Ночь, которая не кончается

      Моё сердце забилось с бешеной скоростью, в голове не было вариантов, почему бы он мне звонил, но я видимо слишком долго молчал и потому он продолжил.       — Я позвонил лишь бы сказать, что сожалею вашей утрате. Прекрасно понимаю как после потери семьи вы воспринимаете это дело. Однако, не стоит.       — Чего же? Хотите сказать, что это не убийство? – усмехнулся я, ощущая накатившую волну раздражения. Всё это походило на дешёвую провокацию.       — Тот кто это сделал — уже давно мёртв. Отпечатки на ружье были сыновей Мэттью, каков смысл копать под тех, кто итак под землёй? – меня словно оглушило после этих слов. В голове засела одна единственная, тревожная мысль.       "Откуда он знает чьи отпечатки пальцев мы нашли на ружье?"       — Откуда такая информация? – старался сохранять прежнюю сдержанность. Послышался тихий смех на другом конце.       — Угадал.       Прозвучало несколько коротких, давящих гудков, и я убрал телефон, сжав его в ладони, пытаясь совладать с собой. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось. В голове проносились десятки разрозненных мыслей — обрывки фраз, лиц, фактов, страхов. Они не складывались ни во что цельное, путались, накладывались друг на друга, только усиливая внутренний шум.       Первым порывом было позвонить Артуру. Почти автоматически палец потянулся к его имени, но я остановился. Я не был готов говорить. Не сейчас. Любое слово могло сорваться не так, выдать лишнее, показать слабость. Я решил выждать, дать мыслям хоть немного улечься.       Ричард так и не сказал прямо, чьи именно были отпечатки. Его ответ был расплывчатым, уклончивым — будто он сам не хотел произносить это вслух. И я понял: это лишь косвенная улика. Ничего твёрдого. Ничего, что имело бы вес без моих слов. А мои слова сейчас значили слишком много и одновременно слишком мало.       В каком-то полусознательном состоянии я добрался до своего этажа, машинально провернул ключ в замке и вошёл в квартиру. Запах, стены, тишина — всё это с каждым днём становилось всё более невыносимым. Пространство давило, словно сжималось вокруг меня. Здесь было холодно и неуютно, а тишина стояла такая плотная, что звенела в ушах, подчёркивая одиночество.       Сил принять душ не было. Мысль о воде, о движении, о необходимости что-то делать вызывала лишь усталость. Я прошёл в спальню и бессильно упал на кровать, не раздеваясь толком, будто тело само решило за меня.       Разум был пуст — не в хорошем смысле. Скорее выжженный. Весь организм болел от мыслей, забот и тревог, которые не отпускали меня ни на секунду последние дни. Но сейчас… Сейчас было почти приятно просто лежать. Не думать. Не решать. Не бороться.       Я прикрыл глаза, позволяя этой короткой, хрупкой тишине накрыть меня, зная, что это лишь передышка — но цепляясь за неё, как за последнее доступное утешение.       Я с улыбкой наблюдал за тем как Бобби и Калеб разбирали автомобиль на свалке; удивительно было, как эти двое любили машины и дядя Боб объяснял всё племяннику. На мою машину нужна была новая деталь, поисками которой и были заняты механики. На плечо упала рука, обернулся, встречаясь с еле заметной улыбкой отца.       — Развлекаетесь? – спросил добродушно он. Калеб подпрыгнул, держа в руках переднюю фару, как бы хвастаясь. Поиздевались над старым автомобилем знатно.       — Аккуратно, она треснутая, – предостерёг я, ощущая на себе пристальный взгляд Джедидайи. Племянник послушно кивнул.       — Через три дня полнолуние. Хорошо, что всё закончилось, – голос отца звучал так тепло и облегчённо, без тени прежнего напряжения – Теперь мы свободны, Трэвис. Могло быть лучше, но как есть.       Я посмотрел на него удивлённо, ощущая под этим гнетущим взором себя виновато. Он еле заметно улыбнулся и опустил взгляд, затем устремил его к Бобби и Калебу. Терпеливо ожидая его подальших слов, меня не покидало чувство страха. Наконец, Джедидайя продолжил:       — Мы могли остаться живы, – сказал сурово отец, совершенно меняясь в лице.       — Папа... – из глаз моих хлынули слёзы и я попытался дотянуться до него рукой. В мгновение он исчез. Снова.       Сердце судорожно забилось, а пальцы затряслись словно в припадке. Посмотрев на весёлых брата и племянника, я рванул к ним.       — Калеб, Бобби! – но они даже не взглянули на меня и сникли в воздухе.       Ноги подкосились и я упал на колени, прямиком в зелёную травку, что постепенно стала терять свою насыщенность. Оглядевшись по сторонам с ужасом осознал — окружают меня лишь кучи металлолома.       Захотелось проснуться.       Я собрался и вдохнул поглубже, закричал что есть мочи и очнулся.       Пот стекал по моему лбу, футболка неприятно прилипла к спине. За окном всё ещё было темно, и это странным образом успокаивало — ночь будто защищала меня от необходимости просыпаться окончательно. Я перевернулся на другой бок, уткнулся лицом в подушку, закрыл глаза и попытался снова уснуть, словно сон мог стереть хотя бы часть мыслей.       Пульс был учащённым, гулким, отдавался где-то в висках. В голове вертелись разные обрывки, но одна мысль была настойчивее остальных: что же я делаю? Моё существование вдруг показалось мне немыслимым и каким-то нелепым, будто я давно живу чужой, плохо написанной жизнью. Смириться со случившимся было невозможно. Продолжать жить так, словно ничего не произошло — тоже. Между этими двумя состояниями я застрял, не находя выхода.       Всю свою жизнь я только и делал, что замалчивал. Чувства, эмоции, желания — всё прятал, запирал внутри, будто они были чем-то постыдным. Даже сейчас, когда мне пытались помочь, я отвергал любую возможность быть пожаленным. Стыдно. Горько. Но стоило кому-то коснуться темы моей семьи и того, что произошло, — всё обрывалось. Стена вставала мгновенно.       Иногда хотелось рассказать. По-настоящему, без полуправды и недомолвок. Но кому? Кто поверит в оборотней?       От этой мысли внутри стало ещё холоднее. Я стиснул зубы и глубже зарылся в подушку. Доказывать что-то было тяжелее всего. Стоило начать говорить правду — и мне не поверят. А может, и хуже: обвинят. Я никогда не любил спорить, никогда не умел кричать в защиту себя. Я просто делал то, что казалось правильным.       И правильным мне казалось — молчать.                                           * * *       С самого утра я ощущал некое волнение, будто что-то упускаю. Телефон зазвонил около восьми утра и подняв трубку от Артура, тяжело вздохнул. Мур чувствовал моё нежелание говорить, но сообщил, что Андреа стала вспоминать и он направляется в больницу.       Настолько сильно эта новость взбудоражила меня, что я оказался возле палаты быстрее своего коллеги. Детектив подоспел через пару минут.       — Андреа спит, вам всё сообщит мисс Мортон, – сказал доктор, хмуря глядя на какие-то бумаги.       — Кто это? – спросил удивлённо я и встретился взглядом с Артуром.       — Её психиатр.       Странно было, что я попросту не знал — или не вспомнил — об этом раньше. Я не любил психиатров и психологов. Терпеть не мог. Работать с ними, впрочем, приходилось довольно тесно. Нет, не спорю, среди них встречались умные и действительно сильные профессионалы, но, по моему опыту, — редко. Чаще всего они копались в словах, строили догадки и с видом знатоков лезли туда, где сами не понимали, с чем имеют дело.       Из мыслей меня вывел женский, пронизывающий голос.       Я развернулся и увидел женщину лет тридцати, возможно, чуть старше. Она была красивой — не броско, а собранно, сдержанно. Чёрные брюки свободного кроя, строгая приталенная рубашка и поверх — больничный халат. Всё аккуратно, выверено, почти слишком правильно. Такие люди обычно знают, что делают. И это меня насторожило ещё сильнее.       Она вежливо поздоровалась, представилась Артуру, а затем протянула руку мне.       — Атия Мортон, — сказала она с лёгкой улыбкой.       На секунду я оцепенел. Не из-за имени — из-за взгляда. Острый, внимательный, будто она уже что-то для себя отметила. Я машинально ответил на рукопожатие, не позволяя паузе затянуться.       — Трэвис Хэккет, — произнёс я, натянув едва заметную, усталую улыбку.       — У Андреа диссоциативная амнезия, — без лишних вступлений начала она. — Её психика блокирует воспоминания в результате травмы и сильного стресса. Таким образом мозг защищает её от перегрузки.       Говорила она спокойно, уверенно, тем самым ровным тоном, который обычно раздражал меня сильнее всего. Будто всё уже разложено по полочкам, будто человеческая голова — это схема, а не хаос.       — Мы провели несколько сеансов, и ей становится легче. Пока я настоятельно рекомендую следствию не вмешиваться: любое давление может запустить процесс заново.       — Ну так… Вы что-то узнали? — нетерпеливо перебил я.       Я почувствовал на себе сразу несколько взглядов, но отступать не собирался. Атия коротко кивнула и продолжила, ничуть не изменившись в лице.       — Да. Я задала несколько вопросов, исходя из попытки понять причину такого защитного механизма. Андреа призналась, что в последнее время сильно переживала из-за Оливера. Он начал встречаться с парнем и старательно это скрывал: не приводил его домой, не знакомил с семьёй. Себастьян из-за этого сильно нервничал, в доме стало много ссор между Мэттью, Себастьяном и Оливером.       Она сделала короткую паузу, будто проверяя, слушаем ли мы.       — Также Андреа уверена, что во время стрельбы Оливер находился в гостиной. Остальные вопросы я планирую затронуть позже, когда её состояние станет стабильнее.       Повисла тишина.       Лично для меня это не стало откровением — лишь подтверждением тех мыслей, что давно крутились в голове. А вот Артур выглядел так, будто услышал всё это впервые. Он молчал, явно переваривая услышанное.       Моё внимание внезапно привлёк странный жест. Лечащий врач отвёл Атию в сторону, положил ладонь ей на спину и, почти наклонившись, стал тихо что-то говорить — так близко, что это больше походило на шёпот.       Я машинально нахмурился.       Психиатр, — мелькнуло в голове с неприятным оттенком. Слишком уж уверенная. И слишком внимательная.       И почему-то от этого стало не по себе.       — И что ты думаешь? – донёсся до моих ушей растерянный голос Мура, и я наконец вернул на него свой задумчивый взор. Меня это слегка взбесило, мне казалось, что даже он и то меня не слышит.       — Ничего нового, – пожав плечами я язвительно усмехнулся, Артур нахмурился.       — Ты знаешь больше меня? – да, по нему сразу было понятно, кем он работает. Детектива выдает прямота и постоянное желание задать вопрос с обвинением.       — Я знаю, что в команде есть те, кто болтают больше, чем работают, – мой голос прозвучал холодно, отстранено и Артура это напугало. Тень страха, что пролетела мгновенно, на секунду отобразилась на его лице, в зрачках.       — Ты о ком-то конкретном? – спросил следователь, явно хмурясь. Возможно он думал, что я хочу обвинить его.       — Если ты ещё этого не понял, Артур, значит, ты просто не туда смотришь, – ответив я ощутил, что стал совершенно пуст. Во мне будто не было ничего, совсем ничего. Я решил, что хватит с меня сегодня диалогов и пошёл прочь, но был окликнут.       — Мистер Хэккет, – обращался ко мне знакомый уже женский голос. Обернулся, удивлённо глядя на стоящую перед мной психиатра. Её лицо выражало всё такую же дружелюбность.       — Да? – спросил я неловко, не понимая причины её обращения. Девушка замялась, а затем сказала.       — Хотела сказать, что мне очень жаль по поводу вашей семьи, – сказала с грустью Атия, заставляя меня вновь почувствовать себя жалко. Меня раздражало любое упоминание об этом, скорее даже эти соболезнования.       — Спасибо, не стоит, – ответил я совсем отстраненно, чем вызвал обречённую улыбку на лице врача.       — Вы всегда были излишне угрюмы, – с прежним спокойствием и сдержанностью отвечала мне Мортон, вновь удерживая моё внимание.       — Всегда? Мы разве были знакомы? – для меня было странно слышать такую формулировку. Ведь я мог поклясться, что видел её впервые.       — Крис часто звал меня помочь с детьми. Видела вас пару раз в лагере, – голос женский звучал очень воодушевленно, чуть-ли не ностальгически.       — Понятно, – учтиво кивнул я, стараясь сделать вид, будто мне это интересно.       Атия взглянула на меня изучающе и видимо поняла моё нежелание общаться. Надеюсь, что решила не принимать это на свой счёт, ведь за последнее время я всё сильнее начинал ненавидить любые дискуссии.       Попрощавшись, я вышел из больницы, нервно сжимая кулаки. В голове вновь возобновлялись сцены, проматывались заново в очередной раз. Хотелось отогнать их. Но невозможно было забыть самый настоящий ужас.       Я помню, как боролся с оборотнем — и одновременно с невыносимым желанием разрыдаться прямо там, на месте. Когда сил почти не оставалось, когда казалось, что ещё мгновение — и руки дрогнут, ослабят хватку, и остервеневшее животное снесёт мне голову. Пытаясь выжить, я краем сознания видел, как моя семья сражается с Крисом, и понимал: нужно помочь им — в то самое время, когда я и себя спасти не мог.       Отовсюду неслись крики, непрерывный грохот, и в самом конце — выстрел. Чёткий. Оглушительный. Точно такой же, как тогда, в ту ночь, когда я убил туриста.       Это мгновение так ярко отпечаталось в моей голове, что не отпускало меня по сей день. Я понимал и принимал: мысли об этом будут преследовать меня всю жизнь. И никакие оправдания — что всё было ради семьи не помогали. Как вообще можно было забыть такое?       Я настолько погрузился в воспоминания, что не сразу понял: оборотень снова наваливается на меня, давит, грозясь убить. Но внезапно хватка ослабла — и меня окатило тёплой кровью. Лора обратилась обратно. Практически голая. Я резко отвернулся, машинально переведя взгляд на дробовик. На секунду в голове мелькнула мысль — короткая, опасная, — но я тут же отогнал её.       Хватит крови.       Во рту ощущался привкус металла, смешанный с горечью отчаяния. Было страшно посмотреть в их сторону, потому что я знал — они мертвы. Лора смотрела на меня с сожалением и шоком. Райан — так же. Я не винил его. Нет. Если бы он не убил Криса, умерли бы все. Но как же блять, как же это было больно.       Я смотрел на трясущегося парня с моим дробовиком в руках — тем самым, заряженным серебряными пулями, невольно сжал кулаки. Тогда до меня окончательно дошло: это моя вина. Только моя. Я был наивен и глуп, позволив вожатым обвести меня вокруг пальца и унести оружие.       Эти пули предназначались для Сайласа. Не для моей семьи. Никогда — не для них.       — Спасибо... Что... Не убил меня, – сказала девушка, чуть-ли не заикаясь.       — Да... Взаимно, – с неким разочарованием ответил я, не понимая, как скрыть накатывающую истерику.       — Так... Что теперь, все здоровы? – спросила аккуратно, с неким страхом или что.       — Что? А... – неверяще переспросил я, а затем меня осенило, и лицо озарила злостная усмешка. – Думаешь, это конец? Как бы не так, – мой голос звучал холодно, в нём проскальзывали нотки язвительности.       — Как, я не понимаю. Крис же мертв, – удивлённо высказался Райан, не соображая, что именно здесь происходит.       — Крис не был первым, – ответил спокойно я.       Повисла пауза.       — Это невозможно, – отрицая, добавила Лора.       — Калеб, – начал я и тут же почувствовал, как подкатывают раздражение и тошнота. – Кейли, ты её убила. Её брат.       — Что?       Я видел, как в её глазах вспыхивают образы и сцены — и даже боялся представить, что именно она вспоминает.       — Он укусил Криса и Кейли... Крис хотел защитить их. Он был хорошим человеком, – сказал я искренне, но понял: им всё равно. Было невыносимо осознавать, что такого человека никто так и не узнал по-настоящему.       — Ну, кто... Укусил Калеба?       Лора была вымотана, загнана, она даже не представляла, насколько измотан был я. Каждое полнолуние, и не только — я охотился за этим волком.       — Сайлас. Столько лет его ищем... Он цыган, кочевник..., – говорил я размеренно, постепенно чувствуя странное, болезненное спокойствие. – Он удрал, но мы надеялись, что он вернётся, и мы его прибьём, – добавил обречённо. – С побережья доходят новости... Дикий мальчик-альбинос... Большой белый волк.       — Белый волк..., – голос Райана прозвучал странно, почти зловеще. Я вскочил.       — Что, что что? Где? Где ты его видел?! – я вцепился ему в воротник, почти срываясь. Я хотел знать. Хотел убить его. Хотел, чтобы всё это закончилось.       — Эй! Пусти его!       — Возле... Возле домов сегодня, – испуганно ответил парень. Даже шериф иногда не способен удержать себя в руках.       — Так... Так... Всё сложится. Всё сходится, – словно умалишённый бормотал я, цепляясь за эту мысль. Я указал на Лору. – Он вернулся уже давно, и из-за него в начале лета вы съехали с дороги. Помогите. Прошу. Мы спасём Калеба. Спасём остатки моей семьи.       Мой голос звучал жалко. Отчаянно. Да я и выглядел так же. И мне уже было всё равно. Калеб ещё жив.       Эти воспоминания настигали меня снова и снова. Они не просто всплывали — они сжигали изнутри, словно кто-то нарочно раскручивал старые раны, не давая им затянуться. Они рвались наружу, откликаясь тупой, давящей болью в груди, от которой было трудно дышать. За всю свою жизнь я так и не сумел сделать ничего по-настоящему хорошего. Никому не помог. Никого не спас. Всё, к чему я прикасался, в итоге оказывалось сломанным.       Я поехал домой. По пути зашёл в магазин и, не особо задумываясь, взял несколько бутылок алкоголя и немного закуски — будто это было чем-то обязательным, почти ритуалом. Уже оказавшись в квартире, не раздеваясь, я залпом выпил первый стакан жгучего напитка. Горло обожгло, в груди разлилось тяжёлое тепло. Я шумно выдохнул, впервые за день ощущая хоть какое-то подобие расслабления.       Полностью разделся, улёгся на диван, включил телевизор. Ел, пил — делал вид, что отдыхаю. Меня хватило всего на пару минут. Потом я расплакался. Не тихо, не сдержанно — как ребёнок, захлёбываясь, без всякого контроля. Пелена слёз мгновенно закрыла глаза, мир расплылся. Лицо стало мокрым, губы — солёными. Я закрылся руками, содрогнулся и, тяжело, с надрывным всхлипом вдохнув воздух, опустил голову на колени. Мои всхлипы были похожи на болезненные стоны. Я правда чувствовал боль — острую, открытую, такую, от которой невозможно отвернуться.       Я был беспомощен. Ничтожен. Жалок. Одинок.       Раздался писк уведомления. Я поднял взгляд на ноутбук и открыл его. Артур писал, что не понимает, что происходит, что переживает и просит рассказать. Я смотрел на экран несколько секунд — и закрыл крышку. Я не мог. Не хотел. Не был способен подобрать слова.       Я снова уставился в телевизор, по которому шёл какой-то фильм. Хотелось зацепиться за картинку, за диалоги, заставить разум замолчать хотя бы на пару минут. Но чем сильнее я пытался отвлечься, тем настойчивее прошлое возвращалось. Мысли шли по кругу. Как же я хотел всё исправить.       Я помнил тот разговор с матерью. Помнил, как оправдывался перед ней за смерть Кейли. Я сказал тогда то же самое: «Я хотел бы всё исправить, но не могу». Но этого ей было недостаточно. И тогда мне просто… Больше нечего было делать.       Всю жизнь меня тыкали носом в обязанности, в промахи, в то, что я должен был сделать лучше. И я злился. Всегда злился.       Но не на неё.       На себя.       Потому что я никогда не мог ответить ей. Никогда — опровергнуть сказанное, доказать, что её слова жестоки и несправедливы. Я просто молчал. Единственные, кого я действительно защищал были племянники. Иногда, разумеется, и Криса. Всё-таки он мой брат, и я чувствовал ответственность за него. Мы часто ссорились, да, но я искренне любил его. И был уверен, что он любил меня в ответ.       Отец всегда говорил, что мы с Крисом — две истерички, и что мы хуже матери. Мы только усмехались. Джедидайя в наших конфликтах держался в стороне — он был сторонним наблюдателем, почти никогда не вмешивался.       И вдруг мне стало интересно.       Эта психиатр… Та, что работает с Андреа. Она ведь знает меня. Знает куда больше, чем я позволял знать о себе другим. А я её — совсем нет. Только сейчас в голову пришла мысль, что повёл я себя… Не очень-то вежливо.       И, что было куда страшнее, — возможно, я недооценил, насколько близко она подошла ко мне.