in sanguis satus

Любят ли Боги своих созданий? Лелеют ли их, напевают хранящие мирный покой колыбельные, подобно матери, что качает младенца в люльке? Хранят ли трепетно в сердце первые шажки на шатких ножка, первые значимые достижения и душу рвущие обидой провалы? Прощают ли милосердно за те грехи и ошибки, камнем на сердце висящие, что к чистилищу огненному из сожалений вниз тянут? Но что по сути есть любовь? К тем созданиям, что ходят по земле обетованной на одной или двух парах конечностей. К тем созданиям, что широким разворотом крыльев рассекают небесную гладь. К тем созданиям, что плавают в зеркальных углублениях вод. К тем, что рано или поздно все равно вернутся в землю. К тем, что рано или поздно станут почвой, опорой для тех кто будет после. К тем, что сугубо по добровольному желанию решаться обрезать метафоричную пуповину, что на нежной шее петлей несколько раз обернулась. Ибо что есть дитя, если не продолжение родителя? Беззащитное, уязвимое существо, не способное даже на крохи самостоятельности. К тем, что рано или поздно отвернутся от всепрощающего и безусловно любящего лика родителя в чистой потребности набить на коленях свои шишки, с целью стать чем-то большим, чем просто частью, винтиком в вечно работающей машине. Как посмели они проявлять подобную дерзость?! Это сугубо человеческое желание, что стадной природе человека противоречит. Но человеческая натура и есть чистое противоречие во всех аспектах. Этим концепт «человека» и завораживает. Этим концепт «человека» и разочаровывает. Зацикленная качка маятника из стороны в сторону успокоения не приносит даже в зародыше. Или тем, кому не известен концепт страха перед неумолимой смертью нет дела до смешного в своей скоротечности жизненного цикла твари земной? Крошечные создания, несопоставимые бесконечному простору единых Неба и Космоса, что недостойны взгляда тех, кого только благоговейным шёпотом за закрытыми дверьми кличут Великими. Ведь даже люди не смотрят вниз, когда подошва сапога опускается на муравья. Вот в чем парадокс — и сотворение, и разрушения в структуре своей божественны и равноценны. Но сколько нужно создать, сколько сломать дабы приблизиться к той грани, что разделяет земное от Небесного. Воздвигнуть города и империи, только чтобы они пали перед неумолимым течением времени и другими воздвигнутыми городами и империями? Открыть новое знание, что перекроит скудное понимание структуры мироздания? Предать род людской тем, кто явился с Неба? Дать жизнь? Отнять её? Где же та грань, через которую хочется с разбегу перепрыгнуть? Та грань, которую преодолев можно будет скинуть кандалы человеческой никчемности? Его Мастер стремится к эволюции, к развитию, но при этом желает быть подобием чего-то уже существующего. Разве это не оксюморон? Разве не смешно до колик в животе? Как можно желать стать большим, оставаясь лишь жалким причастным. Как можно жаждать вести охоту на глаза, слепцом оставаясь. Как можно жаждать прозрения, отказываясь смотреть и видеть. Нелепость. Бессмыслица. Как можно гордо звать этот ничтожный симулякр прогрессом? Великим нельзя стать — только родиться, также, как антилопа львом родиться не может. Неужели эту простую аксиому так тяжело принять и смириться с отвратительной ограниченностью человеческой природы? Все люди однообразны. Одни и те же руки и ноги, скелет и органы. Одинаковая нервная система, немного различающаяся кровь. У большинства схожие, наискучнейшие шаблоны переживаний — как бы еще один день вынести, что съесть завтра, в порядке ли кто-то из близких. Скучно до смерти. Влачить жизнь не имея никакой поставленной цели. Люди по природе своей слабы, с этим спорить — пытаться из дырявой лодки воду кружкой откачивать. Так почему бы не преодолеть эту слабость? Не вести бессмысленную охоту на глаза, чтобы сидеть, запершись в высокой башне и взирать на людей презрительно, играя в просветленного небожителя, что мирские стенания и страдания отверг, минувшим днем. Почему бы не принять все то людское несовершенство и не преодолеть его? Идея Ксено проста — если не суждено родиться кем-то по праву появления на свет бороздящим просторы небес, почему бы не попробовать переродиться, в кого-то большего, чем просто человек. Подобно бабочке, что из кокона сплетенного гусеницей прорывается на свет. Во что-то новое, что-то неизведанное, отличное от homo sapiense, отличное от тех Богов, что владеют звёздами на небосводе. Самому сплести себе кокон из плоти и крови. Чтобы выйти из него не иной, но видоизмененной, лучшей сущностью. Так как же можно родиться заново, если этот неотвратимый процесс для родившегося человека или его подобия протекает однократно? О том как протекает беременность, обо всех тонкостях и нюансах этого деликатного и ужасающе разрушительного процесса создания иного существа можно говорить бесконечно, и все равно сказанного достаточно не будет. Но в чем же суть проблемы? Человеческий организм после выхода на свет уже полностью сформирован, и, хотя, его можно деформировать внешне, повредить органно, на внутреннее, структурное, клеточное, гораздо более глубинное строение это мало влияет. Внутреннее определяет наружное, но никак не обратное. По крайней мере, весомых доказательств обратному Ксено пока не нашёл. Ах, вот бы можно было заглянуть внутрь следуя тому древнейшему постулату, что звучит так ёмко в своей резкой простоте — «не навреди». Но увы, невозможно сказать, что внутри, не вскрыв то, что вне. Живым на пользу это не идет. А от полусгнивших мертвых толку нет. И не потому что Ксено не любит пачкать руки отнюдь. Пацифизм? Смешно. Не то, что по локоть — по плечи — руки в крови не только у убийц, но и тех кто жизни спасает. В конце концов, у какого доктора нет кладбища за спиной? Специально ли, случайно ли, какая разница, когда утраченной жизни не воротить. Так что можно сделать, чтобы все переиначить? Перекроить природу homo sapiense, усовершенствовать, приблизить к идеалу? Ксено кривит губы и качает головой. В гробовой тишине его специального исследовательского зала этого все равно никто не видит. Все люди здесь кроме него спят, и снов не видят. Нет. Не то. Идеал отвратительное слово. Идеал ограничен и конечен. Быть совершенством, конечно, блаженство, но увы, он должен быть вечной целью и мотивацией, но никак не осуществленным достижением. Люди стремятся к звездам стремглав, но кричат от боли, стоит хрупкой коже коснуться пламени. Жаждут знать, и бьются головой об стены в стремлении забыть. Как же жалко. Его отражение в темной и гладкой поверхности стекла выглядит злым и разочарованным одновременно. Мирно плавающий в водах человек так безмятежен, что это достойно зависти. Стук невысоких каблуков поглощается выложенными камнем полами и высокими стенами. Институты и Церкви хранят множество секретов. Это помещение, скрытое от любопытных глаз лабиринтами коридоров, спрятанное глубоко в подземных залах и существующее только в памяти у такого малого количества людей, что чтобы пересчитать их пальцев одной руки с запасом хватит, один из них. Тут нет принцесс, и ни один дракон не охраняет его сокровище. Хотя, навряд ли у кого-то другого повернулся бы язык назвать его эксперимент подобным словом. Ничего не понимающие имбецилы, что не могут увидеть ценности прямо перед собственным носом. В данной исследовательской зале тепло, как нигде — испытуемых не следует подвергать не нужному напряжению, потому температура поддерживается постоянная, достаточная, чтобы полностью обнаженным было комфортно. В полу вырезаны углубления, куда надежно установлены шесть закрытых капсул из закаленного, наипрочнейшего стекла. А в капсулах в мирном онейроиде, подобно плоду в материнской утробе, плавают самые активные приверженцы Церкви. Трое мужчин и трое женщин. Каждый из испытуемых фертильного возраста. Выборка небольшая, но жаловаться не приходится — на большую расточительно тратить исчерпаемые ресурсы. Конечно, все происходящее в этой зале сугубо на добровольном начале. Зачем иметь дело с теми, кто пытается что-то вякать, а не подчиняется простым требованиям, если можно не иметь? Зачем брать тех, кто сопротивляется, страшится замыслов Ксено, если можно взять тех, кому терять нечего, кого никто искать не будет и, самое важное, кто ощущая свою ничтожность, сам не пожелает стать частью чего-то большего, чего-тона грани великого? Все очевидно поверхностно. А с получением внезапно свалившейся прямо в руки Ксено бесценной награды за минувшие деяния, видимо, — всей плаценты, что осталась от Великой — его исследование сдвинулось с мёртвой точки. Так что же представляют собой капсулы? Материнскую утробу. Тёмное уютное место, где не существует ни забот, ни тревог. Воистину священное место, где ничтожные сгустки клеток обретают и совершенствуют свою форму. Люди в них, соответственно, зародыши. Как происходит созревание и развитие эмбриона на полноразмерного человека? Опустим тонкости процесса слияния разделённых мужского и женского начал в одно что-то новое, где все просто и понятно — мужское начало стремится к женскому, и, если женский организм, что цикличен подобно фазам луны, готов его принять — и, проходя через множество невероятно сложных и тонких образуются первые зачатки возможного будущего человека. Но для развития и роста простой имплантации для зародыша мало. Как заведомо эгоистичный в природе своей человек, материнский организм он начинает подстраивать под себя. Медленно, но уверенно слой за слоем, оболочка за оболочкой. Оболочки, неотделимые ни от матери, ни от дитя пронизаны тончайшими разветвлениями сосудов, питают, защищают и позволяют плоду расти. Повторить их, увы, искусственным путем не вышло. Слишком много ресурсов требуется для взрослого человека. Слишком затратно и сложно. И слишком малый процент выхода. Воссоздать, постоянно обновляя, питательную среду, околоплодные воды, богатые всеми необходимыми питательными веществами, различными элементами и секретами материнского организма, в которой находится зародыш большую часть своего развития — да. Постоянно обновлять их, что естественным способом происходит в материнском организме тоже да. Но какой смысл в этом, если легкие человека не приспособлены дышать под водой. Если погружаться и плавать в них, впитывая кожей и через пришитую к вспоротому пупку искусственную пуповину питательные вещества один способны только жалкие минуты, всплывая вновь на поверхность ради пары жалких глотков воздуха. Каждое всплытие сводит все результаты на нет. Каждое ненужное открытие капсулы портит идеальную среду. Ксено очень хотелось задушить этих подопытных крыс. Но других ему вряд ли бы выделили. Пришлось подавлять самые светлые порывы в себе. Но, доставшаяся ему в награду за проделанную работу, плацента Бога ситуацию исправила в корне. Разделенная на шесть равных частей, вшитая в дно капсул и пришитая к концам пуповин, она каким-то образом погрузила в состояние невесомости, не требующего ничего из земных благ. Позволила им наконец впасть в мирный сон грядущих метаморфоз. Оторванные от невзгод мира, не думающие больше ни о чем, ждущие только момента раскрытия, чтобы в полной красоте явиться миру. Совсем как дети под сердцем матери. До чего поразителен женский организм. По настоящему элегантен в возможности вырастить и дать новую жизнь в себе — чистая суть созидания, как ничто иное близкая к божественному. И нет существа свирепей существа, что всеми правдами и неправдами готова защищать, и питать своим же телом свое возлюбленное дитя. Лирика. Лицо женщины, в ближайшей к нему капсуле, совершенно удмиротворенное. Никаких видимых физических изменений. Про переменны внутренние говорить пока слишком рано, и, без вскрытия не возможно. Терпение — благодетель. То, что при внедрении в структуру эксперимента плаценты Великой, люди смогли погрузиться в подобие эмбриогенеза, по сравнению с прошлыми попытками, уже прогресс невероятнейший. Ожидать больших, резких перемен в считанные дни глупо. Зародышу, чтобы до новорождённого дозреть требуются долгие триместры. Но один момент покоя не даёт. Участники исследования все взрослые, а значит сформированные физически и, вероятно, умственно, люди. Старение естественно, но не предполагает важных этапов развития. Не было бы эффективнее попытаться привлечь растущие организмы? Можно попытаться рассмотреть этот вариант, если в долгосрочном эффекта не будет. Или, если что-то непоправимое вдруг случится с одним из образцов. Не стоит все же, загадывать на будущее. А по планам у него проверка образцов этажом выше.

***

Холодные, мрачные воды разбиваются о берег, морозят голени и икры. Вода с каждым вдохом поднимается выше. Хочется отойти, но что-то сковало тело. Оно кажется покрытым бессчетными трещинами изваянием каменным, что разобьётся под постоянным орошением солёных вод. Нет, не камнем. Ледяной глыбой от воды неделимой. Сложно сказать, какое сейчас время суток — облака густые и тёмные, перекрывают луну или солнце, каждый видимый и невидимый участок неба над головой, что ни одному несчастному проблеску от небесных светил не прорваться. Облака висят так опасно низко, грозясь пасть небесной тяжестью на землю, и людей, что в сравнении с ними только с червями соизмеримы. Маяк в дали — единственный и ненадежный источник света, огонь от которого тает из-за растущего тумана. Порывистый ветер развивает полы плаща, срывает с головы шляпу, соль и песок надувает в глаза. Волосы неприятно бьют по щекам, лезут застывшими льдинками в глаза, отрезая важнейший из органов чувств. Холод пробирает до костей. Холодно становится до боли. До заледеневшей слизистой глаз и носа. До покрытых тонким слоем инея пальцев и ушей. Одно неправильное резкое движение, и подобно сосулькам образовавшимся под выступом крыш они сломаются. Но дело не только в теле. Что-то внутри терзает страхом, природа которого не ясна. Ужасом, с криком на губах от которого просыпаешься, не помня содержимого кошмара, но который остаточно разум терзать не прекращает. С болью от потери чего-то незаменимого. С горечью от обиды, что вернуть утраченное не получается, сколько безмолвно не кричи и не плачь. Даже океанский бриз отдает глубинной скорбью. Воздух пахнет гнилью. Разложением. Сладковатым ядом, что телами некоторых подвидов после смерти выделяется. Нужно бы задержать дыхание, чтобы не отравиться, но даже легкие болят от холода, ни один бронх не справляется со своей функцией, не способен воздух согреть, и каждый вдох и выдох отдается мучительной ледяной агонией в груди. Хочется расстегнуть сдавливающие грудь пуговицы на рубашке и жилете, но руками, кажется примерзшими к швам тела, пошевелить не получается, сколько мозг команд не подаёт. Хочется бежать или бить, но песок, волнами омываемый, ноги закапывает все глубже и глубже. Странное ощущение нереальности подавляет. Но сколько глазами не вращай, ни один источник света больше выловить не удаётся. Тьма границ не имеет, но оттенки ее распадаются едва заметно. А над волнами раздается звук громкий, высокий и протяжный. Он вызывает рябь по неспокойным волнам, закладывает уши, вибрирует в районе груди. Высокой тенью над головой поднимается огромная волна, грозясь раздавить. Нет, не волна. Огромное тело кита, что угрожающе застыло в секунде от падения. Кит поёт скорбную песнь, что заставляет кишечник внутри петлями сворачиваться. Ровно десять ударов сердца, что, кажется, раздаются во всем теле, требуется, чтобы в каждой детали видеть, как неотвратимо кит надвигается на него. Мышцы в ногах только сводит судорогой. Не сбежать. Пять ударов сердца требуется, до того, как огромная волна, что поднялась от падения мощного тела, сносит его на берег. Солёная вода заполняет рот, нос, уши. Болью и холодом обжигает нежные слизистые. Он наконец может шелохнутся, но легкие так жжет, что сил хватает только откашляться. Одежда противно липнет к телу. Песок под ладонями теплый. Тяжело подавить порыв зарыться в него кистями, чтобы хоть немного согреть озябшие пальцы. Не помогает. Холод, кажется, проник в его существо, стал неотъемлемой частью. Луна стыдливо выглядывает из облаков, освещая бухту вокруг. И кладбище из выброшенных на берег огромных тел. Китов, различной степени умерщвленности. Белеющие кости. Гниющая плоть. Полчища паразитов, что вьются под высохшей на берегу кожей. Тёмные глаза бусины, что смотрят кажется прямо на него. Видят все то, что есть на его душе. Все помыслы, все грехи. Но за что его судят? Почему киты выбрасываются на берег?

***

Его мастерская, надёжные почти в той же степени, что и Стэнли, обитель и крепость мало подходит для нахождения в ней посторонних на длительный период времени. Еще меньше она предназначена для нахождения в ней детей. Среди организованного и полностью структурированного хаоса из записей и исследований, в которых исключительно Ксено и в полной сенситивной депривации вальсировать может, очертания спальни для случайно забредших слабо проклевываются. Сквозь плотные бархатные шторы не проходит ни одного робкого луча закатного солнца, что даёт небольшую возможность вздремнуть, сидя в обитом кожей кресле. Он мог бы позволить себе и другие материалы, но смысла в этом мало — с кожи кровь быстрее и проще всего смывать. Здоровый цикл сна и бодрствования в его теле давно перестал существовать. Сон вынужденная необходимость, без которой тело не может функционировать в достаточной мере, потому, как бы ни раздражающе это было, приходится выделять несколько драгоценных часов на полное физическое и умственное бездействие. Но спать в кресле, с которого небрежно были скинуты черновики бестиариев о чудовищах, все же не удобно. Стареешь, Ксено, раз уж уступаешь лично свое койко-место нуждающимся. Но не класть же ребёнка его уже бывшего коллеги на пол? Хотя, должен он порой признать, что после хорошего сна без сновидений голова ощущается странно свежей. Когда драгоценная мысль и идея вертится где-то на периферии разума, готовая вот-вот сорваться с языка, дабы форму обрести, но в моменте ускользающая сквозь пальцы — небольшой перерыв на сон по пробуждении позволяет ей полностью сформироваться. Ухватить это состояние получается крайне редко, но после рождаются шедевры, которыми он по-отчески гордится. Милосердие, например. Или прекрасный Райкуо Стэнли. Кто знает, может и сейчас небольшой перерыв пошёл бы во здравие. Но, что-то заснуть не даёт. Потому, короткое, почти медитативное состояние другой действенный способ дать капризному телу краткий перерыв. Его раздумья прерываются чьим-то плачем. Но эти рыдания раздаются не рядом. Они звучат прямо в голове, эхом безутешного младенца повторяется по кругу. Раздражает и утомляет. Но, сколько уши не закрывай, сколько громкость собственных мыслей не повышай, они не уходят. А ребёнок рядом всхлипывает почти беззвучно. Шуршат простынь и одеяло, когда он мечется в пределах постели, объятый беспокойным сном. Разум в бессознательном так невозможно контролировать. Ни ужасы, что он рисует, стоит позволить себе, ни круговорот мыслей, что течет бесконечным удушливым потоком. Ксено не интересно содержание детских сновидений. Суть одна, общая для всех. Даже в самые светлые ночи, всем без исключения в Ярнаме снятся кошмары. Поверхностный и пустой сон без сновидений, сколько бы он не длился — благословенная редкость, которою не стоит принимать за данность. У мальчика закрытые веки и нос все еще красные. Личико опухшее от слез, с болезненными даже на вид дорожками от слёз. Так устал, что больше не может плакать. Так устал, что рыдания переходят в разряд болезненного. А плач, от которого не скрыться в отдаленной от города безопасности его дома, принадлежит скорее младенцу. Отчаянный. Сильный. Месячные дети мало на что способны и этот крик на любое изменение, что чувствительного ко всему ребенка тревожат — единственный их способ взаимодействовать с миром. Позвать на помощь, потребовать утешения и любви от неравнодушного к этому родителя, или, хотя бы кормилицы. Потому все немногочисленные силы они вкладывают в поистине мощные легкие. Ксено откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди. Позволяет себе прикрыть глаза и замедлить дыхание с сердцебиением. Если замедлить свои мысли, становится несколько легче. Так можно ощутить на периферии разума непривычное — частицу себя где-то далеко, движущуюся куда-то на север. Стэнли возвращается на родину? Зачем? И почему не предупредил об этом? Это связано с тем, что он отказался давать Ксено свою кровь накануне прошлой охоты? Картина совершенного спокойствия и расслабленности не держится и нескольких минут. Изменения уже в чужом дыхании, краткое прерывание в сердцебиении, с последующим его напряжённым учащением в полной темноте Ксено прекрасно слышит. Так же, как и всем телом ощущается потерянный и перепуганный взгляд на себе. Глаз не открывает, когда первым начинает говорить. Бедняжка и без того нервничает. Хотя, о чем нужно говорить с детьми ему не ведомо. И не то, чтобы его душа алкала это знать. — Как спалось? Ответа не следует. Бьякуя не научил своего сына вежливости и манерам при разговоре со старшими? — Мой старик, — тихо начинает ребёнок. — Что с ним? А, сразу к делу. Хороший подход. — Тоже, что и с каждым чудовищем, — сухо отвечает Ксено. — Убит. Тело сожжено. Пепел развеян над сельскохозяйственными полями. Значок Бьякую неприятно отягощает карман на груди. Это бессмыслица, он прекрасно знает, но даже сквозь плотную преграду из нескольких слоев ткани холодный металл почему-то кажется раскалено горячим. Ещё чуть-чуть и он одежду вместе с кожей прожжет, вечное клеймо на бледной, почти не видящей солнечного света коже оставляя. А ребёнку не нравится то, что он слышит. Это проявляется в совершенно не детской резкости в звонком голосочке. — Мой отец был человеком. — Был, — легко соглашается Ксено, все-таки глаза открывая. Простой трюк, чтобы зрение к темноте поскорей привыкло. Хотя, правильно было бы отметить, что в темноте он давно прекрасно видит. С тех пор, как принял первую дозу древней крови, и создал и возглавил орден охотников. — Но стал чудовищем, несущим опасность всем без исключения горожанам. Такое бывает. Если бы я его не устранил — ты бы стал первой его жертвой. Нет, действительно невыносимо. Отдать значок ребёнку, что в зубчатые края его вцепился слабыми, подрагивающими пальчиками, в слова на нем пытается вчитаться, кажется правильным решением. Только слезы, подобно падающим звездам сверкают в темноте. Капают на холодный металл и одеяло. Капилляры у радужек цвета киновари значительно темнее, полопались, верно. То, как блестит влага на детском лице, в теории должно задевать струны души. Увы и ах, инструмент Ксено давно расстроен и покрыт пылью и плесенью. — Как тебя зовут? Этот ребёнок плачет беззвучно. Позволяет горьким слезам по по-детски пухлым щекам стекать, не переходя в полноценную истерику. Сдерживает ли он себя перед бездушным убийцей своего родителя, или это особенности характера только время покажет. Неплохой самоконтроль. Поэтому небольшое заикание в речи Ксено ему прощает. — Сенку. Заморское имя, акцент и внешность. Как и у многих приезжих. В точности, как и у Бьякуи. Уже не важно. Мёртвые не скорбеют ни о чем. Особенно об оставленном на произвол судьбы ребенке. — Сенку, убивать Бьякую мне совершенно не хотелось. Орден охотников малочисленный, и каждый член в нем — ценный, невосполнимый ресурс. И я действительно не люблю зазря разбрасываться имеющимся. Его слова ребенка не утешают. Отнюдь. Он упрямо поджимает бледные губы, глаза вниз чуть опускает, чтобы влагу вновь на глазах собравшеюся скрыть. И все, дети зазря без конца тратят жидкость. К слову о жидкости. Ксено встаёт с кресла. Сенку за его действиями следит настороженно. Он не может винить мальчика. Но не привычно, что у кого-то инстинкт самосохранения присутствует. Не то, чтобы ребенок может взрослому противопоставить. Сквозь зашторенные окна прорывается немного света. Надо же, как скоро ночь наступила. Сверкает серебром в лунном свете острый кончик иглы. Ребёнок вжимается в стену. С неприкрытым ужасом смотрит на маленький шприц в руке Ксено. Его тело пробивает крупная дрожь, вибрации от которой он чувствует подошвой сапог. Какая чрезмерная реакция. А Ксено то толком ничего не сделал. — Не надо… Но дрожащие, умоляющие голоса для Ксено не больше белого шума. — Закатай рукав. Ребёнок не подчиняется. Качает головой из стороны в сторону, ищет лихорадочно глазами пути для побега, которых в тесноте и темноте комнаты, увы, нет. Но Ксено не та яркая птица, что некоторые звуки человеческой речи имитирует, которую иностранные торговцы привозили на летнюю ярмарку, не любит повторять дважды. А в Ярнаме жить и игл бояться? Абсурд. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Дай мне свою кровь, и я узнаю о тебе больше чем все. — Закатай рукав, — чеканит он безапелляционно, и ребенок нехотя подчиняется, под непреклонным взглядом единственного взрослого. Медленно пальцы перестают мнуть длинную манжету. Дрожаще расстегивают пуговку. Постепенно, явно оттягивая момент, рукав выше локтя все же подворачивает. Кожа на предплечье и видимом участке плеча испещрена ровными линиями свежих порезов и разной степени заживления рубцов. Локтевая ямка покрыта синяками и следами от игл. Белые, розовые и красные они молча говорят о той неприятной истории, через которую мальчик прошёл. На детской ручке это зрелище поистине ужасающее. Но ответы на пару вопросов даёт. Потому Бьякуя, словно преступник, пытался скрыться, сбежать из города? Ночь хранительница множества трагедий, и еще большего количества тайн. Двумя не опознаваемыми из-за чумы телами больше, двумя меньше, какая разница? Кто вообще заметит, верно? А площадь, где они со Стэном нашли его располагалась действительно близко к главным вратам. Брать с собой ребенка на охоту — самолично отвести его на гильотину, и, закрепив шейку меж досок, дернуть за веревочку. А чтобы Бьякуя из всех людей подверг своего сына, о котором без устали трещал, словно других, гораздо более важных тем на повестке для нет? Бред сивой кобылы. Как и многие другие приезжие, они однажды появились из-за молвы о чудодейственном исцелении, что практикуется только за высокими стенами Ярнама, и любые недуги способно подправить. Только кому из этих двоих оно нужно было, Ксено в подробности не вдавался. Личная жизнь подавляющего большинства подчинённых его не волнует. Но, видимо местное лечение не пришлось по душе сердобольному родителю. И увидев нестираемые следы на теле драгоценного чада, он решил оставить свой пост и свои обязанности, только бы вывести сына куда угодно далеко. Глупость несусветная. — На второй руке картина та же? Сенку только молча кивает. Природа его страха перед иглами становится ясна. Но необходимость в проведении процедуры она не отменяет. — Если от этого тебе станет легче, можешь отвернуться. Ребёнок дрожь унять усилием воли не может. По-птичьи тонка и хрупкая рука его, крепко зафиксированная хваткой Ксено, единственная часть тела, что не ходит ходуном. Но следуя совету, он глазки зажмуривает и отворачивается. Чего не вижу, того нет, верно? Только из чистого милосердия, Ксено быстро закрепляет жгут на плече, спиртовой салфеткой проходится по локтевой ямке. Хмурится раздражённо, чего ребёнок уже не видит. Руки бы оторвать тому, кто так небрежно поистыкал кожу уколами — вены не видны, и прощупываются ужасно. Игла входит в единственный целый сосуд. Затянуть помпу на себя, и кровь под давлением быстро заполняет шприц. Снять жгут. Извлечь иглу, к аккуратному месту прокола прижать другую спиртовую салфетку. Закрыть иглу колпачком, и положить обратно на поднос. Зажечь свечу в стоящем на столе фонаре, тусклый свет которого конмнату контрастно ярко осветил. Что-то поздно он спохватился. Но ему свет давно ни к чему. Краем глаза он замечает, что Сенку наблюдает за ним из-подлобья. Вглядывается, выискивает что-то на незнакомом лице. К чему ты пытаешься воззвать, мальчик? К жалости? К милосердию или состраданию? Эти вещи бесполезны, если хочется жить. Так выучи этот болезненный урок на собственной маленькой шкурке. Как странно. Салфетка за считанные минуты пропиталась кровью. Кровь запачкала часть светлой рубашки и одеяла, что ноги прикрывало. Прокол от иглы слишком маленький, чтобы в норме вызвать такое обширное кровотечение. Если только… — Твоя кровь не сворачивается. У тебя гемофилия? Сенку молча кивает. — И Бьякуя привез тебя сюда ради лечения? — Да. Его предположение подтвердилось. Снова, ожидаемо. Странно только, что мальчика не вылечили. Присоединение к ордену охотников, приближенному к верхушке неофициальной власти в городе, предполагает определённые преимущества. Быстрый доступ к живительной древней крови один из них. Вот и получается, ребенка Бьякуи целенаправленно не лечили. Назревает вопрос почему. Кровь остановилась. У Ксено не водится детской одежды. Но одна из его рубашек вполне сошла Сенку за ночную сорочку, даже если в плечах великовато, да и рукава, которые Сенку натягивает на пальцы, словно пряча от глаз руки, в надежде что кровь из них таким образом больше брать не будут, немного длинноваты. Лучше чем перепачканные кровью тряпки, которые после прошлой ночи с трудом можно назвать одеждой — Ты можешь попытаться сбежать, но я настоятельно этого не рекомендую, — Проигнорировать то, как ребёнка потряхивает после простой процедуры, к которой каждый ярнамит привычен, не получается, но успокаивать детей Ксено не умеет. Максимум, что он может предложить — накрыть шприц с кровью полотенцем, чтобы ребенок не видел того, что так его пугает. — Идти тебе некуда. А беспризорные дети на улице долго не проживают. Ксено не жесток. И лишней смерти никому не желает. Если Сенку решит остаться, то так тому и быть. Если попытается завершить начатое Бьякуей и уйти, ну Ксено так же препятствовать не будет. Так же, как на его поиски сломя голову не бросится. Мальчик поджимает губы и кивает. В маленькой головушке крутится много слишком мыслей и это почти слышно. Интересно. А детское любопытство пересиливает многое. Позволяет выкинуть остатки страха на задворки сознания, где будет копиться до тех пор, пока не задушит. — Что с ними случается? С детьми, кто остались одни на улицах. — Кто знает, — Ксено свечку не держал, утверждать не в праве. — Может, их убивают чудовища. Может, одаривают любовью Великие. Может, крадут себе монстры. И какая участь хуже сказать невозможно. Неуверенный детский голосок задаёт такие правильные вопросы, не каждый взрослый в состоянии до них дойти своими силами. — А в чем отличие чудовищ от монстров? Ксено подходит ближе, наклоняется над сжавшимся в комочек ребёнком. Тени в теплом свете глубокие. Он не напуган. Выдерживает давление взгляда, собственных очаровательно кроличьих глаз не отводя. Очень хорошо. Занятный у Бьякуи сынишка. Взгляд упертый, а личико такое решительное, утратившее остатки былого испуга. Храбрится. Пытается казаться взрослее, чем он есть. Иррационально, почти хочется ущипнуть его за круглую щёчку. А в районе грудины что-то приятно теплится, разливается жидко от центра тела к конечностям, приятно покалывает в кончиках пальцев. Какое странное чувство. — Не каждое чудовище монстр, Сенку. Но каждый монстр — чудовище. И пускай ребёнок подумает над загадкой. Для растущего и формирующегося ума это крайне полезно. А Ксено делает мысленную пометку — пока что, детей до исследований не привлекать.