Файлы Эпштейна

Всю ночь не могла уснуть из-за того, что эта мысль раздавалась эхом в моей черепной коробке. Встала как пожёванный ботинок и поспешила на работу. Всегда езжу на автобусе по утрам — унылейшие рожи хорошо поднимают чувство долга. Допросы шли уже неделю — безрезультатно. Эпштейн находился в странном состоянии: не то коматозный сон, не то просто высокая актерская игра, чтобы не повторять про четырнадцатую поправку. Уже в кабинете, когда я сидела и изучала вопросы, подготовленные на сегодня, меня вызвали к инспектору. Я поднялась по лестнице и постучалась в прозрачную дверь, завешанную с той стороны жалюзи. Неясно зачем, ведь всем и так было прекрасно понятно (ну то есть слышно), что инспектор расшаркивается из одного угла комнаты в другой. «В-войдите». Инспектор — безумно преданный своему делу коренастый мужичек с каким-то нервным расстройством (которое он изо всех сил старался выдать за посттравму). Вылупился на меня, а потом, типа вспомнив, промямлил на выдохе: «Отставить. Забудьте все вопросы, допросы, показания и тэпэ». Я уже начала попытки вспомнить свою подпись для заявления по собственному, но он продолжил: «Вы полезете к нему в голову». - Не полезу. Выпалила я, не успев даже понять смысл его слов. - Нет, полезете. Прям в башку. - Чего?!... Она ещё утром целой у него была! Почему нельзя допросы? Хорошо ведь шло... Инспектор нервно обвёл комнату глазами. - Не скажу. - Не полезу. Инспектор напоминал одновременно бочонок, спичечный коробок и человека, и потому не давал мне по роже за такие выкрутасы, но лишней совести от такой щедрости у меня не прибавлялось. - Ну просто расскажите или я домой поехала, а вы потом идите ищите ту палестинку по всем скамейкам на вокзале. Инспектор тяжко вздохнул. Он скрывал от меня правду не потому, что та была какой-то тайной, покрытой мраком, скорее потому что его гордость немного ущемляло отчитываться перед социально-гендерным шерифом, ну и не нравилось инспектору, что мы, квотники, начинали истинную причастность к делу ощущать. - Смотри. Наш Джеффри... Он не так-то прост... Теперь вылупилась я, и боюсь, лицо у меня было безнадёжней, чем у сабжа. Видимо, я ошиблась и что-то здесь правда нечисто. - Все равно не понимаю. Может мозги ему просканируете или что-то такое? - Вот тут, — инспектор торжественно всплеснул руками и наигранно улыбнулся, — и возникает проблема, с которой только ты можешь нам помочь. Понимаешь... Мы не знаем, какие там могут вирусы быть или файлы левые непонятные – он же из-за чего-то стал таким. («Совсем в психичного заигрался», — подумала я.) Вот ты залезешь — просмотришь, походишь там спокойно. А то... нам железо жалко... — тихонечко прощебетал он, опустив глаза в пол, но потом мгновенно рассвирепел. — Нам только на вас, идиотов, бюджет выделяют, а виндовсы еще птеродактили устанавливали! Крылышками! Он вытолкал меня из комнаты и хлопнул дверью. В моем кабинете уже сидела помощница, Габи. Она раздражала инспектора куда больше меня (хоть, на удивление, не была квотницей) и потому приходила на час позже. Сейчас Габи вертелась на табуретке с колесиками и старалась рассмотреть в зеркале свой язык со всех ракурсов. - Ты проверила документы? - спросила я. Габи повернула на меня свою птичью головку. Наивней ее взгляда было только предположение, что она занималась чем-то полезным. Габи покрутилась на табуретке и залилась звонким смехом. – Тебе ещё не сказали? Я с тяжким вздохом ссутулилась. Габи сползла с табурета, сверкая глазами, и в мгновение очутилась рядом со мной. – Полезай в трансформатор, наш Джеффри уже заждался. — сладко пропела она, упираясь подбородком мне в плечо и тараня меня взглядом снизу вверх. Выбора у меня не было, но была возможность хотя бы выяснить детали. - Почему допросную историю решили свернуть? - спросила я как бы невзначай, когда Габи начала расстёгивать пуговицы на моем кителе. - Да... Ведь толку-то от неё было... - мечтательно протянула Габи и опять рассмеялась. - Поверь, этот случай стоит того, чтобы над ним работали, а не смеялись на перерывах. Хотя не без этого. Она подмигнула мне, отходя в кладовку за костюмом для трансформирования. Я, заводя полы кителя за спину, повернулась к трансформатору. Эта шайтан-машина появилась в кабинете всего пару месяцев назад — непонятно зачем и почему: с того момента ей не то не пользовались — даже что это объяснили не сразу. Заняла она почетное место у стены, рядом с дверью, поэтому с ее углами носы всех сотрудников были хорошо знакомы. Громоздкая, она представляла из себя ящик-комнату — типа фотобудки, и раз в неопределённое время начинала то трещать, то жужжать, а ведь даже в розетку не была подключена. Короче, наводила шуму и кипишу, а в чем соль этих страданий мне только предстояло узнать. Габи вернулась с костюмом — белым комбинезоном с торчащими из него проводами и железками. - Короче, смотри. Надеваешь костюм, заходишь в трансформаторную будку и – бум! Ты в Эпштейне! Она накинула на меня комбинезон и подключила провод из шайтан-машины к одной из железок. - Полезай! - Габи приоткрыла шторку для меня. Я протиснулась в будку, и Габи задернула за мной штору. Сидя там на низкой перекладине, я наблюдала сквозь неплотную ткань за тем, как силуэт Габи хлопочет над телом Эпштейна на кушетке. Машина начала стучать и дрожать. Я почувствовала на своей коже звук и свет.