и смотрела, позволяя дождю хлестать по лицу, пока не перестала чувствовать и это.
Ферма была не просто пустой. Она была мёртвой.
Дверь в дом скрипела на петлях, подвывая на сквозняке. Внутри пахло пылью, затхлостью и забытостью. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные стёкла, лежал на полу пыльными полосами, высвечивая пустые пространства. Мебель стояла на местах, но души в ней не было. Элли медленно прошла по комнатам, её шаги гулко отдавались в тишине. В спальне она увидела след –прямоугольник на деревянном полу, чуть светлее остальной поверхности. Там стояла кровать. Их кровать. Её пальцы дрогнули. На кухонном столе лежала забытая или оставленная специально детская погремушка – маленькая, ярко-синяя лошадка. Элли не стала её брать. Она боялась, что от прикосновения та рассыплется в прах, как всё остальное.
В углу гостиной, на полу, лежала гитара. Её гитара. Та самая. Кейс был чуть приоткрыт. Элли подошла, опустилась на корточки. Пальцы сами потянулись к замкам, щёлкнули ими, она открыла крышку. Инструмент лежал на бархатной подкладке, нетронутый, целый. Словно ждал. Пыль кружилась над струнами, словно призрачная музыка, её взгляд коснулся мотылька на грифе.
Она вынула гитару, села на пол, прислонившись спиной к холодной печи. Вес дерева на коленях был невыносимо знакомым. Она провела правой ладонью по деке, смахнув пыль. Потом осторожно, с затаённым дыханием, поднесла левую руку к грифу.
И здесь реальность врезалась в неё с новой, жестокой силой.
Пальцы не слушались. Вернее, они слушались мышечной памяти, пытались встать в знакомые аккорды, но два отсутствующих фаланга на левой руке ломали всю геометрию. Безымянный палец и мизинец встречали пустоту там, где должна быть опора. Аккорд, который она попыталась взять, прозвучал фальшиво, глухо, струны прожужжали под неплотным прижатием. Боль была не физической – нервы там давно замолкли. Боль была в самой попытке, в разрыве между тем, что помнила рука, и тем, что она могла сделать сейчас.
Элли закусила губу. Сжала гриф сильнее, до побеления костяшек на здоровых пальцах. Попробовала снова. И снова. Звук был уродливым, разбитым. Это была не музыка, а её пародия. Каждая фальшивая нота отзывалась эхом в груди, каждая неудавшаяся попытка прижать струну напоминала ей о пляже, о борьбе, о том моменте, когда всё пошло под откос.
Слёзы навернулись на глаза не от жалости к себе. От ярости. От беспомощности. Она хотела сыграть что-то – плевать что именно – чтобы напомнить себе о чём-то хорошем. О вечере на веранде с Джоэлом. О том, как он терпеливо поправлял её пальцы. Эта гитара была последней нитью, связывавшей её с тем миром, где можно было сидеть в безопасности и извлекать из дерева и струн красоту. И теперь даже эту нить она порвала своими же руками. Вернее, позволила её порвать.
Она опустила голову, позволяя тишине дома поглотить жалкий звук неудавшейся мелодии. Воспоминания нахлынули волной, уже не обрывочные, а цельные, удушающие.
Дина, смеющаяся, когда у неё всё получалось с первого раза.
Дина, спящая тут, на этом полу, у печки, в первые дни, пока они не поставили кровать.
Дина, говорящая ей о ребёнке, её глаза – широкие, испуганные, полные надежды.
Дина, отвернувшаяся от неё у ворот Сиэтла. Последний взгляд, полный боли, которую Элли сама и нанесла.
Она потеряла её. Потеряла так же безвозвратно, как потеряла Джоэла. Но с Джоэлом всё было ясно – его забрал у неё внешний мир, жестокость, над которой она не властна. Дину же она потеряла сама. Своим выбором. Своей одержимостью. Своим неумением остановиться, когда у неё в руках было всё, о чём можно было мечтать в этом проклятом мире.
Гитара лежала на её коленях, немой укор. Левая рука бессильно сжала гриф. Она смотрела на свои искалеченные пальцы, на тонкие шрамы, украшавшие её кожу, как карту всех её поражений.
И тогда, из самой глубины этого ледяного отчаяния, стало подниматься что-то другое. Не надежда – её не осталось. Не светлое чувство. Это было тёмное, упрямое, выжженное дотла пламя, которое горело в ней с того дня, как она нашла Джоэла в лоджере. Оно гасло на пляже, когда она отпустила Эбби, думая, что это и есть искупление. Но теперь оно разгоралось с новой силой, питаемое не яростью к кому-то, а яростью к себе, к этой пустоте, к этой невыносимой тишине, где не было даже эха её собственных ошибок.
Она хотела её видеть. Не для того, чтобы что-то вернуть – она знала, что мосты сожжены. Не для объяснений – слова кончились. Просто увидеть. Убедиться, что она жива, что она где-то дышит, смеётся, живёт своей жизнью, пусть даже в ней не будет Элли. Это желание было иррациональным, болезненным, почти безумным. Но оно было единственным, что оставалось целым в груди, разбитой на осколки.
Она осторожно убрала гитару обратно в футляр, защелкнула замки. Встала, её суставы скрипели от усталости и долгого сидения на холоде. Подошла к окну, где грязный закат угасал за горизонтом, окрашивая поля в цвет старой крови.
Её глаза, пустые и уставшие, провожали умирающий свет. Рука, та самая, искалеченная левая рука, бессильно опустилась на колено. Она чувствовала каждую мышцу, каждый шрам, каждую утрату. И тогда слова родились сами, вырвались хриплым, срывающимся шёпотом, который, однако, прозвучал громче любого крика в тишине заброшенного дома:
– Нет...
Голос сорвался. Она сглотнула ком в горле, сжала кулак здоровой рукой.
– Я найду тебя. Что бы мне за это ни пришлось отдать – последний патрон, последнюю память, последний шанс на покой. Мне плевать.
Это не была клятва мести. Это была клятва одержимости. Единственный маршрут, который она могла проложить в мире, лишённом для неё всяких координат. Она повернулась спиной к окну, к гитаре, к призракам счастливой жизни. В дверном проёме она на мгновение остановилась, окинув взглядом пустую гостиную.
Здесь нечего было брать с собой. Ничего, кроме этой новой, чёрной решимости.
Она вышла на крыльцо. Воздух был холодным и чистым. Где-то там, за тысячами миль неизвестности, была Дина. И Элли пойдёт. Потому что остановиться – значит признать, что всё это, вся эта боль, вся эта кровь, была напрасной. А она не могла с этим жить. Ей нужна была цель. Даже если эта цель была всего лишь тенью, даже если её достижение принесёт лишь новую боль. Двигаться вперёд – вот всё, что у неё осталось.
Она сделала шаг с крыльца на тропинку, заросшую сорняками. Первый шаг новой, бесконечной дороги. На этот раз у неё не было даже ненависти, чтобы согреться. Только холодное, неумолимое желание увидеть лицо той, которую она любила и которую разрушила. Это было её проклятие и её спасение. Её последняя история.
И она начала её писать своими стёртыми в кровь ногами, уходя в сгущающиеся сумерки.
Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.