Ночь, которая не кончается

      Ещё через вечность, меня вызвала комиссия. Оказавшись вновь в этом зале, я ощутил лёгкий мандраж. Нужно было уверенно встречать вердикт, а потому постарался выдохнуть. Я расправил плечи и встал на своё место.       — После рассмотрения всех представленных доказательств и обстоятельств дела, комиссия пришла к выводу об отсутствии оснований для отстранения шерифа Норт-Килла Трэвиса Хэккета на основании физического и психологического состояния здоровья. В связи с этим — производство по делу прекращается. Так же, просмотрев снова материалы дела, комиссия пришла к выводу о необходимости проведения дополнительного расследования для установления всех обстоятельств и возможных незаконных действий со стороны детектива Арно Джонсона.       После оглашения заключения, я ощутил ярое желание напиться, что оказалось невозможным. Врач прописал мне такую диету, что в ближайшее время даже нюхать спиртное запрещено.       Досадно.       С явным нехотением я вернулся в больницу, а затем и свою палату, где было совершено неуютно. Невольно, проводя ладонью по поверхности тумбы рядом с кушеткой, я вспомнил свою жизнь в фамильном доме. Сердце забилось сильнее, меня пронзило чувство болезненной ностальгии. Я зажмурился, тяжело вздохнул и практически упал на кровать. В голове не было никаких мыслей, лишь воображение старой комнаты.       — О чём вы думаете, Трэвис? – послышался тихий, приятный на слух голос моего терапевта. Я взглянул в сторону двери и удостоверевшись, что это врач, откинулся назад.       — О доме, – коротко ответил я, совершенно безжизненно.       — Иногда я тоже думаю о нём, – мне показалось, что она подошла ближе.       — О доме?       — Да, о месте, где жила будучи ребёнком, – послышался тихий скрип и я понял, что она села на свой стул.       — Невозможно отделаться от мыслей, от их образов, я... Честно говоря я забыл как звучал голос моего отца, – мне было очень больно. Особенно осознавать, что мой папа остался лишь образом, абсолютно беззвучным. – Даже в моих снах он теперь молчит.       — Так случается.       Я усмехнулся.       — Забыла вас поздравить, вы прошли комиссию.       — Не без вашей помощи, – абсолютно искренне ответил я, правда благодарный за её помощь.       — Всегда рада, – более тихим тоном сказала девушка и я приподнялся. Что-то встревожило меня, я взглянуть на её улыбку. Щеки её залились лёгким, природним румянцем.       — Я вас смутил?       — Слегка, – меня это удивило и она поспешила объяснить мне. – Всегда такая реакция на похвалу или благодарность. Приятно помогать людям.       — Заметно. Я могу узнать как Андреа?       — Уже намного лучше. Мы работаем... Она вспомнила всех, кто был в комнате, но нам нужно ещё немного, чтобы составить картину происходящего.       — И кто же был в комнате?       — Я бы не хотела сообщать, учитывая ваше состояние и состояние Андреа.       — Я полицейский, – вопросительно глядя на неё, я старался выглядеть убедительно.       — А я психиатр, наши сеансы кондифициальны.       — Однако, вы должны помогать следствию, – я пытался парировать.       — Верно. Но если я скажу, то первым же делом вы позвоните Артуру и устроите себе мозговой штурм, что мистер Говард запретил категорично.       — Я откажусь от сеансов и выпишусь.       — По моей настоятельной рекомендации, вы должны проходить сеансы и дальше после выписки. За вами будут наблюдать.       — Если я дам слово, что не скажу ничего Артуру?       — Я не доверяю полиции.       — Может договоримся?       — Я сомневаюсь, что вы согласитесь на мои условия, шериф Хэккет, – Атия выделила последнее обращение, глядя на меня очень испытывающе, словно она поймала меня на чем-то.       — Выкладывайте, чего хотите?       — Чтобы вы рассказали как на самом деле умерла ваша семья. Всё, в деталях.       Я опешил, продолжая смотреть на неё максимально отстранённо, будто меня совсем не испугало это условие. Потому, я молчал, смотрел куда-то в сторону, на дверь, на пол, на жалюзи, только не на неё.       — Трэвис, я лишь хочу помочь вам. Мне важно это сделать. Что вас останавливает? – голос врача был таким сочувствующим, сопереживающим, что невольно меня всего сжало. – Не может быть ничего такого, что нельзя было бы рассказать. Если вы будете хранить это в себе, то это же и будет съедать вас изнутри.       — Это нельзя рассказать.       — Почему? Что произойдет, если вы расскажите?       — Вы посчитаете меня сумасшедшим и в это не поверите, никто не поверит, никогда не поверит.       — Но я готова выслушать, готова поверить.       — Это вы сейчас так говорите, – усмехаясь продолжал я.       — Как врач может помочь своему пациенту, если тот не рассказывает правду о своих симптомах и причинах?       — Никак. Мне не нужна была помощь с самого начала.       — Это вам так кажется. А я вижу, что вы стали более открытым, вы стали больше улыбаться.       — Да кого это вообще волнует?       — Грегори, Артура, меня, – она ответила взволнованно, хоть и вопрос был риторическим.       — Атия, я не идиот, я — полицейский, и знаю чем заканчиваются такие откровения. Сам видел это, – разводя руками, я старался выглядеть максимально спокойно.       — Вам ничего не угрожает, ведь вы не убивали свою семью.       — Семью нет.       Её взгляд изменился, я заметил это и понял, что ответ был неправильным.       — А кого вы убили?       — Никого. Я же говорю, что родных своих не убивал.       Зазвонил телефон, она потянулась в карман и извинилась, взяла трубку и покинула палату. Последнее, что я услышал это было: «Да, солнышко». Невольно, в моей голове возник образ, как бы должна была выглядеть её дочь. Улыбка озарила моё лицо. Она знает, что придёт домой и там её будут ждать.       Стоило войти в дом, как на мгновение мне полегчало. Руки мои всё ещё тряслись, но на душе стало спокойней. Если бы не грязь, что тянулась за мной по пятам. Ботинки и штаны были полностью в болоте, ведь пока я рыл яму для своей жертвы, начался дождь; словно знак, что нужно смыть сегодняшний день, моё самое страшное преступление в жизни. Однако, такое не смывается так просто.       Свет в гостиной и на кухне всё ещё горел. Меня конечно же ждали. Я снял шляпу и повесил её на вешалку, вода стекала с полей, капая на пол.       — Ну? — голос матери прозвучал резко, и я услышал знакомое шарканье её тапок. — Бог ты мой… — Констанс подошла ближе, быстро окинув меня взглядом, но не задерживаясь на лице. — Снимай рубашку. Вся мокрая и в грязи.       Я повиновался молча, стянул ткань и передал ей.       — И чего стоишь? Штаны тоже давай. Только обувь сначала сними, не хватало ещё болото по всему дому разносить. Чистые вещи на коммоде.       Я послушно расшнуровал ботинки, стянул их и, уже оставшись в нижнем белье, направился в ванную.       — Я помоюсь и расскажу, — бросил я, прежде чем скрыться за дверью.       Констанс ничего не ответила. Не потребовалось. Она и так знала, что я сделал.       Я вышел на кухню и обратил внимание, что мама как ни в чём не бывало пьет чай. Её вид был абсолютно невозмутим. Сделав ещё шаг, наконец снова услышал:       — Ну? — она подняла на меня взгляд, в котором не было ни сомнений, ни лишних эмоций. Ей просто нужно было услышать.       Я вдохнул глубже и сел напротив, скрещивая руки на груди. Нужно было сказать спокойно, железно, как меня учили.       — Приехал, застрелил пока он спал. Взял тело, отвёз к той пещере, где-то на уровне двух метров закопал, – я постарался собраться, а потому звучал так, будто просто чинил забор или вывел лишних койотов. Ощущения были просто напросто мерзкие.       Констанс выслушала меня внимательно, время от времени хмурясь.       — Ты могилу утоптал? – спросила женщина, я кивнул. – Никто не видел? На дороге машин не встречал?       — Нет.       Лишь наконец убедившись, что всё сделано правильно, в голосе появляется редкостное явление — одобрение.       — Хорошо, — говорит она, убирая чашку в сторону. — Так и должно быть.       Её рука на долю секунды касается моего плеча, взгляд наполненный облегчением. Она говорит мне.       — Ты умница, Трэвис. А сейчас, ложись спать.       Мать поднялась и пошла к себе, оставляя меня наедине со своим поступком и чувствами.       Я помню, что в ту ночь я долго не мог заснуть. Перед глазами всё ещё был Эд Бенсон, его глаза, когда я его только нашёл, а так же, его спину, когда я убил его. Невиновного, беззащитного человека.       И сегодня снова я думаю об этом и не могу заснуть. Воспоминания о той ночи возвращались ко мне время от времени, лишая рассудка. Для меня было привычным скрываться, не рассказывать о себе, о своих чувствах, но нынче я мог высказаться Атии. Но боялся рассказать ей больше. Волновал аспект того, каким она будет видеть меня после признания. Как вообще можно продолжать слушать такого человека?       Раз за разом я представлял, как рассказываю правду и наконец освобождаю себя от этой ношы, но концовка всегда разнится.       Каждый день она приходила и пыталась выведать у меня хоть что-то, но я лишь сильнее закрывался. Я прекрасно понимал, что если буду молчать, то точно не проговорюсь. Это не нравилось моему психотерапевту. Наши встречи стали походить на монолог, из-за чего она сдалась.       — Вы ведь совершенно не доверяете мне? – ей достаточно было увидеть мой безразличный взгляд, чтобы понять ответ и продолжила. – Я это вижу. И в каком-то смысле понимаю вас. Хранить тайны тяжело, но задумайтесь: станет ли сильно хуже, если вы расскажите мне?       Я обречённо усмехнулся. Понимал, если вдруг меня в чем-то обвинят или заподозрят, то у неё спросят первой. Она обязана будет по закону рассказать всю правду. Я не могу допускать этого, ведь в таком случае окажусь за решеткой.       — Ваша мама, научила вас прекрасному навыку — молчание, – улыбнулась девушка, с теплотой говоря это. – Тяжело молчать, но ещё тяжелее заговорить.       Я продолжал смотреть куда-то в сторону, не желая более слышать это. Так отчаянно хотелось услышать сочувствие и понимание, но кто может понять меня, если не знает правды? А поверит ли кто-то в эту самую правду?       Мортон ещё долгое время просто смотрела на меня в надежде, что я всё же начну говорить. А этот момент всё никак не наступал. Мне было жаль, что она вот так тратит своё время, напрасно ожидая чего-то, но я всё равно продолжал не обращать на неё внимания.       — Прошу, идите домой, вас дома ждёт дочь, – уже не выдержав кинул я, переворачиваясь на другой бок, спиной к ней.       — Почему это вас так волнует?       — Она вас ждёт.       — Откуда вам знать?       — Вы хотите с ней увидеться.       Она тихо взяла свою сумку и направилась к выходу. Задержалась у двери и последнее, что я услышал перед тем как хлопнет дверь:       — До завтра, Трэвис.              Я не ответил, просто продолжил смотреть куда-то перед собой, раздумывая о прошлом.       

* * *

      На следующий день меня пришёл навестить Грегори, чему я был разумеется рад, но то, с чем он пришёл — озадачило.       — Ну ты серьёзно, цветы? – мой неверящий тон звучал почти саркастично, когда Белтон ставил их в вазу.       — Нужно было оживить. У тебя что дома, что в палате — как у покойника, – сообщил раздражённо судмедэксперт, всем своим видом показывая, что не примет от меня более никаких претензий. – Что-то ты злой в последнее время. Комиссию прошёл, проходишь сеансы психотерапии, что-то случилось?       Молча я наблюдая за его действиями, как старательно он поправлял каждый цветок и невольно, моё дыхание остановилось. Я вспомнил как с некой педантичностью, присущей любому врачу, он доводил до идеала каждый цветок лилий, которые дарил своей жене. Грег всегда был хорошим мужем, отцом, работником, человеком, чего совершенно не скажешь обо мне.       — Трэвис?       Наконец донеслось до меня сквозь призму сладостной настольгии, что вселила во мне чувство лёгкой белой зависти.       — Всё нормально.       — Информативно.       Он уселся рядом, глядя на меня с издевательской улыбкой.       — Практически тот же ответ я услышал от твоего психотерапевта.       — Не понял.       — Ну знаешь, – будто издалека начал мужчина, проводя ладонью по волосам. – Бедная женщина, ходит такая растерянная...       — С чего ты взял, что я в этом повинен? – вскинув брови спросил я с искренним недоумением.       — Я ходил такой же когда не мог два дня определить причину смерти при вскрытии, – невозмутимо, с полной уверенностью ответил Грег, а затем продолжил. – Я так понял, что ты выбрал свою классическую стратегию.       — Непрофессионально сотруднику правоохранительных органов откровенничать с малознакомыми людьми.       — Вот это ты выдал! Всю ночь наверное репетировал, – он отнёсся к моим словам скептически, в чём был прав, но я не мог сказать правду и ему. – Трэвис, я никогда из тебя ничего не тянул, но пойми, что эта женщина — ключ к освобождению.       — А я по-твоему в тюрьме?       — Это метафора, друг мой, – хлопая меня по ноге, Белтон улыбнулся. – Попробуй рассказать ей. Она поможет.       — Я не могу, – в очередной раз произнёс я, совершенно отчаянно пытаясь отбиться от его вопросов и настояний.       — Почему? Должна ведь быть причина твоего страха.       — Это не страх, я просто не хочу.       — Ну тут даже я могу тебе сказать, что ошибаешься, ты просто боишься.       — Хватит, – я постарался прозвучать жёстко, чтобы не продолжать. – Расскажи хоть как там Сьюзан.