Dear Ann

Дорогая Анна. Я вновь оказался на побережье Клагмар омываемым солёными морскими волнами. Думал, что уже не вернусь к этим бескрайним скалам, но жизнь вновь преподнесла мне сюрпризы, и я очутился среди высоких, острых скал. Иногда мне все это кажется сном, что я открываю глаза и оказываюсь среди скал на каменистом берегу, где лишь шум прибоя и старый, поскрипывающий под ногами мост, гниющий от солёной воды, разбухший, обросший всеядным мхом. Соль вместе с ветром забиралась мне в нос, щекоча внутри, от чего я постоянно желал чихнуть. Я глох от крика чаек, что будоражил моё сознание. Они здесь даже не садились. Летали над скалами словно стайка ворон-предвестников, а их вой сводит меня постепенно с ума. Я остановился в пустующем доме. Покосившийся от времени, едва держащий крышу на своих стенах. Здесь все такое сырое и так прогнило, но я был готов мириться с условиями в которых оказался. Это все ради дела, которым я живу. Спать на пропитавшем влагой матрасе, прогнутом чьим-то телом неприятно, но я кутался плотнее в одеяло, чтобы не думать, что лежу на постели, где возможно кто-то мог умереть. Как странно думать о том, что тело этого кого-то могло лежать неделями на этой кровати, гнить от соли, пропитавшей этот знойный воздух, пока хоть кто-то не спохватился, решив упокоить останки несчастного. Иногда думаю, что это был я. Меня погребли глубоко под землю, замотав простынями, на которых я спал, уложили в сырую землю и засыпали, не удосужившись проверить пульс. Под ногти забилась грязь. Болото, в которое превратился здешний грунт, подпитываемый морской водой. Я выкарабкался с собственной могилы, умылся, надел своё пальто и фетровую шляпу и трангрессировал в это сырое место, дышать солёной водой и слушать крик чаек. Оминис говорил, что мой опыт вполне годиться для этой работы. Снова связывать себя с тёмными искусствами я не планировал, но невольной жертвой оказался в руках Министерства, которое определило меня в места не столь отдалённые. Иногда я бы даже задумывался о том, что согласился бы провести годы в Азкабане, чем искать артефакты и изолировать их. Но если на то воля судьбы, то я подчиняюсь ей и последую путём — протоптанной тропинкой в гору, чтобы отыскать среди древних руин тайную книгу Мракса. Кэлин писал о всяких артефактах. От мечей, до простых безделушек. Украшений на цепочке, кем-то подаренными, попавшими из рук в руки через наследство. Проклятое смешение, которое выжигало их души. Я цеплялся за его научную работу как за артефакт. За знания, эталон. То, что вело меня этой закрученной тропой-спиралью среди серых скал и давно пожухлой травы. Почти похожей на то, что представлял из себя я, смотрящийся в грязное зеркало, чтобы сбрить ненавистную бороду и причесать непослушные кудри. От солёной воды мои волосы слипались в один ком, больше походя на наконечник швабры, собранный из мелких узелков, что давно сплелись в единый ком, слиплись от грязи и здешней соли, чуть побелевшие от моющих зелий в некоторых местах, что так отлично виднелись в ярком, солнечном свете. Я старею, Анна. И это необратимый процесс. Как разрушение этого гадкого моста, как падение дома, что едва держался из последних сил. Лучше бы Кэлин писал о внутренних переживаниях, но он писал об артефактах. А я жадно впитывал его науку, грыз гранит, да зубы все сточил. Еда не славилась разнообразием. Рыба была частью моего повседневного рациона. Жуткая, мёртвая, смотрящая на меня своим белёсым глазом, знаешь, прямо как у Оминиса, только более мёртвая. Она осуждает меня, я почти слышу, как она напоминает мне о моих прегрешениях и о том, что я должен сконать свои дни в заточении. Но я на свободе. Мнимой свободе, как пёс на привязи, делающий только то, что позволено и поедающий то, что дали. У побережья не то, чтобы у меня вообще был выбор в еде. Рыба и рыба. Малая, большая. Полная кишок и дерьма. Иногда я ел её так, не вспарывая. Жарил и обгладывал мелкие косточки, давясь. Те ставали поперёк горла подобно словам, что я не успел высказать, когда было нужно, поэтому иногда я думаю, что просто наслаждаюсь чувством, как у меня что-то застревает в горле. Не даёт мне умереть, напоминая, ради чего я живу. Оминис снова написал, когда я уже был близок к старым руинам. От красного камня несло промозглым холодом, словно дыхание из пасти смерти, куда я так часто засовывал голову. Надеялся, возможно, что она её откусит, и та переродиться в отвесные скалы, о которые будет биться солёный прибой, на которую не решаться сесть чайки. Его размашистая рука выверяла буквы словно грубые мазки на полотне. Снова вспоминал Мраксов и Сэллоу, будто это что-то мне говорило. Оно ощущалось как яд, что попал мне под кожу, струился по венам, заламывая мое тело в неестественных позах. Я выл от боли в унисон с чайками, пока в моем горле царапались кости съеденной вчерашней рыбы. Дышать было тяжело, в моих лёгких скапливалась соль. Табачный дым рвался облаком, тёмным, жгучим, окрашивая небо в серо-зеленоватые оттенки надвигающейся грозы. Я копался в руинах, зарываясь руками в грязь, надеясь, что успею найти реликвию до того, как пуститься ливень. Гроза прогремела кашлем, вырвавшимся с лёгких с болезненным громыханием, красные капли окрасили красный камень, сделав его темнее. Рубины посыпались на мох. Я собирал руками, резался о эти рубины, пытался перетереть их в порошок и глубоко вдохнуть пыль, чтобы угомонить рвущуюся боль. Пока что я дышал лишь солью, а внутри разрастались кристаллы. И сказал бог уходящим из Содома и Гамморы — не оборачивайся. Я уходил. Обернулся. Мое тело покрылось солёными наростами. Кристаллы резали кожу как скальпель хирурга, что оперировал мою ногу тремя месяцами ранее. Небольшой ушиб, падение. Я летел со скалы словно сорвавшийся с дерева лист, прибиваемый ветром к острым камням. Я кристаллизировался. Нарастил на себе слои соли, что скрывали мрачную картину настоящего, где я едва мог представлять из себя что-то путное. Не уверен, что я вообще способен представлять себя. Иногда мне кажется, что в моей памяти остались лишь образы, да размытые, испортившиеся фотографии, давно не двигающиеся, покрывшиеся слоем морской соли. Когда-то Сэллоу сказал, что ни одного дня не позволит себе приближаться к тёмным реликвиям. Ни себе, ни мне. Он чертовски ошибался, обманул меня, заставив руками хватать проклятую книжку и бороться с ней. Или с ним. Я боролся с тенью самого себя, отраженного в луже накапавшей внутрь катакомб воды, что пахла солью и гнилой рыбой. И если прислушаться, в ней все ещё был слышен шум прибоя и эхо крика чаек. Этот гул прорастал на мне мхом, покрывающим кожу, словно я давно отёсанный водой камень, лежащий неподвижно на берегу. Могут ли камни думать? Если Кэлин мог бы ответить не, я бы, возможно, знал. Старый скелет напоминал мне о расколотой надвое душе. Такой же безжизненно пустой, с дырками вместо глаз, что с ужасом смотрели на затянувшееся небо, разинув рот в немом крике. С него всё срывались имена Себастьяна Сэллоу и Анны Сэллоу, которых уже подавно не было в живых, ведь лежали они подобно этому скелету, зарыты под толщей земли, пожираемые червями от глаз, что уставились в чёрную крышку гроба, до стиснутых губ в презренном чувстве. Возможно, их смерти можно было избежать, если бы я просто не обернулся, когда сбегал из Содома, и не ощутил соль на своих губах. Я — статуя из соли, что стоит на этом утёсе, омываемая морской водой и сглаживаемая порывистым ветром. Трещины на моей коже от эха крика, что рвётся изнутри, но так и не срывается с уст, с горла, поперёк которого стоит кость. Я жалок в своей боли, но я предпочитаю вновь и вновь вскрывать свою кожу, позволяя соли обжигать мои раны. Мое возвращение близилось семимильными шагами. Я знал, что вот со дня на день я решусь вернуться обратно, отдать Оминису Мраксу его книжонку и вновь закрыться за слоями солёной стены, что я возвёл вокруг себя из красных кирпичей, поросших мхом, над которыми всегда тоскливое, серое небо — дымка. Но я предпочитал оставаться в сыром доме, слушая, как завывают кости моста, как отчаянно набухшие доски стонут от боли. Я выхожу в лунном свете к этим доскам, раздетый догола, давая воде омыть мое пыльное тело, обжечь мои раны. Я беру в руки пачку писем. Все надеялся, что смогу отправить их тебе. Я построил флот. Из сотен исписанных с двух сторон, иногда по несколько раз листов, разбросанных по серым камням, я складывал кораблики. Аккуратно подгибал края, складывая их в мою армию, что пойдет войной на чёртову соль и сметёт её с моего тела. Я пускал их один за другим, к бурным волнам и наблюдал, как все, что когда-то мне напоминало тебя, тонуло в чёрных водах, разбивалось, прилипая к камням как мысли, прилипшие в моей черепной коробке, сделав внутри моей головы дешёвый ремонт из старых, исписанных писем, так и не нашедших адресата. Я кутался в пальто, пронизанный мёртвым холодом поздней осени. Дрожу как последний лист на ветру, стоя по щиколотку в воде, пытаясь выловить хоть одно письмо, что я писал прежде. Но ловить было нечего. Нужно было возвращаться, и я, провожая остатки своего флота в последний путь, позволил себе покинуть дряхлый дом и вернуться в Фелдкрофт. Запах солёной воды преследовал меня даже среди лесных зарослей и опустевшего давно, покрывшегося пылью дома. Смешанный с рыхлой, влажной землёй. Я принёс её с кладбища на своих ботинках, вместе с дождём и прилипнувшим к пятке листом. Я снова весь в земле. Та забилась под ногти, испачкала мои колени, полосами осталось на лице. Я вдыхал кладбище вместе с табаком, давая себе дозу яда. Оминис был уверен, что яд в малых количествах полезен организму. Я проверял. Его гипотезы строились лишь на субъективном представлении мира, и все, что мог делать я — прикинуть в голове идею и воплотить её в жизнь. Затем записать ему в дневник и отдать на анализ, из результата которого он снова назовёт меня дураком и его рука снова приложится о мой затылок. Но я уже отравлен, давно, мне уже ничем не помочь. Ни нравоучениями, ни лекарством. Кэлин Мракс похож на отца, но больше он похож на Сэллоу. Словно пародия, копия, смотрела и улыбалась, щебетал у уха. Я слушал его в пол-уха, читал его книги и словно смотрел сквозь сознание, не понимая, когда одиннадцатилетний пацан успел написать статью о древних фолиантах. Возможно яд, отравляющий мой организм, постепенно разрушал мой мозг и личность. И я мог спокойно наблюдать, как глаза в отражении тухнут, более не чувствуя прежней боли и не высказанных слов давления. Я мог улыбаться отражению, оно мрачно вторило, смотря на меня своими пустыми костлявыми дырками и скаля жуткую улыбку. Если бы не зелёный свет, заставивший меня моргнуть, возможно я бы даже и не смог вспомнить того, за что меня держали в Азкабане. Не уверен, что я вообще мог что-то вспомнить. Лишь странное чувство рухнувшей стены соли и вырвавшийся запах гнили. Я гнил изнутри, как давно переспевший плод, который не сорвали вовремя, который так и не смог упасть на землю. Я гноился, растекался жгучей, зловонной смесью своих амбиций, утопленных в алкоголе и табаке, в яде, что я пил, что переваривал меня как паук муху, живьём, пока я продолжал отрицать очевидное и всё бежать в чёртов соленый Клагмар, чтобы есть сырую рыбу вместе с головой и кишками и гнить в заброшенном доме, слушая, как раздуваются доски старого моста и гнить вместе с ним, подальше от Оминиса и Кэлина. Не их глазам видеть, как осознавший в конце своей жизни идиот, носящий имя Себастьян Сэллоу, загибался от собственных чувств, что давно уже съели прежнюю личность. Ему было достаточно, он отжил своё. Дорогая Анна. Я вернулся к утёсу, став у самого края, чтобы осознать, что единственным, кого я любил больше, чем себя, была ты. Мои жалкие попытки бороться с неизбежным привели меня в тупик разрушений, я сам сломал эти стены, я пустил солёную воду по своим венам, позволяя ей топить моё сознание. Я дал себе гнить заживо, я позволил себе эгоистично решать, что будет лучше. Я решил. Я создал новый флот, я был частью этого флота, я тот, кто должен повести кораблики за собой в бескрайнее море, доставить эти сотни писем, что ты так и не прочла. Я стал чайкой. Взмахнул крыльями и взлетел. Высоко в бескрайнее небо, где мой крик слился с шумным прибоем моря и мой флот, ведомый капитаном, направился навстречу бурным волнам, рассекая синие воды и отдаляясь от ненавистных скал. Я снова буду есть рыбу, давиться костями, пока мое путешествие будет занимать годы. Но теперь я был уверен, что каждое письмо дойдет до адресата. Я был почтовой совой, что взлетела высоко, и чьи крылья обгорели в солнечных лучах.