Being loved isn't the same as being understood (vines)

Провернув ключ в замке, он неожиданно замер: было так странно возвращаться в его квартиру с пониманием, что его там не будет. В единственном месте, где Даниэля ждали с теплом, любовью и щекотными поцелуями, никого не было; хотя он старался сохранять позитив и думать, что, возможно, все наладится, мозг подкидывал серые картинки. Неприятно. Тревожно. Где-то по краям даже страшно. Даниэль смог бы это все починить, он же так много всего умел, почему бы… Почему бы в этот раз не получилось? Почему в тот раз не получилось? Толкнув дверь, он прошел в прихожую квартиры. Темнота. Да такая гулкая, такая громкая, что он поморщился и мигом щелкнул выключателем — свет зажегся, осветил небольшой коридорчик. Блики доставали и до гостиной с кухней, и ситуация даже отсюда выглядела не очень. Даниэль снял кроссовки, скинул ветровку на вешалку, два раза щелкнул замком на двери — прошел вглубь квартиры. Вещи разбросаны, грязные тарелки на столе, банки Редбулл — ха, ирония — и ти-ши-на. Громкая. Единственные звуки — с улицы из-за приоткрытого окна; голоса, машины, звуки жизни, смешавшиеся в странный и дискомфортный фоновый шум. Все стояло не по своим местам. От тишины тошнило. Даниэль бы включил музыку, у них… У Дани была потрясающая колонка, да только с места двинуться не мог; замер на стыке комнат, оглядывая квартиру. Холодно. Тихо. Страшно до того, что снова хотелось убежать; он обещал больше не убегать, поэтому стоял, захлебываясь непонятными эмоциями. Горечь? Грусть? Пустота? Знал, что в груди царапало чьими-то острыми когтями, знал, что щипало нос, и хотелось уйти поскорее. Но остался. В квартире был отвратительный, неприятный бардак, и это все было так Дане несвойственно, так неправильно. Он любил, когда на кухне чисто и нет ничего, что не было интерьером или едой; всегда складывал вещи на место и ворчал, когда Даниэль оставлял футболки/носки/брюки где-то, кроме шкафа; нравилось, когда дома чуть-чуть прохладно, а не жарко, и они всегда боролись за право выставлять температуру в термостате. Даня не курил, а квартира пропахла сигаретами настолько, что казалось, что через пару минут запах впитается в самого Даниэля, и будет следовать за ним по пятам до конца его дней. Остатки пепла были повсюду: на кухне в раковине, в раковине в ванне, на балконе, на подоконнике; Боже, сколько он выкурил? И пепельница в гостиной стояла, тоже практически полная. И их уже пустые запасы вина. Его. Его запасы вина, данины. Даниэль понял: Было бы страшнее, если бы он пришел в начисто вылизанную квартиру. В сто раз страшнее. Риккардо тяжело вздохнул, взлохматил и так небрежную прическу в попытках снять… Что бы он там не испытывал. Напряжение? Грусть? Печаль, может? Он потер лицо. Не было желания разбираться, какие конкретно эмоции он испытывал по той идиотской табличке, предложенной Даней. Он выставил термостат потеплее, но по всей квартире открыл окна — хотел выветрить едкий запах сигарет. Или, наверное, запах самого Дани. Даниэль не знал, почему вообще вернулся в квартиру. Не то чтобы у него была какая-то цель или что-то подобное; как-то свернул в другую сторону от привычной, как-то оказался на слишком знакомой улице, как-то поздоровался с консьержем, как-то оказался у двери. Как-то оказался внутри, раскусывая губы в кровь, потому что это было единственное, что держало его хоть немного приземленным — Даня бы поругал за вернувшуюся плохую привычку. “С тобой целоваться — это пить твою же кровь”. А Дэн бы усмехнулся, облизал припухшие губы, и все равно потянулся поцеловать. Дотянувшись до небрежно брошенной на спинку дивана худи, он шумно выдохнул и сглотнул. В горле почему-то пересохло; снова глубокий вдох, выдох. Задумчиво моргнул пару раз. А после медленно и осторожно, будто бы боясь порвать, надел ее. Она ему была совсем немного маленькой в плечах, но большеватой по длине — у Даниэля плечи шире даниных, и он всегда этим хвастался; сейчас он горбился, съеживался, только чтобы выкроить себя под чужие рамки — стать недостающей фигуркой в пазле. Да, ненастоящей, но, может, если дать ему небольшой шанс… Худи пахла Квятом. Духами, естественным, человеческим запахом, теплом, в конце-то концов, тем родным, по чему Даниэль так сильно скучал. Его снова затошнило; он, вроде бы, даже толком не ел после их “расставания” Да и расставанием это было тяжело назвать. Может, “взяли паузу”? Риккардо стоял там, удивленный, непонимающий, совсем без слов; в Дане была та тихая и страшная уверенность, которую он видел всего раз, тоже в этом году. Тогда еще ходили слухи, что Даня должен был с собой что-то сделать, а они почему-то перестали толком разговаривать; Дэн понял слишком поздно, утром следующего дня, и винил себя с тех пор. За что? Да, наверное, за все подряд. Даниэль тряхнул головой и зажмурился на секунду, чтобы отогнать те мысли. Может, сходить умыться? Как началась уборка квартиры он сам не понял. Видимо, на него так сильно повлиял данин запах на худи, — от этой мысли он печально-весело усмехнулся, — а может это было просто желанием провести в квартире подольше времени. Да, его здесь быть не должно, но… … С окон тянуло ледяным сквозняком, а сигаретный запах так и не ушел; Даниэль сдался, закрыл окна, оставил все так, как есть. Впрочем, может он и сам им пропитался. Первым в мусорку отправилось все, что стояло в холодильнике, и что давным-давно испортилось; неизвестно, сколько Дани не было в квартире, они не разговаривали с того дня, но, видимо, долго. Риккардо пытался посчитать дни, но мысль прервалась, когда взгляд упал на фотографию, прикрепленную на дверце холодильника. Их селфи в Австралии в начале этого года. Тогда они уже встречались как несколько месяцев, но все еще жили на стадии шкодливых влюбленных: изучить каждый угол, каждый укромный закуток, чтобы целоваться несколько минут, “домогаться” друг до друга, а после делать вид, что ничего не было. Почти невинные шалости. Даниэль мигом отвел взгляд от фотографии. Он помыл посуду, даже протер ее насухо и составил в шкаф — тщательно вытер кухонные тумбы, даже плиту, которую мыть не любил чисто из принципа; может, так он пытался выслужиться? Показать Даниилу, что он не такой уж и плохой? Почему-то он винил себя. Думал, что, может, если бы был лучше, то ничего из этого не было бы; что они бы были все теми же, и Даню бы не уволили, и, может… Дальше шла их… Его спальня. Два стола, его и Квята, с навороченными новыми компьютерами, фигурками, — они были сугубо Дэна, но и Даниил себе несколько прикарманил, — новым рулем; полка с книжками, несколькими трофеями, фотографиями, снизу — коробки со всякой всячиной. Шкаф с их вещами, потому что жить в одной квартире было проще, чем на две, как и делиться вещами. Даниэль был так внимателен к деталям, наверное, потому что хотел увидеть намек на что-то. На недавнее присутствие, на кого-то другого, помимо Квята — от этой мысли по спине прошел холодок и сперло в горле. На, может быть… Что-то, что он не мог себе объяснить. Ему хотелось впитать все, что было в их спальне, каждую мелочь, каждую неровную складку одеяла, запах, ощущение — все до единого. Даниэль взял пустую кружку с прикроватной тумбы и отнес к раковине; неудивительно, что он не заметил ее раньше. Их спальня была последним, что он хотел увидеть перед уходом. Если у него вообще хватит духу уйти, а не остаться навсегда в комфорте некогда их общей квартиры; теперь он даже не знал, что Квят будет с ней делать. Аренда была оплачена аж до Ноября, вещей было уйма, как и воспоминаний; может, у Дэна получится ее выкупить? А что, первое вложение в недвижимость же. Передать Дане какие-то вещи, если с расставанием и правда все серьезно — Карлос говорил, что, скорее всего, это были просто русские шутки, ну или Даниле хотелось побыть одному, уволили же; может, тогда они и смогут поговорить? Если Даня вообще вернется — от мысли затошнило. “Вот бы остаться здесь навсегда. Хотя бы до начала нового Гран-При, а дальше посмотрим, как будет.” В этом была своеобразная тоска — в том, чтобы так сильно цепляться за эту квартиру. За вещи, за привычный запах, за воспоминания; он крутил на языке выученное назубок: “Да, конечно, печально, что Квята уволили так рано, но я уверен, в следующем году он вернется. Да, наверное, я буду скучать, но я больше хочу сконцентрироваться на своей карьере, и…”, большинство — ложь. Это смешно, то, как выгнали Даниила, и по какой причине; Дэн любил Макса, правда, но… … Он не мог придумать оправдание. Даню он, все же, любил больше. — Даниэль?.. Сначала Риккардо казалось, что ему просто чудится. Мозг от недосыпа играл с ним в злую шутку, ха-ха, как, блять, смешно; он вздрогнул, напуганный чужим голосом. Он что, разве не запер дверь? Запирал же, точно помнил, как провернул замок; в следующую миллисекунду он мигом повернулся к источнику звука. И через еще одну миллисекунду сердце упало куда-то вниз, потянув за собой и другие органы, как будто бы они были связаны ниточками; дыхание перехватило, руки онемели, похолодели. Да и он сам будто бы онемел — замер, стоя посреди даниной кухни, с даниной кружкой в руках, в даниной худи, пойман с поличным — осталось поднять руки и сложить их за голову. Даниэль попытался сглотнуть, не вышло. Моргнул — может, галлюцинация? — и ничего не изменилось. Даня. Данечка… Внезапно все слова пропали. Единственное, что он мог, это беспомощно то открывать рот, то закрывать, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук; в голове была пустота и громкий стук сердца. Молчал и Данил, сжимая ручку от чемодана до побелевших костяшек. Очевидно, ни один, ни другой не ожидали увидеть друг друга здесь; очевидно, все слова, которые они планировали друг другу сказать, вылетели из головы. Очевидно. И тем не менее, первым “отмер” Даниил. Сглотнул, — Дэн не мог не смотреть на его кадык — шагнул к Даниэлю. А он, в ответ, назад — уперся в тумбу поясницей. Бежать некуда. — Что ты здесь делаешь? — вопрос осторожный, тщательно обдуманный — живой. Значит, да, Даня и правда был реален. — Я… — Дэн не успел даже обдумать, что хотел сказать — стоял, как олененок перед фарами грузовика, напуганный и растерянный, и не мог сказать ни слова. В горле был ком, он молчал. — Дэни, — позвал. Обеспокоенный такой, брови хмурил, смотрел встревоженно. О, нет. Нет. Только не ласковые прозвища, только не они, что угодно, только не это; Даня знал, как слаб он был из-за них, и так обращаться к нему — жестокость, и они же вроде расстались, но почему-то Дане обязательно, обязательно нужно было тыкнуть Дэна носом в самое больное, и снова его запах, его фигура, его лицо, и все это… Даниэль опустил взгляд, не в силах выдержать еще секунду давящей тишины и пристального внимания чужих глаз. Он дрогло выдохнул, сглотнул, чтобы попытаться собрать всю оставшуюся силу и сказать хоть что-то членоразделительное — не получалось. Ничего не получалось. — Эй… Негромкое, до мурашек нежное прямо перед ним; Даниэль взгляда не поднимал, а после и вовсе зажмурился — он, кажется, еще и не дышал. Не мог вздохнуть — знал, что если попытается, то вместо обычного вдоха будет дрожащий, а выдох окажется скулежом; нос и уголки глаз щипало так сильно, что не спасали даже попытки отвлечь себя слабой болью — сжать пальцы на тумбе до белых костяшек. Даня аккуратно взял его руки в свои, положил к себе на талию. Даниэль знал: он смотрел сверху-вниз сожалеюще, пока все, что пытался сделать Дэн, это не всхлипнуть слишком громко. В идеале — не всхлипнуть вообще. Он же не слабый. Его, если честно, сейчас так бесила эта мягкость. И нежность, которой Квят его окутывал с головы до ног: держал в руках и молчал — ждал, видимо. И тоже молчал. Даниэль сглотнул. Сделал глубокий вдох — дрожащий — и открыл глаза, но взгляд все равно спрятал. Не хотел он на него смотреть и все тут. Пытался проморгаться, чтобы сморгнуть собравшиеся в уголках глаз слезинки. — Я не х… — голос оказался скрипучим, хриплым, совсем заплаканным; Даниэль откашлялся. — Я н.. Янехочучтобымырасставались. И не хотел. И ты… — быстрый, почти панический вдох. — И это была твоя идея, это ты меня з-здесь оставил, и ты… Ты!.. Даня резко притянул его к себе ближе, сомкнув руки у него за спиной — подбородок положил на плечо, носом почти уткнулся в щеку. Даниэль чувствовал его дыхание. — Прости. И начал гладить его. Да так нежно, так ласково, что всхлип удержать совсем не удалось — это было так позорно и стыдно, но Даниэль сам, практически неосознанно, прижался ближе к нему. Так крепко и близко, насколько внезапно ослабевшие руки вообще позволяли. — Я не знаю… Что тогда было, — начал Даниил. — Мне было так… Больно, наверное. Страшно. Мне было… Плохо. Очень. Как тогда. … — Наверное, даже хуже. Даниэль сжал его крепче в своих объятиях. — Мне правда жаль, Дэни. Очень. Я не… Не хотел, чтобы мы переставали общаться так. Или вообще переставали. Мне… — Мне тоже было больно, — резко перебил Даниэль, внезапно найдя голос. — Прости. — И страшно. Я не знал, серьезно ли ты. Ты ничего не с-сказал. Просто уехал! — Прости… — Ты просто… Даниэль вздохнул, зажмурился, и сомкнул руки у Даниила за спиной. Снова сглотнул, потому что казалось, что непрошенные, злые слезы добрались и до горла; по сути, должны были помочь, но приносили только вред. Он не уверен, сколько они так стояли, в тишине и взаимном молчании. Говорить напрямую, как советовали психологи, не умели, поэтому общались взглядами, действиями, вздохами. Совместным теплом. Риккардо знал: обговорить нужно, они же нормальные, должны быть здоровой парой, но тоже молчал, как и Квят. — Мне правда не стоило… Нет. Кхм, — Даня чуть отстранился, наклонил голову, чтобы заглянуть в глаза Дэну. — Я… Чувствовал себя… Подавленно. И я злился, — он звучал задумчиво, смотрел расфокусировано куда-то за плечо Даниэля, как будто пытался что-то вспомнить. — И тогда я решил, что… Так будет лучше для нас обоих, если я отстранюсь. Даниэль хотел уже было возразить, как обычно вставить свое слово, но его остановил чужой строгий взгляд — он прикусил губу и кивнул, чтобы тот продолжал. — Сейчас я понимаю, что это было неправильным решением. И то, как я поступил с тобой, жестоко и плохо. Я понимаю это и мне жаль. Даниэль снова кивнул, а после прикусил нижнюю губу — о, он понял, откуда такие странные формулировки. — Ты пытался повторить то, что говорил нам тот психолог? Из РедБулл который? Голова Квята внезапно упала ему на плечо, послышался тяжелый, побежденный вздох, и Даниэль не мог не засмеяться. — Это не смешно, Дэн, — приглушенно из-за худи возразил Даниил, — я читал, как мириться с людьми. И тот психолог, да, вообще-то я слушал. — А я думал, что ты пялился на его смешные фотки с рыбалки. Потому что я — да, и это было уморительно, я до сих пор их помню. Тут уже засмеялся Даня, вжавшись носом в плечо Даниэля. И, как там говорил тот психолог? Смех — первый знак, что все начинало налаживаться? Правда, Даниэль все еще злился. Ну, немного. Снова замолчали, поглаживая спины друг друга; Даня, приподняв голову, сцеловывал высохшие — все еще позорные — слезы с чужого лица, а Даниэль старался казаться грозным и почти не реагировал. Почти. А потом внезапно посерьезнел. Притянул Квята ближе, вжался в него, как в самый драгоценный спасительный круг, зажмурился. Вдохнул его запах. — Не уходи больше. Пожалуйста. Даня тихо, но глубоко вздохнул, чуть отстранился, чтобы оставить еще один поцелуй, но уже на чужом виске. — Я не уйду. Никогда и никуда. Честно. — Пообещай. — Я обещаю. Есть на свете одна цитата: "Никогда не говори никогда". Но, честно? Нахуй эту цитату и ее создателя. Троекратно.