Мерзость

      Мы создали искусство из мусора — в этом суть.

      Вадим прославился тем, что мог сделать деньги буквально из ничего. Его империя строится на том, что он продает людям воздух. На этом он вполне легально и зарабатывает свои миллионы.       На самом деле, Вадим верит в какую-то великую цель, которую преследует этим. Или хорошо делает вид, что верит. В своих размышлениях на эту тему он часто приходит в тупик. Сначала он верил в свою идею как в социальный эксперимент, чтобы отличить настоящих критиков от псевдоинтеллектуалов. Когда его работа приобрела массовый характер, ему стало интересно, как далеко он может зайти в своей абсурдности и симуляции, прежде чем даже самые низшие слои общества перестанут верить. Эта идея быстро отошла на второй план и сменилась стремлением разорвать рамки между «высоким» и «низким» искусством. Доказать, что сакральность — лишь социальный конструкт, навязанный элитой. После он просто перестал спрашивать себя, ради чего всё это. Он возымел деньги и власть над общественным сознанием. В конце концов, в его голове закрепилась мысль, что настоящим искусством является последовательное разрушение.        Люди подхватывали и до сих пор подхватывают его напускное вдохновение и идут за ним. Вся его работа — вкладывать сакральный смысл в вещи, которые и рядом не стояли с настоящими предметами искусства. Вадим обладает исключительной чувствительностью к предметам искусства. Иногда это усложняет ему работу, потому что приходится работать с откровенным мусором. Зато за это можно содрать больше бабок. Его талант связан не только с искусством, но и с людьми. Он всегда знает, что им нужно. Он умеет убеждать, как никто другой. Он умеет проникать в чужой разум и играть на чужих эмоциях. А еще он всегда знает, куда лезть не надо. Это то, в чем часто проигрывают ему конкуренты. Потому их количество стремительно сокращается. Не приходится прикладывать никаких усилий. Практически никогда.       Он стоит посреди своей выставки, которая должна открыться со дня на день. Глаза на лоб лезут. Никакого индивидуализма в этих картинах, никакого отражения духа эпохи или хотя бы культуры народа. Сплошной мусор. Но билеты на выставку распроданы на недели вперёд, несмотря на откровенно завышенные цены. Главное — отличная пиар-компания, которую Вадим довёл до совершенства. Главное, что критики, которым он ещё не успел влезть в голову (что было специально разработанным ходом), будут писать гневные отзывы и даже целые статьи о том, почему поход на выставку обернется для всех посетителей эстетическим припадком; естественно, интерес к этой скромной обители увеличится вдвое. Вадим всегда наживается на противоречивых высказываниях. Ему нравится созерцать споры между его защитниками и ценителями, которые не клюнули на удочку превосходной маркетинговой стратегии.       Уже сейчас споры о личности Вадима достигли самого Министерства науки, которое и присвоило ему учёную степень в области искусствоведения. С этого факта Вадим лишь посмеивается. О нём ходит дурная слава по всему Петербургу. Да что там, по всей России! И идёт эта слава бок о бок с мнением о том, что Вадим Александрович — гений современности, понять которого способны лишь единицы. Что одно, что второе льстит Вадиму в равной степени. Он стал известным не только в узких кругах, но и среди простых обывателей, основного населения Российской Федерации. Слава, конечно, приятна, но глаза пеленой не застилает. Вадим знает: стоит лишь поддаться провокации и утонуть в славе, его империя потерпит крах, подобно Риму.       Он смотрит на часы: ровно через час у него встреча с очередным горе-художником, который жажает славы. И Вадим обязательно пообещает, что даст ему её, что о нём заговорит весь мир. Содрёт кругленькую сумму, и больше никто и никогда об этом художнике не услышит. Вадим скажет, что тот недостаточно хорош, что ему стоит совершенствовать свои навыки. Он посадит его на крючок. Парень будет возвращаться снова и снова, пока Вадим будет продавать его картины на аукционах за миллионы. Если парню хватит упорства, однажды Вадим раскроет его личность. Но для этого нужно постараться и вложить много денег. Встретившись с «художником», Вадим понимает, что вложить тому придётся очень и очень много денег. Пусть берёт кредиты, пусть заложит свою собственность, пусть останется гнить на социальном дне, питаясь хлебом и тараканами. И может быть тогда Вадим признает его.       Иногда Вадим в действительности чувствует себя Богом. Его иконы — это несуразные мазки на холстах. Его пророки — это приходящие художники и скульпторы. Его последователи — социальные массы, которые бесконечно спорят о действительности существования их Отца, о наличии у него власти над миром и людскими судьбами. Вадим создал собственную религию, в которой возёс себя над простыми смертными. Но он по-прежнему не зазнаётся. Стоит сделать неверный шаг, стоит признать, что ты стоишь выше других, и тебя сбросят с пьедестала. Вадим доказывает свою ценность действиями. Поэтому люди и верят в него. Художники продолжают платить ему, чтобы он их прославил, — граждане продолжают платить, чтобы узреть картины, которые он отобрал.       Ещё одна встреча назначена на поздний вечер. На сей раз с опытным коллекционером. Возможно, придется столкнуться с трудностями. Возможно, сделка не удастся. Отказов Вадим не боится давно. За всю карьеру ему пришлось столкнуться с разными людьми. Одни крыли его самыми неприятными словами, другие за шкирку выкидывали из своего дома, третьи кидали в него его же товар. И одни, и другие, и третьи в итоге стали его постоянными покупателями. Так что с возражениями Вадим работает вполне умело. Главное в его деле — терпение. Его он постиг в полной мере. Ошибки воспринимаются теперь как точка роста. Кто не ошибается, тот не растёт.       — Дмитрий Сергеевич, Вы же человек искусства. Не мне Вам объяснять, что эта картина — акт всепоглощающей боли. Посмотрите на эти мазки, которые сами по себе являются исповедью. Чувствуете, как холст пульсирует, будто дышит, извергая на зрителя всё то сакральное, что вложил в неё автор, — Вадим говорит уверенно и вдохновлённо, указывая на холсте то, о чём он говорит. В абстракции он очень даже хорош, но этот стиль ненавидит всем сердцем.       — Да, Вадим Александрович, я человек искусства, да и Вы, как я знаю, тоже. Неужели Вам не стыдно впаривать мне такую, извиняюсь, бурду за такие огромные деньги?       Вадима слова нисколько не задевают. Если с этой стороны зайти не получилось, он использует грязные приёмы.       — Видите багровые линии? Это кровь жены художника. По сути, единственное, что осталось у него после её смерти. Он начинал писать картину, когда остался в полной нищите. Видите эту грязно-серую основу? На ней пятна плесени и трещины. Эта картина — единственное, что осталось в память о его жизни. Он покончил с собой сразу же, как дописал картину. Не смог смириться.       Коллекционер меняется в лице: глаза тускнеют и краснеют, а губы дрожат. Вадим надавил на его боль самым искусным образом. Чтобы добыть эту информацию, пришлось повозиться и отвалить нехилую сумму денег. Зато теперь ему платят в пятнадцать раз больше.       Вадим ненавидит своих покупателей. Хотя, нет, они скорее вызывают у него отвращение. Это люди, которые слишком просто ведутся на его манипуляции. Стоит сыграть на чувстве вины, на характере или на прошлом — они сразу готовы отвалить целое состояние. Это раздражает. Главное — строят из себя ценителей, но сами ничего не стоят. Вадим уважает тех людей, которые его ненавидят, которые не ломаются под гнётом общественного мнения и отстаивают свою позицию. Остальные люди для него — мусор. Пусть именно на них он и наживается.       На банковских счетах Дракона хранятся немыслемые суммы. Их он расходует налево и направо, но даже такими темпами скопленного капитала должно хватить ему до самой смерти. А он продолжает наживаться. Сливает деньги на алкоголь, на девочек, иногда балуется азартными играми, ходит в казино. Где-то выигрывает, где-то проигрывает. Удовольствия это давно не приносит. Вадим в принципе перестал понимать, что ему нужно делать, чтобы почувствовать прежний вкус жизни. Когда всё есть, жить становится скучно. Приходится искать всё новые и новые развлечения. Вадим думает: может открыть новый бизнес. Он больше ни в чём не годен, кроме того, что касается искусства. Эстетическое голодание пожирает его изнутри. Он привык созерцать самые бессмысленные картины. На настоящее искусство не остается времени. Он либо пересмотрел все картины до того, что становится тошно на них взглянуть: он знает предысторию, выучил наизусть каждый воспроизведённый мазок. Кстати Драконом его прозвали именно за любовь к деньгам, любовь к богатству, к сокровищам. А ещё за то, что он может сжигать человека одним своим взглядом. Но этот факт не общеизвестен.       Стоя около своей выставки, к которой выстроилась огромная очередь, Вадим думает лишь о том, как же ему хочется есть. Но он вынужден встречать дорогих и не очень гостей.       — Даже для тебя это уже слишком, — из-за спины слышится знакомый голос, который заставляет улыбку растечься по лицу. Вадиму даже не нужно утруждаться, чтобы понять, кто сейчас позади него.       Цаца из высшего общества, которая думает, что разбирается в искусстве лучше остальных. Хотя, нужно признать, что далеко не глупая. Просто плюётся ядом не там, где стоило бы.       — И я рад Вас видеть, Алтан, — Вадим медленно поворачивается, и взгляд его падает четко на уровень чужих глаз — заучил его наизусть.       — В твоем случае, обращение на «Вы» звучит как фамильярность, — фыркает недовольная змейка, обязательно закатив глаза. Для экспрессии.       — Привык уважительно обращаться к своим коллегам, — внутри Вадим, конечно же, посмеивается над своими словами. Они с Алтаном никогда и рядом не стояли, хотя у парня явно есть потенциал. Только вот развить его в нём у Вадима так и не получилось, поэтому и разбежались.       — Считаться твоим коллегой — унизительно. Ты просто барахольщик. У нас с тобой нет ничего общего.       И змейка абсолютно права, ничего общего у них нет. Они отдельные организмы, существующие в симбиозе, в котором каждый получает свою выгоду.       — Прости, что задел твою тонкую душевную организацию, — звучит абсолютно неискренне. Абсолютно так, как надо. — Позволь задать вопрос?       — Ты задаешь его каждую свою выставку. Мой ответ остается неизменным: мне нужно видеть воочию то, что я собираюсь критиковать, — взгляд Алтана — олицетворение слова «надменность». Вадим привык. Это даже мило.       — Ты пишешь одно и то же разными словами. Не надоело? Прекращай, правда. Тебе нужно развиваться и расти, а не гоняться за моим вниманием и наживаться на моей славе. Ты создан для большего. Попробуй сделать что-то своё, — Вадим похлопывает Алтана по плечу и удаляется, не желая слушать контраргументы.       Один и тот же диалог повторяется на протяжении вот уже двух лет. Итог: нулевой. Вадим понимает, почему Алтан так поступает: не может отпустить, принять, что его бросили, использовали и выкинули на помойку. Возможно, Вадиму жаль. Настолько, насколько в принципе ему свойственно это чувство. Только по этой причине он не дает парню ложных надежд, а говорит всё прямо.       Прошёл всего день с открытия выставки, а Интернет уже забит статьями критиков и обзорами с места действия. Вадим, заскучав, зевает, перелистывая очередную веб-страницу. Он ведь так старался, строго отбирал картины с примерно одинаковыми недостатками, по сути, кричал, чтоб они были замечены, но всё напрасно. Авторы статей будто и не посещали выставку, говорят всё то же, что и в прошлый раз. От этого лицо Вадима искажается в отвращении.       — Нет, это немыслимо! Они там совсем обленились что ли? — повышенным тоном говорит Вадим в пустоту, затем прижимает ладонь к лицу. — Поверить не могу, — тише добавляет он.       Когда люди перестают видеть смысл, который Вадим закладывает в свои работы, это значит только одно: аудитория теряет интерес. Тогда возникает следующий вопрос: что он сделал не так?       На глаза попадается лишь одна-единственная статья, в которой подробно описано то, на что Вадим делал акцент изначально. Только один человек попался на его удочку. Тот, от кого он меньше всего этого ожидал, но больше всего надеялся: Алтан Дагбаев.       «Достойная работа» — Дракон пишет комментарий — редкий случай. Дагбаев должен его узнать.       На этом заканчивается его активная деятельность. После нескольких месяцев упорной работы над выставкой и непрекращающимися переговорами с коллекционерами наступает спокойствие. Тот период, который Вадим ненавидит больше всего. Он не длится долго, но изматывает на недели вперёд. И Вадим бы рад работать без перерывов, но обещал врачу, что хотя бы иногда будет выходить из эскапизма. Рассудок всё же хотелось сохранить, немного оттянуть момент, когда придётся выйти из игры и проводить дни напролёт в четырёх мягких стенах, совершенно не осознавая реальность.       Вадим берёт бутылку дорогого коньяка из мини-бара и, вооружившись снифтером, падает на белоснежную кровать. Напротив кровати — телевизор. Руки чешутся чем-нибудь себя занять. Если он возьмёт телефон, то опять погрузится в статьи. Если перед ним окажется планшет или ноутбук, то он не сдержится и приступит к оформлению плана для новой выставки. Он в заложниках у собственного трудоголизма. Приходится включить телевизор и смотреть новости. Хватает Вадима ровно на двадцать две минуты, после чего он переключает канал на спортивный. В спорте тоже есть своя эстетика, своё искусство. И Вадим испытывает неироничное удовольствие наблюдая даже за теми же футболистами. У каждого из них свой язык тела. К сожалению, рассмотреть каждого слишком подробно невозможно, поэтому Вадим обычно выбирает себе любимчика, которого будет изучать сегодня. Его не слишком интересует исход игры, хотя иногда он и оказывается намного интереснее, чем отдельные моменты матча. Ему нравится смотреть на движения, на эмоции, на хорошо подобранные кадры. Когда психолог советовал отвлечься Вадиму от зацикленности на искусстве и перейти к чему-то более примитивному, например, к спорту, он явно не подозревал, к чему это приведет.       Вадим отнюдь не выкрикивает ничего, когда выбранная команда забивает, даже не пьёт за них. Но когда на телевизоре появляется особо искусно выверенный кадр, Вадим сжимает рукой свой пах через ткань белых брюк, спокойно выдыхая через нос. Он начинает внимательнее вглядываться в элементы, которых не замечал ранее, и это заставляет возбудиться. Слишком чуткое восприятие реальности имеет свои побочки, особенно когда страдаешь от приступов гиперсексуальности. Он не сексуализирует людей на экране, не прокручивает в голове пошлые фантазии с их участием. Его возбуждает исключительно эстетика происходящего: правильно переданный пас, правильное движение рук и ног, правильная траектория по которой летит мяч и множество других факторов. Вадим никогда не задумывался, что странно самоудовлетворяться не от просмотра порно, а от просмотра самых примитивных вещей, в которых он тем не менее видел красоту и одному ему заметный подтекст.       Он ласкает свой член, уже приспустив брюки и нижнее бельё. Взгляд его сосредоточен, он будто стоит на этом стадионе и наблюдает за происходящим. Нет места пошлым стонам, активным движениям. Только размеренность и попытка отпечатать в памяти, прокрутить по новой то, что цепляет, что заставляет член дёргаться и извергать дополнительную смазку.       Он проводит так если не час, то пол. Этот акт мастурбации — не просто попытка получить удовольствие, а способ чувствовать и пропускать эмоции через себя. Чтобы получить разрядку, он может в любой момент сорваться в клуб, позвонить хорошим подругам или включить порнушку. Это будет гарантировать успешный финал и физическое удовлетворение. Сейчас гораздо важнее моральное удовлетворение, и его Вадим достигает вполне успешно. В таких случая оргазмы гораздо ярче, от них приходится долго отходить. Вадим не любит судороги, которые возникают в процессе, но невероятно кайфует от пульсации, сопровождающейся щекоткой, когда он на грани оргазма, и глубокие спазмы, отдающиеся дрожью в яичках, ощущение опустошенности по окончании.       После того, как он отходит от оргазма, Вадим долго посмеивается, допивая остатки коньяка. Как же ему этого не хватало. Возбуждение каждый день донимало его в самых неудобных ситуациях, и он никак не мог избавиться от него из-за фокуса на работе. Периодически, находясь вне общества людей, он трогал себя, но не доходил до конца, потому что было не время, да и возбуждение было недолгим. Возбуждение у него — дело случая. Член может подняться на красивое слово, изящное движение или уместный мазок на картине, но слишком долгая концентрация на визуально приятных вещах со временем вызывает отвращение. Всё-таки искусство — это мгновение, как бы Вадим не отрицал данную точку зрения.       Он не даёт себе отчёта в последующих своих действиях и не несёт за них никакой ответственности. Он не настолько пьян, чтобы не запомнить, как набирает номер, который стёр из телефонной книжки два года назад, но так и не успел его забыть, потому что он стоит в качестве пароля на нескольких гаджетах. Алкоголь не так сильно завладел мозгом, чтобы он не понимал, что делает. Да и Вадим не настолько глуп, чтоб по пьяни звонить своему бывшему. Он делает это скорее потому, что может. И знает, что заблокирован на том конце провода. А ещё как бы случайно забывает, что звонит с новой симки.       — Алтан Дагбаев, руководитель издательства «Гладиолус», добрый вечер, — слышится совершенно сонный голос. Эта фраза, которая спустя долгое время вылетает из его уст автоматически, сейчас звучит почти мило. И совсем не профессионально.       Вадим молчит, прокручивая в голове сказанные слова столько раз, чтоб ои вызвали у него отвращение. И это работает безошибочно. Правда, за этот недолгий промежуток времени собеседник скорее всего уже успел заснуть.       — Тебе стоило бы поставить автоответчик хотя бы на ночное время, — хрипловато говорит Вадим, начиная отсчёт секунд до сброса вызова.       — А тебе стоило бы забыть этот номер блядь, — голос резко становится до невозможности бодрым, но не теряет своей искренности.       Может быть, стоило ответить чем-то едким, при этом не лишённым изящности, но Вадим звонит не для того, чтобы плеваться ядом. Этим он может заняться в любое удобное время, в любой подходящий день, например, в следующий понедельник после лекции Алтана, которую Вадим непременно посетит, потому что не любит нарушать традиции. Но сейчас ему просто приспичило поговорить с некогда близким человеком. С тех пор никого близкого у Вадима не было, как и потребности в этом ком-то. Сегодня тот самый единственный день в году, когда хочется искренности.       — Как ты думаешь, где стирается грань между искусством и откровенным издевательством?       — На твоих выставках. Твоими же руками, — голос снова становится спокойным, приобретая сонные нотки.       — И что это говорит обо мне, как о человеке?       — Что ты мудак.       — В тебе говорит твоя обида.       — Во мне говорит человек, которому позвонили посреди ночи с абсолютно идиотскими вопросами.       — Никто не запрещает тебе нажать кнопку «отбой».       Если бы эта змеюка хотела, она бы давно уже отключилась и для уверенности заблокировала и этот номер. А Вадим бы больше не перезванивал. Момент был бы уже упущен. На том конце слышится тяжелый вздох.       — Если бы в тебе было хоть что-то от человека, я бы относился к тебе менее пренебрежительно. И дело даже не в том, что ты очень унизительным способом избавился от меня. Просто ты псих, для которого существуют только деньги и его маниакальные идеи. Ты не видишь ценности в людях, которые тебя окружают, потому что никогда не пытался смотреть вглубь их личности. Ты ничтожество, Вадим. И никакой ценности в твоём существовании нет, только в твоей работе. Самое страшное, что ты знаешь об этом и не пытаешься сделать абсолютно ничего, потому что ты этим гордишься и намеренно стираешь в себе остатки человеческого.       Каждое слово Алтана — правда. Но это не та правда, которая приносит боль, оставляя неприятный осадок и неизгладимый след в сердце. Это та правда, которая ласкает слух, разливается мёдом на душе. Вадим шёл к этому, последовательно уничтожая свою личность, все человеческие качества и чувства. Он сделал это осознанно и рад, что окружающие видят результаты его творения. Он работал над собой с той же искусностью, с которой творец создаёт свои произведения. Результат его более чем устроил. Психолог говорит, что это самовнушение, и внутри он просто глубоко травмированный ребёнок. Вадим не исключает правдивость этой мысли, но принимает только те советы, которые кажутся ему допустимыми.       — Спасибо, Алтан, теперь в моих глазах ты стал немного менее бездарен. Но не зазнавайся.       — Да когда ж ты уже сдохнешь.       — Когда ты пообещаешь, что станцуешь на моей могиле и выложишь это в Интернет.       — Много чести.       Звонок сбрасывается. Девяносто пять секунд. Вадим вполне удовлетворён диалогом. Он не узнал про себя ничего нового, зато определённо вызвал у Алтана приступ бессонницы. А может быть и скорую паническую атаку. После их разрыва он долго от них страдал. Психиатр Алтана сказал оборвать ему все связи с Вадимом и убрать его из своего инфополя. Но Алтан тот ещё мазохист. Вадим просто не мог не дать ему шанса испытать мазохистическое удовольствие этой ночью. Жаль только, что посмотреть на это не получится. На такой видеоряд он бы точно подрочил.       Самый скучный день на этой неделе начинается тогда, когда Вадим открывает глаза и осушает бутылку воды, заранее подготовленную на утро. Двадцать четыре часа без мыслей о работе — челлендж мучительный. Можно было бы провести весь день, отсыпаясь, но это бы усугубило моральное состояние человека, одержимого идеей вечной продуктивности. И к великому счастью Вадима челлендж завершается всего-навсего одним звонком от ассистентки. Печальные новости ещё никогда так не радовали.       — Вадим Александрович, Вам не стоило приезжать. Мы могли бы устроить онлайн-конференцию, — девушка едва успевает за уверенным быстрым шагом Вадима.       — Аллочка, передайте Елене, чтобы сделала мне кофе. Желательно с коньяком. И вызовите всех для срочного собрания, — не останавливаясь отдает приказ Вадим.       У двери в переговорную девушка кивает и уходит от него в противоположную сторону. День обещает быть интересным. Сразу два инвестора отказались от компании после этой выставки. Неужели достигли просветления? Вадим в этом не уверен. Единственное, что могло смутить этих зажравшихся ублюдков — сокращение оборотов продаж билетов на выставку, увеличение возвратов. Пока его команда готовилась к собранию, Вадим пытался понять, где совершил ошибку. Ещё в первый день стало ясно, что что-то здесь не так. И Вадим впервые в жизни закрыл на это глаза, хотя мог бы все исправить в тот же день. И это наталкивает на один неутешительный вывод, который он так старательно игнорирует.       — Мы закрываем выставку, — Вадим подводит итог всему сказанному его коллегами.       — Слишком большие риски. Мы не можем так поступить, не просчитав экономическую эффективность этого поступка, — подает голос финансовый директор. И он, наверное, даже прав, но Вадим непреклонен.       — Мы проводим детальный анализ, ищем причинно-следственные связи и сворачиваем лавочку, концентрируясь на новом проекте. То, что мы делали раньше, изжило себя. Нужна новая стратегия. Новый концепт. Возможно, сейчас самый лучший момент, чтоб сделать вид, что мы с треском провалились, а потом выйти на рынок с тем, что поставит на уши всех, — Вадим выделяет последнее слово. По окончании своей реплики он встает из-за стола и направляется на выход.       — Все сотрудники уходят в оплачиваемый отпуск на неделю. Нам нужна перезагрузка. Взгляд уже замылился. Через неделю встречаемся в офисе и работаем в режиме мозгового штурма. До этого времени постарайтесь отдохнуть и порефлексировать.       Это распоряжение становится последним. Вадим закрывает за собой дверь в переговорную и уходит прочь из офиса. Насколько правильным будет это решение, покажет время. Вадим чувствует едва различимую досаду. Эта выставка не стала провалом, но она явно хуже предыдущих. Ошибки делают нас сильнее. Каждая ошибка — точка роста. Но в ошибках ли дело? Он и его команда сделали всё идеально. Публика оказалась слишком чувствительна к тому, что автор просто выгорел. Верующие ощутили, как их Бог ослаб. Нельзя позволить им сменить религию.       Вадим решает начать всё с чистого листа. Он должен отмотать пленку назад и пройти весь путь с самого начала. Поэтому он едет туда, где жизнь ощущается примитивнее всего, без намёка на возвышенные чувства. Там человек способен утолить только свои низшие потребности — так может показаться, если не углубляться в суть