Барбариски для Короля

Соня стояла среди хаоса, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, и понимала, что только что согласилась на самую странную работу в своей жизни. Её пальцы дрожали, когда она поднимала обрывки штор —от дикой смеси адреналина и абсурда. "Боже, я только что спасла Киркорова от суицида," — прошептала она, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони и оставляя грязный след. В углу валялся пистолет, и она пнула его ногой под диван, как будто это был просто мусор, а не орудие, которое час назад могло изменить историю российской поп-сцены. Дождь за окном превратил уборку в сюрреалистический перформанс — вода капала с её куртки на паркет, смешиваясь с осколками хрусталя, а она, как заведённая, металась между разбросанными подушками и перевёрнутыми креслами. В какой-то момент она нашла под диваном парик — седой, пышный, явно сценический — и не смогла сдержать истерический смех, примерив его перед зеркалом в позолоченной раме. "Ну что, Филипп Бедросович," — скривилась она своему отражению, но тут же сбросила парик, будто обожглась — в доме висел портрет Пугачёвой над камином, и её глаза казались живыми в свете молний. Когда последний осколок был выброшен, а шторы наспех повешены, Соня плюхнулась на диван, и тело сразу же стало тяжёлым, как будто кто-то выключил все её мышцы. Мокрая куртка прилипла к спине, но ей было всё равно — она уткнулась лицом в бархатную подушку с вышитыми инициалами "ФК", вдыхая запах дорогого парфюма и чего-то ещё... лекарственного, горького. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в сон — пистолет, торчащий из-под дивана, и свою руку, которая машинально потянулась к нему, будто хотела спрятать глубже. Она проснулась от удара по ноге — несильного, но резкого, как будто её пнули ботинком. "Где мой завтрак?" — голос звучал сверху, хрипловатый, но уже с привычной театральностью. Соня открыла один глаз — перед ней стоял Киркоров в атласном халате с драконами, держа в руках чашку кофе. Его борода была аккуратно подбрита, волосы уложены, а глаза подведены чёрным — он выглядел как живая обложка глянцевого журнала, если не считать глубоких синяков под глазами. "Я не повар," — пробормотала она, переворачиваясь на спину, и тут же пожалела — мокрая куртка хлюпнула, оставив на бархате дивана тёмное пятно. Он даже не моргнул, когда вода потекла по обивке, просто приподнял бровь: "И я тоже. Но у меня репетиция через три часа, а я кроме вашей мерзкой пиццы со вчера ничего не ел." Его пальцы нервно барабанили по чашке, и Соня заметила, что на них снова были все кольца — массивные, блестящие, с камнями размером с её ноготь. "Так что сваргань быстро что-нибудь. Я не притязательный." Последнюю фразу он произнёс с такой интонацией, будто это была явная ложь, но ему было плевать, что она это понимает. Кухня оказалась больше квартиры её бывшего парня, с мраморными столешницами и встроенной техникой, которая выглядела как экспонат из футуристического музея. Соня пялилась на холодильник с сенсорным экраном, пытаясь понять, как его открыть, пока случайно не нажала на иконку льда — аппарат выдал жалобный писк и выплюнул кубики ей под ноги. Яйца она нашла в дверце — упаковка с золотым тиснением, будто курицы несли их специально для коронации. Колбаса же оказалась какой-то чёртовой пармской ветчиной, нарезанной тонкими полупрозрачными ломтиками, которые слипались в руках, как мокрые салфетки. «Ты собираешься готовить в этом?» — голос Киркорова прозвучал у неё за спиной так резко, что она чуть не уронила сковороду. Он стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, и его взгляд скользил по её влажным джинсам и кроссовкам, оставлявшим следы на полу. «Это итальянский мрамор, между прочим, — он ткнул пальцем под её ноги. — Ты его испортишь. И вымой пол после себя. В гардеробе на втором этаже есть вещи бывшей работницы — надень что-нибудь, пока не убила мою кухню.» Соня фыркнула, но покорно поставила сковороду на плиту, которая загорелась синим пламенем без всяких кнопок — будто почувствовала её присутствие. Молоко из бутылки она плеснула в миску, смешав с яйцами так грубо, что желтки разлетелись по краям. Колбасу порвала руками — ломтики были слишком тонкими для ножа — и швырнула в смесь, где они тут же свернулись, как испуганные улитки. «Выглядит отвратительно, — прокомментировал Киркоров, но его желудок предательски урчал. — Но пахнет... терпимо.» Он внезапно выхватил у неё лопатку, переворачивая омлет с такой же театральностью, как будто дирижировал оркестром. «Сядь, — бросил он через плечо, указывая на стул за круглым столом в столовой. — А то ты мне тут всё испортишь. Я сделаю кофе, а то ты эту кофемашину за 300 тысяч навернёшь своей курьерской рукой.» Его пальцы ловко щёлкнули по сенсорному экрану аппарата, который тут же загудел, как маленький реактивный двигатель. Киркоров разделил кривой омлет пополам, но его половина оказалась вдвое больше. «Ешь, — он сунул ей тарелку, где желток сочился сквозь дыру в середине. — Ты выглядишь, как узник бухенвальда.» Сам он проглотил свою порцию за три укуса, не отрываясь от телефона, где мелькали сообщения от режиссёра. Вдруг его лицо оживилось — он поймал ветчину между зубов, как собака ловит летящий кусок, и замер с вилкой в воздухе: «Чёрт, почти вкусно.» Его брови поползли вверх, будто удивляясь собственному желудку, который не взбунтовался от такой похабной еды. Он швырнул телефон в карман халата, выпил кофе залпом и вдруг схватил её за подбородок, разворачивая лицо к свету. «Ты хоть спала?» — спросил он, а сам уже отпускал её, шагая к лестнице. Его пальцы срывали халат на ходу, обнажая спину с татуировкой собственного герба и портретом самого себя— рисунки дрожали на напряжённых мышцах. «Через час за мной приезжает водитель. Не трогай мои вещи, не отвечай на звонки и переоденься уже, ради бога — ты пахнешь мокрой собакой!» Соня зевнула, собирая тарелки, когда его голос донёсся с лестницы, как гром с ясного неба: «КЛЮЧИ!» Она подняла голову — Киркоров стоял уже в дверях, в чёрном пальто до пола, с солнцезащитными очками в золотой оправе. Он тыкал пальцем в ключницу у зеркала, где болтался брелок с бриллиантовым черепом. «Если сбежишь — оставь записку. Или не оставляй. Мне плевать.» Дверь захлопнулась так, что затряслись фотографии на стенах в рамах. Она бродила по дому, как по музею курьёзов — унитазы с выгравированными инициалами, зеркала в рамах из страусиных перьев, ванная, облицованная мрамором с портретом самого Киркорова в виде античного бога. На втором этаже она нашла свою комнату — скромную каморку напротив его спальни, с кроватью под розовым бархатным покрывалом и фотографией Пугачёвой на тумбочке. «Ну хоть не его лицо на подушке», — фыркнула Соня, открывая гардероб, где висели чёрные платья с белыми фартуками — словно костюмы для ролевых игр богача и горничной. Телефон зазвонил в тот момент, когда она стягивала мокрый свитер. «Лиза, я теперь официально живу у Киркорова, — заявила Соня, зажимая трубку плечом и натягивая слишком большую униформу. — Да, того самого. Нет, он не предложил мне руку и сердце — только должность горничной и зарплату в двести штук». Она расстегнула верхние пуговицы — платье пахло чужим дезодорантом и чем-то ещё — возможно, страхом предыдущей работницы. «Да, серьёзно. Через час приеду за вещами. И да, ты можешь рассказать об этом всему универу. Пусть знают, кто теперь кормит меня с золотой ложки». Зеркало в ванной показало её в чёрном платье с кружевным воротничком — словно героиню дешёвого эротического романа про соблазнение миллионера. Она скривилась, поправляя складки на груди, где ткань неестественно топорщилась. «Боже, я похожа на проститутку из старых французских фильмов», — пробормотала она, замечая, как декольте обнажает шрам над ключицей. Телефон завибрировал — сообщение от научного руководителя: «Костюм Фантома требует переработки. Красный слишком банален. Приезжайте в мастерскую к 15:00». Соня закатила глаза, сбрасывая униформу на пол. «Филипп, — крикнула она в пустой дом, — у меня срочные дела в институте! Ваш водитель свободен?»