Reflection

Огненная копна исчезла в проёме, а после с кухни послышались звуки борьбы. Шуточной. Но в семье Малининых — шутки шутились хоть и не редко, но почти всегда с долей правды. С большой долей. Аделия сползла с кровати своей подруги, чтобы лениво окунуть босые ноги в пушистые тапочки. Кстати, с триколором страны, которую Аделия представляет (Саша специально заказала их, когда узнала, что подруга приедет на чемпионат в этом году). — Ты идёшь есть? — Младшая Малинина, смешно взъерошенная, появилась на выходе из комнаты вновь. Её щёки горели после сражения с братом, но она была максимально довольна тем, что отвоевала кухню в своё распоряжение, так что даже не думала о «ранениях». Ведь, что не убивает — делает сильней. Малинин-старший сидел в гостиной. Спиной к кухонной арке. Аделия забралась на барный стул и закинула руки на мраморное покрытие стола. Ей показалось смешным то, насколько показушно Илья обиделся на то, что его сестра выгнала его с кухни ради своей подруги. А всё из-за того, что Аделия была довольно стеснительной и не очень любила, когда кто-то видит, как она ест. Да, еда и фигуристы — это тяжёлая тема. У всех свои загоны. Была бы у фигуристов возможность — питались бы льдом, да водой. Но так тоже долго не вытянуть. Жаль. Саша, пока Аделия грустно вздыхала по своим мыслям, готовила тосты, которые по одному наскоро смазывала какой-то сладкой пастой. Это было мало важно, они даже на калории сейчас не смотрели. Потому что через час им в зал. Потом в бассейн. Потом в танц-зал. Потом снова в зал. Потом на каток. Посещение столовой в этот список не входит. Перекус тоже. Хотя пару батончиков с сухофруктами были в сумке у Петросян. Так. На всякий случай. Общение было поверхностным. Аделия то и дело кидала тик токи Малининой, пока та громко смеялась, перекидывая их брату, который продолжал молчать. Но видео он смотрел. Это точно, потому что лайк ставил на каждый ролик. — Аделя, а твой брат тоже в Штатах? Вопрос разрезал мир на «до» и «после». И когда Саша уже собиралась ответить брату что-то типа: «не твоё дело», Аделия вдруг кивнула. Их с Ильёй глаза встретились. Саша хоть и нахмурились, но решила не лезть. Далее диалог строился между Малининым и Петросян. Он уточнил, точно ли они с Гуменником приехали на все дни соревнований. И когда она подтвердила это и сказала на какой день у Пети куплен билет обратно — Илья просиял совсем счастливой улыбкой и резко поднялся с дивана. Так как тосты были давно съедены, Илья прошел в кухню и стал задавать вопросы теперь обеим девочкам. О соперниках (будто не знал и без этого), о костюмах (будто не видел их каждый прокат подряд). А потом что-то произошло и вот Аделия вновь одна, пока Саша носится за своим братом по дому. Их смех искрится до мурашек счастья на коже. Петросян очень любит семью Малининых за это. За их нескончаемую энергию, которая даёт им столько сил. И на льду. И за его пределами. Уведомление пришло со звуком. Значит писал кто-то из семьи. Брат. Они с Петей не были родными по крови. Не полностью, если точнее. Но история не самая лучшая, чтобы омрачать ей свою память. Суть была такой: Гуменник и Петросян были братом и сестрой. Их общение всегда было таким. Тёплым и мягким. Полной противоположностью тому, что сейчас видела Аделия в доме Малининых. И было в этом что-то особенное. Селфи улетело в чат с повисшим в нём «как обстановка?», а после и кружочек. Аделии даже не нужно было что-то говорить. Вся обстановка говорила сама за себя. Саша кричала что-то про волосы, а после Илья запищал почти по-женски, когда вылетел стрелой из узкого прохода в сторону гостиной. Двери закрылись с той стороны. Саша была не злой, но теперь на её рыжей голове всё было ещё более разворошенное. — Он защемил мне волосы дверью! — Очень разгорячённо сетовала она. Но даже не подошла к дверям гостиной. Фигуристкам уже нужно было собираться. Так что быстро убравшись на кухне, девочки поднялись к Саше в комнату, чтобы забрать всё необходимое. Илья стоял на выходе, когда Аделия вышла в коридор. — Я вас подвезу. Малинина выглянула из-за дверного косяка, словно не могла поверить тому, что это происходит. Но с губ сорвалось предвзятое: — Ещё чего? Старший на это только закатил глаза и отмахнулся, выходя на улицу. Это было его окончательное решение и оно, похоже, не оспаривалось. — Почему бы и нет, это даже хорошо, нам не придётся ждать водителя, — попыталась смягчить подругу Аделия. — Да, но я бы на твоём месте побоялась всяких скандалов. Мы с Ильёй понятно — нас трогать не будут, а вот ты — другое дело. Смекаешь? Петросян только пожала плечами и направилась к выходу. Саша выходила последней — она же и закрывала двери, пока Илья уже успел помочь Петросян залезть на заднее сиденье. Малинин молчал всю дорогу. В основном, потому что девочки голосили почти во всю силу, пока плейлист Саши играл на весь салон. Спортивный комплекс встретил их бурной деятельностью других спортсменов. Все были заняты. У всех своё расписание, свои дела, свои компании. Аделия везде была с Сашей, которая от вечного внимания к одной лишь себе цвела и пахла. Илья подметил это вслух, из-за чего Саша стрельнула в него неодобрительным взглядом, а Аделия очень мило закрыла лицо руками. — После тренировки тебя заберёт твой брат? — Уточнил Малинин и так ясный факт. Но всё равно подмигнул Аделии, когда та кивнула. И наконец-то оставил девочек в раздевалке одних. Его максимум на сегодня был сделан — осталось только дождаться момента, когда смазливое и аристокартично-тонкое нечто появится на пороге спортивного комплекса. Гуменник правда был самой квинтэссенцией смазливости и аристократичности. Он буквально жил и источал эту некую брезгливость к тем, кто не знал героев книг, которых он обычно откатывал в своих программах. А эта его тонкость, которая добавляла ему артистичности просто априори — красиво, но только до момента, пока Илья не откроет рот. Потому что, когда Гуменник попадает в поле зрения хоккеиста — единственной целью Малинина становится: довести до состояния, когда цензурных слов нет, а нецензурными умный и начитанный Пётр не пользуется. Эта растерянность перед непробиваемой энергией Ильи всегда открывала в хоккеисте ещё большее желание довести до почти ненависти к своей персоне. И нет, они не были типичными сериальными врагами из разных команд или бывшими друзьями. Они по факту знали друг друга только потому что их сёстры дружили. Всё. Ну и Гуменник пару раз приезжал сюда, в Штаты, на соревнования. Стоит ли говорить, что Илья тогда был одним из первых, кто покупал билеты на первые ряды? Лишь бы видеть эту утонченность лучше. Лишь бы слышать каждый скрежет, каждый выдох, каждый стук приземления. Нет. Они не были врагами. Не были друзьями. Не были даже немного близки. Всё, что их связывало, напоминал сам себе Илья, сёстры. И лёд. Лёд. А ведь Гуменник правда похож чем-то на ледяную статую. Его глаза жгут морозом каждый раз, когда Малинин появляется в поле зрения. Не потому что они кем-то друг другу приходятся, а потому что они наоборот — никто. Друг для друга. Илья часто представлял, как в такой момент подходит и вместо слов — обнимает. Он хотел впитать каждую эмоцию, каждый вдох, каждое движение Петра после этого перформанса. Потому что тот бы наверняка оказался настолько перегружен новой информацией, что замер бы. А может и взорвался бы наконец-то ругательствами. А может обозлился бы настолько, что сделал бы что-нибудь совсем нехорошее. Или не сделал бы просто ничего. Вариантов было много. И Илья с каждым из них был согласен. Он была согласен даже на удар или пощёчину. Лишь бы Гуменник дал ему своё внимание. Хоть каплю разнообразия. Часы не дошли ещё до половины второго, когда ожидаемый хоккеистом фигурист переступил порог комплекса и оказался с ним в одном холле. Петя заметил чужую заинтересованность не сразу. Он успел перепроверить что-то в телефоне (трижды), потом уточнил что-то у проходящих мимо людей (дважды), а после всё же наткнулся на два неба в чужих глазах. Илья готов поклясться, что прочитал на чужих губах недовольное: «только не ты». И от одного этого «ты», губы расплылись в улыбке. — Я скучал, Пётр, — выдохнул Илья, когда фигурист приблизился к нему. Конечно. Он не мог не подойти. Воспитание или взаимный интерес — не важно. Важно, что Петя был рядом. Настолько, что стоял почти вплотную к скамье, на которой сидел довольный своим положением Малинин. — Мы виделись всего пару раз, — выдохнул устало фигурист, но глаз от чужих не отводил. — Я помню каждый из них. И мне мало. Это было слишком? Да. Это было слишком прямо. Илья было хотел дать себе мысленно по лбу, но лицо Петра не выразило ничего совсем плохого. Просто недоумение и лёгкая брезгливость. Та самая, которой Малинина награждают с первой встречи. — Девочки ещё не были в бассейне? — Вдруг поинтересовался Пётр, понимая голову куда-то вверх. Где-то там наверняка были часы. — Да. Сейчас должны быть в зале. Хочешь навестить сестру? Малинин почти в экстазе купался, ведь сейчас мог рассматривать чужой профиль и не бояться осуждения. Потому что Гуменник явно нашел на стене что-то интересное, а потому смотреть на него было совершенно законно и не запрещено. — Нет. Моё расписание сдвинули. Я на лёд. Он говорил как-то тускло. И всё продолжал смотреть на стену. Илья скользнул туда за ним. Это были не часы. Плакат с младшей Малининой. Огромный. Он тут оказался ещё в начале года. Всё же мелкая — звезда. Крутит и крутит эти четверные. Илья столько не катался, сколько его сестра уже могла накручивать четверные за одну программу. Аделия — тёмная лошадка в этом плане. Россия сделала шаг к всемирным соревнованиям спустя четыре года полной изоляции, и именно Петросян — эта нежная стеснительная девочка — была «первопроходцем» в этом деле. Она делала огромный шаг, который затмевал многое. Саша — уже звезда, её сияние видно издали. А вот Аделия... — Если ты переживаешь за сестру больше, чем за себя, то это нормально. Я всё ещё помню, как плакал над её вторым местом в детстве, хотя и держал в руках своё первое золото. Илья говорил аккуратно, но честно. Волнение за младших — это естественно. Особенно, когда они рвутся вперёд. Дальше, чем ты можешь успеть. А ты и не успеешь. Потому что ты уже старше, уже не такой гибкий, уже не такой лёгкий, уже не такой, как они — совсем ещё юные и «слишком» живые. — Твоя сестра — хороший конкурент для неё. Я не беспокоюсь об этом. Но я беспокоюсь о Паке, который резко потянул ногу перед прокатами. И сейчас до сих пор неизвестно, будет он тут или нет. Малинин ухмыльнулся и поднялся с места. Они с Петей поравнялись. И было в этом что-то особенное. В том, как Гуменник продолжал глядеть на плакат Малининой-младшей. В том, как Илья мог дышать и ощущать чужой запах совсем ярко. гуменник пах чем-то сладким. Запах дома в детстве — вот так он пах. А его волосы, которые были сейчас наскоро собраны в хвост, хотелось распустить. Ему очень шло. Особенно в день награждения на каком-то из чемпионатов. — Сонхун нестабильный в этом сезоне. Говорят, что уйдёт после этой Олимпиады. Если вообще на неё вырвется. Илья не пытался обнадёжить. Он скорее хотел получить реакцию. И он получил. Пётр повернул голову, становясь прямо. Его лицо заострилось в чертах, из-за чего Илья только восхищённо выдохнул. Как же этот человек был красив. Просто сумасшествие. — Мне пора, — выпалил Гуменник, тут же делая пару шагов назад. А после фигурист исчез вовсе. Он шел по одному из коридоров туда, где уже ждал его лёд. Малинин мог только потоптаться на месте, а после шагнуть следом за ним. Потому что что-то щенячье в нём отзывалось на эту кошачью черту Гуменника, который «сам по себе». По пути он зашёл в тренерскую, откуда смог без лишних препятствий стащить клюшку и шайбу. Ту, что всегда ненужным грузом лежала в кармане тренера. Её тяжесть приятно нагружала руку. Сегодня просто чудесный день, чтобы победить Гуменника, который наверняка собирался оттачивать свою и так идеальную программу до состояния «пережарки». Шайба со свистом пролетела по льду, разрезая его невидимой полосой на части. Ровно. Пётр испугался самого хлопка-удара, так что даже не посмотрел на ползущую по льду шайбу. Та оттолкнулась от бортика и лениво проползла ещё пару метров, останавливаясь совсем рядом с фигуристом. — Пни её мне, пожалуйста? Илья улыбался. Это было видно так явно, что Гуменник выпал в осадок. Над ним опять потешались, а он стоял и не мог ничего сделать. Музыка, под которую Петя обычно разминался, сменилась (он забыл поставить ту мелодию на повтор). Это была Reflection нейбов, что придавало их положению странной кинематографичной иронии. Петя скользнул по льду, а после поднял шайбу. Илья бросился к нему, а Петя, вместо того чтобы вновь остановиться, вдруг припустил и полетел в противоположную сторону. Малинин в моменте даже откинул клюшку, потому что та мешала ему. Он хотел в это верить. Но и так — догнать Гуменника не выходило. А всё из-за этой кошачьей грации и скорости какого-нибудь гепарда. Гуменник правда был юрким и выносливым, раз смог загонять Малинина до одышки. Не сильной, но шумной. — Ты зачем убегаешь? — А ты зачем догоняешь? Они смотрели друг другу в глаза. Между ними было примерно пять шагов. Не больше. — У тебя моя шайба. У тебя моё сердце. — У тебя много льда, но ты выбрал мой. У тебя есть свобода, но ты выбрал меня. И этого было достаточно, чтобы им обоим наконец стало чуть легче. Малинин совершил рывок и настиг не сопротивляющегося Гуменника. Петя только завёл руку с шайбой за спину. Вот он — последний рубеж. Последняя секунда до общей ошибки. — Илья! — Голос младшей Малининой разбил пространство. И момент. Глаза обоих парней раскрылись и они оба отвернулись друг от друга. Это наверняка выглядело нелепо. Но Саша и Аделия были ещё в дверях, так что видеть этой сцены не могли. А ведь было близко. Совсем близко к невозврату. Может это знак? — Ну? Что ты хотела? — Разочарованно и даже раздражённо прокричал в ответ Илья. Он даже не забрал шайбу, оттолкнулся от места, давая Петру наконец-то вздохнуть полной грудью. А после вообще направился в сторону, откуда доносились голоса девочек. — Мы пришли кататься, — весело отозвалась Саша. Её лицо было радостным, но сейчас, когда она увидела кислую мину на лице старшего брата, её счастье приумножилось. — Ты ведь не против? Мы не помешаем? Аделия пыталась спасти положение. Петя был тем, кто мог решать, потому что бронь этого льда была на его фамилию. Сейчас — точно. — Не против, — с облегчением выдохнул Гуменник и подъехал к борту следом за Ильёй. Они вновь оказались близко. Но сейчас оба старших рассматривали своих сестёр. Те были в тренировочной одежде, но совершенно точно обменялись зипками команд. На Аделии была чуть большеватая ей безрукавка с флагом Америки, а на Саше хорошо сидела кофта с триколором и спонсорами. Илья мгновенно представил свою форменную куртку на прямых плечах Гуменника. И это вызвало у Малинина восторг такой силы, что он захотел непременно когда-то увидеть это воочию. — А чего вы поменялись? — Не выдержал Гуменник, оглядывая то сестру, то младшую Малинину. — Захотелось, — только и смогла ответить Аделия, чуть краснея. Да, рядом со своей бойкой подругой она совсем теряла свою стойкость. И было в этом что-то совершенно прекрасное. Обожание смешалось с восхищением. А может и с первой самой невинной любовью. Но лезть в чужие отношения никто из старших не собирался. Илья дождался, когда девочки выйдут на лёд, а сам вернулся за бортик. Он сел на скамью и принялся расшнуровывать коньки, но его остановили касанием к макушке. Гуменник, как оказалось, положил шайбу, которую всё ещё удерживал у себя, на макушку хоккеисту и как только она соскользнула и закатилась куда-то под скамью, засмеялся. Тихо, чтобы не привлекать внимание девочек, но и достаточно счастливо, чтобы Малинин растаял и потянул за руку к себе. Их губы соприкоснулись всего на секунду. На миг. Но этого было достаточно, чтобы у Гуменника вдруг появились дела где-то в другой части льда. Илья же сполз вниз, чтобы вызволить шайбу и удалиться с арены. О клюшке Илья вспомнил уже на тренировке, которая началась после того, как девочки во главе с Гуменником умчались вместе в отель. Саше было без разницы где ей быть, лишь бы там была Аделия. Петросян была ровно такого же мнения, а потому Петя даже не удивился тому, что о нём забыли сразу же, как только двери лифта на их этаже открылись. Малинин тем временем отрабатывал штрафные за своевольничество. Два десятка кругов сам, а после ещё два десятка вместе с командой. Но это того стоило. Своевольничество. Оно того ужас как стоило. А доказательством стал Гуменник, который вновь появился тут. На лёд он не вышел. Только уселся на зрительское место и стал наблюдать за игрой. Для Ильи это был зелёный свет. Не просто зелёный, а прямо яркий и слепящий зелёный, который палил так, что на него хотелось лететь бабочкой. Но вместо этого, он забивал и забивал голы. — ...но когда она на меня смотрела, я играл как Пеле, — в шутку подкалывал Малинина сокомандник. Он не знал, что в целом был прав. Но Илья и не стремился подать знак для этого. Всё было очевидно для них двоих — этого было достаточно. — Я не верю, что ты не мог догнать меня, — пронёсся голос Гуменника в уже опустевшем помещении. Шелест лезвий подсказывал, что фигурист вышел на лёд. Малинин остался последним из команды. Он продолжал делать манёвры и пробивать голы в пустые ворота. Неугомонный. — Зря. Ты очень ловкий. Может ты и не быстрее, но проворнее точно. Малинин попытался отвлечь похвалой. Но фигурист вдруг оказался слишком близко. Настолько, что Илья почти опешил. — Ты мне врешь, — выдохнул он шепотом, пока сверлил своим взглядом чужой. — Да, прости, — почти скуля выдавил из себя Илья. Ну не мог он этому противостоять. Тем более сейчас, когда к нему делали шаги. Навстречу. — Ну, вот и порешали, — с довольной усмешкой заключил Пётр и отъехал в сторону. Его рука потянулась к клюшке. Малинин просиял, передавая её в чужие руки. Сам же Илья встал на ворота и стал готовиться принимать чужие подачи. Гением Гуменник определенно был. Но его гениальность на льду всё же ограничивалась фигурным катанием. — Агрессивная игра — это не твоё, буду честен. — Мой вид спорта и не подразумевает агрессию. — А соперничество? Разве оно не подразумевает всплеск эмоций? Мне казалось, что вы с Сонхуном друг друга не переносите. Они стояли у бортика. Илья пил воду и ковырял пальцами краску бортика, пока Пётр растягивался, то и дело присаживаясь с опорой на всё тот же бортик. — Нет. Мы просто. Соперничество — это не всегда про агрессию. Это ещё и про уважение. И про взаимную зависимость, если можно так сказать. На последнем Гуменник осёкся, снижая яркость своего голоса. — Зависимость? В плане? — Нахмурился Илья, отставляя бутылку воды подальше, чтобы та не упала из-за возможной встряски на лёд. — М-м-м, — тяжело задумался фигурист, который и сам был озадачен своей формулировкой, — думаю, это как у нас с тобой, но всё же иначе. Но суть одна. Это всё ещё было размыто. Но Илья слушал. Не перебивал. Ему было интересно услышать чужое размышление хотя бы потому, что оно хоть и косвенно, но задевало «их». Одно только «как у нас с тобой» сводило с ума. — Каждый раз, когда я встречаю Сонхуна, моё тело уже готово к тому, что нужно быть лучшим. Во всём. В прыжке, в натяжении мышц, в тонусе, в артистизме. Я тяну себя вверх, выше головы, только тогда, когда вижу, что кто-то метит на моё место. На мой уровень. Мы с Паком тянем друг друга уже три сезона. Если не считать юниорские. Гуменник продолжал рассуждать ещё, но Малинин уже его не слушал. В голове поселился вопрос. — Ты сказал, что у нас с тобой так же. Хочешь сказать, я тебя мотивирую? В этом было много и надежды и переживания. Малинин вдруг ощутил, что может быть значимым для столь отстранённого и холодного человека. — Не в этом плане. У нас с Паком есть созависимость. Пока он приезжает — соревнования для меня остаются серьезными. Вот. Это почти то же самое, что и у нас. Пока ты есть, я чувствую, что ещё могу себя контролировать. Что не полностью ещё созависим. — Но ты к этому стремишься, да? Исходя из того, что ты с каждой секундой всё ближе. Их новый поцелуй длился больше пары мгновений. Но всё же был прерван. Потому что только не здесь. Не на льду. Не там, где решаются судьбы. Не там, где заканчиваются и начинаются карьеры. — Вас вообще чем кормят на родине, раз вы такие все тростиночки? Запыхавшийся Илья был куда горячее, чем обычный и солнечный. Сейчас он был ужасно сосредоточенным, а от того и жадным до ответного внимания. Гуменник только и делал, что гладил плечи и спину хоккеиста. Он старался показывать своё полное участие, но уставшее и разморенное тело дрожало в чужих руках. Они только зашли в душ, а уже оказались в этом положении. Опять. Илье, похоже, по вайбу было поднимать фигуриста и, удерживая у стены, входить в его тело. Гуменника било уже второй волной удовольствия, но они оба не могли насладиться достаточно. Тем более сейчас, когда время на их стороне. И так они бы и забылись друг в друге, если бы не звонок от недовольной Саши, которая была в полнейшем негодовании из-за того, что их с Аделией совершенно забыли. А у них вообще-то режим. Им вообще-то завтра рано вставать (будто это касается только их). — Нам не стоит им говорить? Голос фигуриста звучал неуверенно. Илья слышал от него подобное редко. Но чем ближе они становились, тем чаще это происходило. Петя оттаивал. И это было лучшим ощущением, которое испытывал Илья. — Точно не в ближайшие недели. А дальше, как карта ляжет. Смекаешь? Гуменник что-то сонно пробубнил и провалился в дрёму. Он удобно расположился в кровати хоккеиста и совершенно не хотел больше участоваать в разговоре. Илья решил ему не мешать и стал собираться на выход. Сестёр надо бы забрать и привезти сюда. Каким весёлым окажется завтрашнее утро.