Архив души генерала Пригова

Племянник сделал глубокий вдох, словно готовясь нырнуть в новые, неведомые воды. Папка «Смерч» была не такой старой. Кожа была темнее, менее потрепанной, но на ощупь все такой же значимой. Застежка открылась с тихим, но уверенным щелчком. Сверху лежал приказ на официальном бланке. Сухой канцелярский язык, печати. «О назначении генерал-майора Пригова В.В. начальником Санкт-Петербургского контртеррористического центра... и о создании в его составе специального оперативно-аналитического подразделения «Смерч»». Год спустя после катастрофы. Не реабилитация. Не забвение. Ответ. Метод. Под приказом – первые страницы нового дневника. Почерк был знакомым, но в нем появилась новая жесткость, стальная решимость. Запись от [число стерто]. Получил звезду и полномочия. Не для карьеры. Для дела. Для возможности создать то, что не смогут сломать изнутри бюрократией или снаружи вражеской пулей. «Тайфун» был семьей. «Смерч» будет семьей вооруженной. Сильной. Независимой. С открытой поддержкой во все стороны. Значит, на меня, на командира. Больше никаких списков из кадровиков. Только те, кого мы сами выберем. И за кого будем отвечать до конца. Следующий лист – служебная записка, адресованная в академию.

«Прошу рассмотреть возможность временного прикомандирования к КТЦ капитана 1 ранга Булатова И.М. для консультаций по формированию спецподразделения. Генерал-майор Пригов».

На полях дневника, рядом: Иван Михайлович вошел в кабинет. Поседел. Взгляд – как у старого волка, загнанного в угол, но не сломленного. Не сказал «здравия желаю». Сказал: «Зачем, Владимир Викторович? Могилу рыть?» Ответил: «Нет. Месть готовить. И дом строить. Будешь строить со мной?» Он долго смотрел в окно, на серое небо над Невой. Потом обернулся: «Списки дадите?» «Нет, – сказал я. – Ты будешь сам находить. Сам отбирать. Первого назови». Он не задумался ни на секунду: «Багира». Портрет Булатова в этой папке был один. Не в движении, не в деле. Он сидел за пустым столом, лицо в профиль, смотрящее куда-то вдаль, за пределы листа. В руке – недокуренная папироса. Вокруг головы – легкий штриховой ореол, как будто дым или туман. Человек на пороге. Между прошлым и будущим. Запись. «Багира» приехала через неделю. Капитан 3 ранга Кошкина. Аналитический отдел был лишь формальностью. Она вошла, отдала честь. Глаза – две щели, за которыми бушевал пожар. «Товарищ генерал, капитан 1 ранга. Готова к работе». Булатов подошел к ней, положил руку ей на плечо. По-прежнему, молча. Она вздрогнула, как от удара током, и впервые за год – ее взгляд оттаял, в нем мелькнула та самая, давно забытая влага. Она – наш фундамент. Наша память и как говорил адмирал Соловьев - наш Ангел-Хранитель" Выписка из перехвата связи (вложена как памятный артефакт). Африканский регион. «...старшему лейтенанту Ионову В.Р. немедленно прекратить выполнение текущей задачи и прибыть в расположение... Приказ исходит из личного кабинета генерал-майора Пригова В.В., СПб КТЦ...» На полях рукой Пригова: «Код: «Коту мышей ловить надоело. Пора домой, на печку». Запись.2011г «Кот» ворвался в кабинет через трое суток, запыленный, пахнущий порохом и чужим солнцем. «Что за бред, товарищ генерал?! Я был на хвосте у главаря! Через два дня...» Увидел за моим плечом встающего из-за стола Булатова. Замолчал. Батя прошел через весь кабинет, встал перед ним. «Закончил ругаться?» – спросил тихо. Ионов вытянулся в струнку, глаза округлились. «Товарищ капитан 1 ранга... Разрешите...» – «Не разрешаю, – перебил Булатов. – Ты здесь нужен. Мы нужны. Группа». «Какая группа? – вырвалось у «Кота» с горькой усмешкой. – Она же...» «Новая, – сказал я. – «Смерч». Твое место в ней. Если хочешь». Он смотрел то на меня, то на Булатова. Злость медленно уступала место недоумению, а потом – робкой, дикой надежде. Он кивнул. Еще не веря. «Кот» вернулся. Личное дело, фотография: хрупкая на вид девушка с серьезными серыми глазами и упрямым подбородком. Младший лейтенант Мурашева Евгения Валерьевна. Снайпер. Позывной «Мура». На полях: «Нашла меня сама. Через пять инстанций. Сказала: «Слышала, вы собираете команду. Я – лучшая. Мне не верили из-за роста и возраста. Докажу». На проверочных заданиях засаду противника «убрала» с дистанции, на которую другие не рискнули бы даже смотреть. Холодный расчет, стальные нервы. Подарок «Смерчу». И, думаю, противоядие для кого-то. Запись. «Кот» встретил «Муру» в тире. ..... Усмехнулся: «И эту девицу в серьёзную команду? Игрушки в тире – это одно. А в поле...» Она даже не обернулась. Вставила патрон, прицелилась, выстрелила. В яблочко на дальней мишени. Только потом холодно сказала: «Старший лейтенант, ваша группа в Аддис-Абебе провалилась из-за снайпера на крыше рынка. Его убрала я. За километр. Игрушки, да». Он онемел. Батя, наблюдавший за этим, хмыкнул: «Пара. Идеальная. С завтрашнего дня – вместе на всех тренировках, на всех выездах. Будете друг за друга отвечать». «Кот» возмутился, но приказ есть приказ. И я вижу, как он теперь смотрит на нее, когда она не видит. Не с усмешкой. С интересом. С уважением. Потом – с чем-то большим. Нарисовал их: он чистит ее винтовку, она стоит рядом, скрестив руки, но в позе нет напряжения. Доверие. Первая ниточка. И главное. Сквозная тема, как набат, в записках Булатова (теперь их было два почерка в дневнике – Пригова и короткие, рубленые пометки капитана 1 ранга) и в разговорах, которые генерал фиксировал по памяти. Пометка Булатова на папке с делом Мыцика: «Он нам нужен. Мозг. Совесть. Он не виноват». Запись. «Кот» пришел ночью. «Товарищ генерал. Вы говорили – поддержка во все стороны. Так вытащите его. Физика. Он там сгниет. А он... он не виноват. Мы все виноваты». Голос срывался. Я обещал подумать. Запись. Самая важная. Батя зашел, закрыл дверь. Стоял молча. Потом сказал: «Владимир Викторович. Я просил редко. Прошу сейчас. Верните мне моего техника. Верните нам нашего «Физика». Без него мы сильны. С ним – мы непобедимы и чисты. Вы нашли лазейку для меня, для них. Найдите для него». Он не просил. Он требовал. Как командир. Как брат. Нашел лазейку. Не помилование – слишком громко. Не реабилитацию – слишком долго. Перевод. Особый порядок.

«В порядке эксперимента по привлечению специалистов с уникальными навыками к работам в закрытых проектах КТЦ». Дело двигалось под личную ответственность Пригова. Гриф «Совершенно секретно» скрывал не операцию, а спасение.]

Запись. День прибытия. «Физик» сошел с поезда. [В гражданском, поношенном пальто. Тощий, бледный, в глазах - пропасть. Он увидел на перроне Булатова, «Кота» и «Муру» («Багира» ждала в машине, не могла вынести людской толкотни). Он остановился, не веря. «Кот» первым шагнул вперед, сгреб его в охапку, похлопал по спине. «Физик» закашлялся, но обнял его в ответ. Потом подошел к Булатову, хотел что-то сказать, отрапортовать. Батя просто обнял его, прижал к груди, как сына. «Все, – сказал Батя хрипло. – Домой, Сергей. Все». «Физик» заплакал . Молча. Впервые, думаю, за все это время.] Портрет «Физика» в папке «Смерч» был другим. Не гордым ученым, а человеком, прошедшим ад. Он был нарисован в полутьме лаборатории КТЦ, свет падал только на его руки, держащие микросхему. Лицо – в тени, но в этой тени угадывалось не поражение, а сосредоточенность. Возрождение. Рабочие записи. Взаимодействие. Они работают как единый организм. «Багира» и «Физик» – мозговой центр, аналитика и технологии переплетаются в неразрывный клубок. Она научилась понимать его формулы, он – ее интуитивные догадки. «Кот» и «Мура» – неразлучная пара на выезде. Его дерзкая агрессия и ее ледяная точность. Он прикрывает ее фланг, она страхует его с высоты. Между ними – тихое, нерушимое понимание, которое переросло в нечто большее. Видел, как он поправляет прядь волос, выбившуюся у нее из-под капюшона. Нежность в движении руки, привыкшей лишь к оружию. Батя – ось. Он не командует каждым шагом. Он задает направление и безгранично доверяет. Его слово – закон, но закон, который они принимают всем сердцем. Воспоминание, вписанное на обороте фотографии (групповое, неофициальное, где все в камуфляже, но улыбаются): Была ночь. Дежурство. Зашли в их общую комнату отдыха. ... «Физик» что-то паял, «Мура» чистила винтовку, «Кот» рассказывал очередную байку про Африку, «Багира» улыбалась в уголке губ, слушая. Батя молча пил чай, глядя на них. Никто не вскочил, не вытянулся. «Кот» кивнул: «Товарищ генерал, чаю?» Просто. Как родному. Это и есть та самая семья. Сильная. Независимая. Вооруженная. Феникс, который не просто восстал из пепла «Тайфуна». Он восстал, закалив каждое перо в сталь и в любви. И в этой любви – наша сила и наша меланхолия, потому что мы знаем цену, которую заплатили за право снова быть вместе. И мы больше никого не потеряем.

***

Племянник перевернул страницу. Истории «Смерча» продолжали разворачиваться перед ним, уже не просто как служебные сводки, а как живая сага, написанная кровью, юмором и той особенной, фронтовой нежностью. Запись. «Кот» бьётся как рыба об лёд. Его методы завоевания «Муры» – смесь кавалерийского натиска и детской непосредственности. ....Подбросил ей в снайперский ящик не патроны, а шоколадку «Алёнка». Она вернула её обратно в его рацион с запиской: «Углеводы снижают концентрацию. Старший лейтенант». Он пытался учить её рукопашному бою – закончилось тем, что она, используя его же приём, аккуратно уложила его на маты. «Физик», наблюдая за этим, фыркает за своим монитором: «Ошибка в расчёте коэффициента трения и переоценка собственной массы, Кот. Попробуй цветы». «Кот» ворчит: «Она мне не девушка, она – эталон точности. Как цветы?» Но в глазах у него – не досада, а восхищение. Любят. Это видно по тому, как он прикрывает её на выходе, как она всегда знает, где его периферийное зрение. Но дальше сослуживцев не заходят. «Мура» чётко дала понять: «Служба – первое. Всё, что может её осложнить – лишнее». Она построила стену из долга и дисциплины. Он бьётся в неё лбом, любя каждую её черепицу. Пометка на полях старой газеты (кроссворд не заполнен): «Спор «Кота» и «Физика» из-за «Муры». «Физик» (с невозмутимым видом): .....«Василий, ты действуешь по принципу незатухающих колебаний с нарастающей амплитудой. Рано или поздно система сорвётся в резонанс и разрушится». «Кот» (раздражённо): «Говори человечьим!» «Физик»: «Ты её достаёшь». «Кот»: «А ты бы мог?» «Физик» : «Я бы рассчитал оптимальную траекторию. Но я не ты. У меня нет этого... иррационального вектора». Они оба знают, что это игра. Так они выпускают пар. Так «Физик» помогает, как умеет. Запись. Операция «Мираж». «Мура» ушла в глубокое прикрытие. Роль – гражданская специалистка. В неё влюбился наш целевой объект, диверсант «Шмель». Искренне, по-глупому. Докладывала об этом ровным голосом, как о погоде. «Кот» на совещании был зелёным от бессильной ярости. Когда пришло время, «Шмеля» ликвидировали на отходе. Не «Мура», другой силовой блок. «Кот», узнав, выдохнул: «Слава Богу». Но потом три дня ходил мрачнее тучи. Ревновал к призраку. К тени, которая посмела смотреть на её влюблёнными глазами. «Багира» сказала ему тогда: «Она играла роль. Единственное настоящее в той истории – это его чувства к вымыслу. И твоя злость – к нему. Успокойся. Она вернулась к нам». Вернулась. Но тень «Шмеля» ещё долго стояла между ними – как напоминание о том, как хрупка грань, за которой их чувства могут стать уязвимостью. Запись. Возвращение. Борис вернулся. Сначала временно, «для консультаций». Потом пришёл рапорт о полном переводе. Капитан 3 ранга Тарасов. «Бизон». Когда он вошёл в оперативный зал, «Физик» уронил паяльник. «Кот» издал звук, среднее между смехом и рычанием, и сбил его с ног в медвежьих объятьях. «Багира» просто подошла и прижалась лбом к его плечу. Батя обнял его, и в его глазах была завершённость. Стая снова в сборе. Теперь мы – «Булат», «Багира», «Бизон», «Физик», «Кот» и «Мура». Непобедимый шестигранник. А потом... потом пошли листы, которые пахли порохом, ветром и высотой. Запись. Предполётная. Горы. Операция «Высота». Летят все, кроме «Багиры» (оставлена на связи). Батя, Бизон, Физик, Кот, Мура. Вертолёт. Последние фотографии перед вылетом: «Физик» проверяет приборы, «Бизон» дозирует снарягу, «Кот» что-то говорит на ухо «Муре», и она, глядя в иллюминатор, кивает. Батя смотрит на карту, его лицо – каменный барельеф. Предчувствие? Нет. Просто концентрация. Записка на обрывке карты, почерк сбивчивый, карандаш: «Подбили. Зенитка, малой высоты. Трясёт. Борт заваливается. Приказ: всем прыгать. Немедленно. [...«Физик» – в шоке, «Бизон» тащит его к люку. «Кот» кричит «Муре»: «Прыгай!» – и выталкивает её в спину. Сам прыгает следом. Батя остаётся у штурмана. Последнее, что видели: он отстреливается из бортового, пытаясь дать нам время. Потом... огненный шар в небе. Тишина. Только рёв ветра в ушах и этот шар, пожирающий всё. Они смотрят на это с уступа скалы. Никто не говорит ни слова. «Мура» плачет молча, сжав кулаки. «Кот» стоит на коленях. «Бизон» закрыл лицо руками. «Физик» в ступоре. Семья потеряла отца. Снова.] Пометки, сделанные позже, со слов выживших: Им пришлось двигаться дальше. Цель не отменялась. «Бизон» взял командование. Его голос, глухой от горя, но твёрдый: «Он приказал прыгать, чтобы мы жили и сделали дело. Так и сделаем. За него». Они пошли. Через перевалы, по снежнику. Воевали с местными диверсантами, которых было больше, чем обещала разведка. Каждый бой – яростный, с мыслью о том огненном шаре. Отдельный листок, смятый: Сорвалась «Мура». Не уступ, а целая карнизная плита. ... Упала вниз, в промоину, её утащило потоком снега и камней. «Кот» орал её имя, рванулся за ней, готовый прыгнуть в ту же пропасть. «Бизон» поймал его, с силой, граничащей с жестокостью, прижал к скале: «Вася! Ты ей не поможешь, если сломаешь себе шею! Она – снайпер. Она выживает. Мы найдём её по трекеру. Но если ты сейчас сорвёшься – мы потеряем двоих!» В его глазах была не просто командирская воля, а отчаянная боль брата, теряющего брата. «Кот» вырвался, но не прыгнул. Застыл, дрожа, глядя вниз. Это был самый долгий час их жизни. Запись. Воссоединение. Нашли. Она была жива. .....Забралась в пещерку, перевязала сломанную руку, отстреливалась от двух «горных туристов» до последнего патрона. Когда «Кот» ворвался туда, он не стал её обнимать. Он упал перед ней на колени и просто упёрся лбом в её ботинок, не в силах вымолвить ни слова. Она свободной рукой потрепала его по стриженой голове: «Идиот. Я же говорила, что выживу». В её голосе впервые прозвучала не сталь, а тепло. Позже они, вчетвером, освободили тот самый детский сад в горном ауле. Видел их отчётные фото: усталые, в грязи и крови, но окружённые испуганными детьми, которых они вывели из подвала. «Физик» чинил генератор, «Бизон» нёс на руках самого маленького, «Кот» и «Мура» прикрывали отход. Семья. Даже без отца. И – чудо. Сообщение из штаба, переписанное рукой Пригова: «В районе селения [название] местными обнаружен раненый русский офицер. Опознан как Булатов И.М. Жив. Тяжело ранен, но жив!» Ниже, тем же карандашом, с нажимом: «ЖИВ. БАТЯ ЖИВ». Финальная запись об операции «Высота»: Нашли его в горной сакле. Пожилая пара, потерявшая на войне сыновей, выходила его как родного. Он был исхудавший, с сединой у висков, но глаза – те же. Когда они вошли, «Бизон» просто рухнул на табурет и заплакал, как ребёнок. «Физик» не мог говорить. «Кот» и «Мура» стояли в дверях, держась за руки. Держась за руки. Впервые на людях. Батя увидел это, слабо улыбнулся и кивнул. Домой летели на другом вертолете. Он спал, прислонившись к «Бизону». «Мура» дремала на плече у «Кота». «Физик» смотрел в иллюминатор. Они не говорили о пережитом. Это не нужно было. Они служили семьёй. Они умерли и возродились в тех горах. И теперь одного взгляда, одного вздоха было достаточно, чтобы понять всё: боль, страх, ярость, любовь и ту немыслимую, костяную верность, которая сильнее смерти и выше любых гор. На последнем листе раздела, без даты, под смутной акварелью горного хребта: «Они прошли через огонь и лед. Потеряли и обрели. Любовь, которая могла стать слабостью, закалилась в этой печи, стала их броней. Ревность, страх, ярость – всё переплавилось в сплав абсолютного доверия. Они больше не просто группа. Они – легенда, которая пишет себя сама. Они – «Смерч». И они вернулись домой. Не все войны заканчиваются, когда замолкают пушки. Некоторые просто уходят внутрь, становясь тихим знанием в глазах, которое читает только свой. Философия их проста: ты – это я. И пока хоть один из нас жив – живёт вся семья. А семью эту уже ничто не сломит. Никогда». Племянник откинулся назад, чувствуя, как в его собственной груди отзывается эхо тех гор, того взрыва, того немыслимого чуда. Он смотрел на листы, понимая, что держал в руках не просто архив. Он держал в руках живую, дышащую, израненную и бессмертную душу.

***

Племянник перевернул страницу, и в архив ворвался вихрь нового характера. Документы в этом разделе были другими: больше рапортов о нарушениях, больше карандашных пометок с восклицательными знаками, и сам почерк Пригова порой срывался в стремительные, почти неразборчивые строки, словно он пытался ухватить суть этого неудержимого явления. Официальное письмо 2013г.на бланке Генштаба. «Уважаемый Владимир Викторович! Обращается к тебе по старой памяти и по товарищески. Прошу взять под своё крыло, под твою железную дисциплину, мою крестницу – дочь погибшего Михаила Уманова. Девочка… сложная. Гений тактики в полевых условиях, но кошмар для уставов. Отец её, как и я, считал, что ты – единственный, кто сможет выковать из этого буйного металла настоящий клинок. Не подведи память друга. С уважением, [подпись и печать неразборчивы 2013г]». Личное дело. Сержант Уманова Олеся Михайловна. Позывной «Ума». На фотографии – не девушка, а сгусток энергии. Темные, коротко стриженые волосы, острый взгляд, в котором читалась дерзость, боль и вызов. «Дисциплина: неуд. Вечные прогулы, неявки, самоволки. При этом: лучшие результаты по тактической подготовке в училище, абсолютный слух на местности, феноменальная интуиция в засадах. Психологический портрет: выросла в детском доме после гибели матери (7 лет) и отца (3 года). Принцип выживания: «доверяй только себе». В 16 лет избила преподавателя-педофила, едва избежала колонии. Переведена по личной просьбе [имя зачеркнуто]. Рекомендация: либо выдающийся оперативник, либо катастрофа для части». На полях красным карандашом Пригова: «Миша… просишь невозможного. Но просишь ты. Багира, посмотри» Ниже, чётким почерком Кошкиной: «Взрывная, ранимая, невероятно талантливая, на меня чем то в молодости похоже. Одна из нас. Беру под личную ответственность. Вместе воспитаем. М.К.» Запись в дневнике. Она ворвалась не в дверь, а в жизнь «Смерча», как шрапнель. Молодая, амбициозная, с глазами, полными огня и старых обид. Когда она, щурясь от яркого света оперативного зала, бросила свой вещмешок на пол со словами «Ну что, старички, куда здесь приткнуться?», – воздух загустел. «Все пацаны так рты и пооткрывали, не от красоты (хотя она… особенная, дикая), а от наглости заряда, который от неё исходил. «Физик» поперхнулся кофе. «Кот» замер с патроном в руке. «Бизон», чинивший аппаратуру, медленно поднял голову, как медведь, потревоженный в берлоге». [...Но первой зашевелилась «Мура». Она поднялась со своего места у окна, где проверяла винтовку. Ни слова. Прошла мимо, оценивающим, холодным взглядом снайпера осмотрела новенькую с ног до головы. «Ума» встретила этот взгляд такой же ледяной сталью. Искры посыпались мгновенно, безмолвно.] ...[«Кот», вечный миротворец, попытался встрять с шуткой: «Эй, девчонки, давайте без…» Они повернулись к нему синхронно. «Мура»: «Василий, займись своим делом». «Ума», с язвительной усмешкой: «Да, дядя, не лезь». «Кот» только развёл руками. Атмосфера накалилась до предела.] [И тут вошёл Батя. Он не сказал ни слова. Прошёл к карте, изучил её секунду, затем обернулся. Его взгляд скользнул по «Муре», вернувшейся к своему оружию, и остановился на «Уме». – Уманова? – Так точно! – Твои вещи – в каморке за «Физиком». Через пятнадцать минут – на полигоне. «Кот», ты с ней. Проверишь на реакцию в ближнем. И чтобы я не слышал больше слов «старички» или «дядя». Здесь нет стариков. Здесь есть семья. В неё ещё нужно вписаться.] Заметка на салфетке из столовой: «Они не подружились. «Мура» видит в «Уме» угрозу устоям, непредсказуемость. «Ума» в «Муре» – холодную «казёнщину». Но Батя их сплотил жёстко. Послал в паре на задание – простое наблюдение. «Ума» рвалась в бой, «Мура» требовала соблюдения плана. Вернулись молча, но задание выполнили. Потом была стрельба. «Ума» съездила на межведомственные соревнования, вернулась с золотом. Положила медаль на стол перед «Мурой». Та посмотрела, кивнула: «Хорошо. Теперь покажи, как под дождём с попутным ветром». Конфликт поколений трансформировался в молчаливое, уважительное соперничество. Это уже прогресс». Отчёт «Багиры» (личный, для Пригова): «Инцидент с «Бизоном». Уманова ослушалась прямого приказа при отходе. Борис требовал отход по маршруту «Альфа», она пошла на «Бета», посчитав его тактически верным. Попала под ответный огонь. Чуть не погибла. Борис в ярости. Не на неё – на себя. Но вымещает на ней. Отчитал так, что стены дрожали. Впихнул ей пятнадцать нарядов вне очереди. Он её строит. Жестко. Держит при себе на всех заданиях, как тень. Обучает всему, что знает сам: минирование, связь, выживание. Говорит, бурчит, кричит. Но когда она в опасности – он первый, кто бросается её прикрывать. Она его… раздражает и завораживает одновременно. Для него она – дикий котёнок, которого нужно вылизать и научить не лезть в пасть крокодилу. Для неё он – каменная гора, о которую можно биться, но которая всегда прикроет». Запись. Операция «Перехват». Провал. Они работали парой. «Бизон» и «Ума». Наткнулись не на дозор, а на целую группу. Приказал отходить. Она прикрывала. Попытались разорвать кольцо. Не вышло. Её схватили. Успели только крикнуть в эфир: «Берут!» и в следующую секунду – «Готовы на обмен. Ждите контакта» – уже голос одного из напавших. Последующие часы. Наблюдения с командного пункта: «Бизон» вырвался на точку сбора. Лицо – пепел. Глаза – безумие. Он был готов бежать за уходящими в темноту фарами, его еле удержали. «Мура» и «Физик» пытались говорить с ним, успокоить. Он не слышал. В нём бушевал шторм. Каждые пятнадцать минут он врывался в аналитический отдел к «Багире»: «Есть сигнал? Выйти пыталась? Ничего?» Он не мог сидеть. Не мог есть. Ходил по центру, как раненый зверь, натыкаясь на стены. Батя, видя это, приказал коротко: «В зал. Выпусти пар». Он пошёл. Бился о грушу до кровавых костяшек, пока «Кот» силой не оттащил его. Страх. Я видел в его глазах настоящий, животный страх. За «Муру» в горах он боялся как командир. За «Уму» – боится как… не знаю как. Это глубже. Запись. Следующее утро. Я зашёл в оперативный, чтобы сообщить, что «Ума» вышла на связь. «Бизон» сидел на стуле, склонив голову на руки. Он не спал. Видно было – не спал ни секунды. Поднял на меня глаза – пустые, измученные. «Не смог сомкнуть глаз, Владимир Викторович». Когда я сказал: «Она вышла на связь. Собирай всех, готовим обмен», – в нём будто щёлкнул выключатель. Не только глаза загорелись – загорелся он весь. Из тлеющих углей вспыхнул костёр. Это было преображение. Запись 2013г Какие у них отношения – загадка. Они совсем не похожи на тихий, глубокий океан между «Котом» и «Мурой». Это – пожар и ледник. Она – резкая, едкая, иногда слушается, иногда демонстративно игнорирует. Он – ворчит, кричит, наказывает, а потом незаметно подкидывает ей шоколадку в карман рюкзака (думает, никто не видит). Все в центре усвоили новую аксиому: если «Бизон» ходит мрачный и рычит на всех – значит, «Ума» что-то натворила. Раньше индикатором был голод. Теперь – она. Он называет это «конфликт поколений». Но в его глазах, когда он на неё смотрит, нет конфликта. Есть бесконечная усталость, ответственность и что-то ещё, очень глубоко спрятанное. Запись [ число стерто] Илья «Дакар» – гений-хакер, правая рука «Багиры». Оказалось, он и «Ума» – старые друзья по сети. Вместе заочно ездили на олимпиады, взламывали школьные сервера ради спортивного интереса. Встреча через годы была взрывной. «Ума» стала пропадать после операций: либо в аналитике у Дакара, либо в лаборатории у «Физика», что-то ломая и чиня. «Бизон» это уловил мгновенно. Его «строительство» стало жёстче. Он гонял её по тренировкам без передышки. [....«Бизон» зашёл в аналитический отдел. «Ума» сидела на краю стола Дакара, болтая ногами, они что-то оживлённо обсуждали, разбирая какую-то плату, и смеялись. «Бизон» замер в дверях. Лицо стало каменным. Я улыбнулся, предвкушая. И тут Дакар, увлечённый разговором, не глядя, положил руку ей на колено. «Бизон» взорвался. Не криком. Тишиной. Он вошёл в комнату. «Ума» мгновенно спрыгнула со стола, как школьница. Дакар вскочил. «Бизон», не повышая голоса, сквозь зубы: «Уманова – в расположение. Будешь отрабатывать промахи последней стрельбы с «Котом». А ты, – взгляд на Дакара, – со мной. На силовую. На операции нужен не только мозг, но и чтобы тебя не сдуло ветром». С тех пор он ходил за ними парой, как мрачная тень.] Запись.Со слов «Багиры»: Он упустил их из виду, сорвавшись с важного совещания у Бати. Ворвался в аналитику. «Где Дакар и Уманова?» Я была одна, пила чай. Сказала спокойно: «Дай молодым выдохнуть, Борис. Насладиться общением». У него чуть челюсть не отвисла. А потом пошла волна: «Какой выдох?! Какое наслаждение?! Это не дом свиданий!» Я посмотрела на него и спросила прямо: «Ты что, ревнуешь?» Он остолбенел. Покраснел. Выдавил: «Кто? Я? Да я просто…» Я перебила: «Почему тогда так не реагируешь, когда «Кот» и «Мура» вдвоём пропадают?» Он не нашёлся, что ответить. Рванулся прочь, дверь чуть не снес с петель. Мы с Владимиром Викторовичем переглянулись. Всё было ясно без слов. Запись на полях: Что было между «Умой» и «Бизоном» – тайна за семью печатями, возможно, даже для них самих. Но что бушевало внутри «Бизона» – было понятно каждому в центре. Это была не просто опека. Это была буря, которую он отчаянно пытался обуздать, называя её долгом, ответственностью, конфликтом поколений. Всё что угодно, только не то, чем она была на самом деле. И эта буря делала его, могучего и непоколебимого «Бизона», уязвимым. Впервые за долгие годы.