Выродок багрянников.

В его груди, на месте отпавшего кристалла, что-то дёрнулось. Не голод. Не воля Отца. Что-то древнее и простое — ярость униженного хищника, увидевшего свои клыки в витрине сувенирной лавки. Но даже эта ярость не могла поднять его с кровати. Она вылилась во взгляде, который метнулся к стулу в углу. Там, поверх чёрно-алой рясы, лежали его клинки. Аккуратно сложенные друг на друга, параллельно, как тела в братской могиле. Лезвия были чисто вытерты, но в тусклом свете они не сверкали. Они лежали тяжёлым, мёртвым металлом. Оружие, отключённое от воли владельца. Просто куски железа. Нет. Он не будет сидеть здесь, полураздетым, выставляя напоказ своё уродство. Мркг’грш’трактлар сделает хоть что-то. Одну вещь, которая вернёт крупицу контроля. Оденется. Скроет ненавистные крылья и спину под тканью. Он дёрнулся к стулу. Руки Шангрина на его плечах не сдвинулись, но их давление изменилось — из сдерживающего стало направляющим, мягко и неотвратимо разворачивая его обратно к центру кровати. — Нет, — прозвучал тот же низкий голос. В этом слове не было запрета. Была констатация физического закона. — Это не помощь. Это бегство. А бежать тебе некуда. Прежде чем Марк выдохнул протест, он почувствовал иное прикосновение. Не руки. Нечто тонкое, острое и живое, проникшее сквозь кожу у оснований крыльев. Сангвимантия. Это было похоже на впрыск раскалённого металла и ледяных игл одновременно. Марк вздрогнул всем телом, мышцы свело судорогой. Он не видел, но чувствовал, как Шангрин стоит позади, его внимание — холодный, лазерный луч — сфокусировано на деформированных хрящах и недоразвитых перепонках. Боль была осмысленной. Она не просто жгла — она лепила. Тянула, скручивала, заставляла атрофированные ткани вспоминать форму, которую должны были иметь. Насильственное, мучительное перепрограммирование самой его природы. — Ты… что делаешь… — слова выскакивали сквозь стиснутые зубы, больше похожие на стон. — Исправляю ошибку, — в голосе Шангрина впервые послышался отзвук чего-то, похожего на холодное любопытство учёного к сложному дефекту. — Твоё тело помнит правильную форму. Его просто заставили забыть. Я напоминаю. Унижение было полным. Абсолютным. Его самый постыдный изъян не просто рассматривали — в него влезали, им управляли, используя силу, которой он сам был лишён. Перед этой спокойной, хирургической мощью его ярость была беспомощна, как пламя свечи против ледника. И тогда, сквозь боль, сквозь стыд, сквозь кипящую ненависть ко всему — к себе, к Шангрину, к бесполезным клинкам — в нём что-то сломалось. Не воля. Сломалась надежда избежать этого. Губы, слипшиеся от сухости и злости, разомкнулись. Голос, тихий, хриплый и насквозь проигравший, выдавил из себя: — …Делай. Что должен. Это не было согласием. Это была капитуляция. --- «Исправление» стало ежедневной, мучительной рутиной. Боль сменилась ноющим, глубоким зудом роста — ощущением, что его кости и хрящи живут своей, чужой жизнью под кожей. Марк ненавидел это. Ненавидел тихое, сосредоточенное дыхание Шангрина у себя за спиной. Но была ещё одна, более тихая пытка. После сеансов, когда Марк лежал, измождённый и не в силах пошевелиться, он чувствовал, как пальцы Шангрина касаются его головы. Не с лечебным намерением. Просто касаются. Затем — начинали расчёсывать. Медленно, методично, разбирая колтуны. А после — плести. Длинные, чёрно-красные, пышные волосы, эти самые непозволительные волосы, которые он всегда в гневе и стыде сбивал с глаз, теперь аккуратно собирались в тугую, сложную косу у него на спине. Первые разы Марк замирал, как зверь в капкане, ожидая подвоха, насмешки. Но ничего не происходило. Только тишина, ритмичное движение пальцев и странное, почти гипнотическое ощущение… заботы. Это было хуже боли. Боль можно было ненавидеть. А это… это вскрывало что-то глубоко запрятанное. Внутри него, под грудами ярости и догм, всё ещё жил тот ребёнок. Тот, что мог искренне радоваться блестящему камушку. Тот, что жаждал простого прикосновения как знака: «ты не один». И этот ребёнок, ошеломлённый, цеплялся за эти редкие минуты тишины. А Марк — воин, багрянник, слуга Отца — тут же, в ту же секунду, с омерзением и ужасом затаптывал эту слабость. «Ты позволяешь ему это? Ты наслаждаешься, когда тебя причёсывают, как куклу? Ты — выродок. Умри, но не принимай эту жалость.» Но он не бунтовал. Он лежал недвижимо, зажмурившись, делая вид, что спит. Принимая эту немую заботу, которую не умел и не смел принять, и ненавидя себя за эту капитуляцию вдвойне. Он ни разу не видел, как Шангрин делает это. Но однажды, в щель между ресницами, он заметил отражение в тёмном стекле окна. Древний багрянник стоял у изголовья, его лицо скрывал капюшон, а его собственные волосы, до плеч, были убраны в несколько строгих, функциональных пучков. В его движениях не было ни нежности, ни отвращения. Была только практичность и безмолвное, всепонимающее принятие — факта длинных волос, факта их неудобства, факта того, что даже такое существо, как Марк, может нуждаться в простом акте порядка. И в этом принятии, лишённом всякой сентиментальности, была такая бездонная, непреодолимая сила, что против неё его внутренняя ярость была бессильна. Она разбивалась, как волна о скалу, оставляя после себя лишь тихий, горький и бесконечно стыдливый покой. Коса на его спине стала больше, чем причёской. Она стала физическим воплощением капитуляции. Молчаливым договором между тиранической милостью и яростной, беспомощной благодарностью. Знаком, что Мркг’грш’трактлар, некогда воин Церкви Очищения, теперь принадлежал иному, более древнему и безжалостному порядку. Порядку, который не требовал веры. Только — выживания.