Hard and soft

День начался не с будильника. Он начался со сна. Мне приснилось, что я умираю. Не символично, не размыто, не как в кино. Всё было слишком отчётливо: холод, темнота, ощущение, что воздух заканчивается. Я проснулась резко, как будто меня выдернули из воды. И после этого уже нельзя было просто встать и жить. Этот сон стал камнем. Он лежал на груди весь день. Я пыталась стряхнуть его, как стряхивают волосы с одежды, но он не уходил. Мысли цеплялись одна за другую, становились липкими, глупыми, страшными. Проблемы со сном были всегда, но в последний месяц всё стало хуже. Экзамены приближались, школа давила, голова не выключалась даже ночью. Иногда казалось, что я живу в постоянном напряжении, просто научилась делать вид, что это нормально. Я не написала Билли. Это было странно даже для меня самой. После месяцев сообщений, после привычки отвечать почти сразу, молчание выглядело как сбой. Но мне было легче исчезнуть, чем объяснить. Я не знала, как сказать: мне страшно, я проснулась с ощущением собственной смерти, я не могу сегодня быть человеком. Школа стала декорацией. Я ходила по коридорам и делала вид, что я здесь, но внутри всё время оставалось ощущение того сна — тяжёлого, холодного, не дающего выпрямиться. Уроки шли мимо. Голоса учителей превращались в шум. Одноклассники смеялись, обсуждали что-то своё, а я смотрела на них так, будто между нами стекло. На перемене Николь заметила это сразу. Мы вышли за гаражи, туда, где воздух был сырой и колючий. Там всегда было чуть тише, будто школа не решалась заходить так далеко. Она достала сигареты, я взяла одну почти машинально, как будто это тоже часть школьной формы. Я прикурила, выдохнула осторожно, полузакрыв один глаз, чтобы дым не попал. Николь смотрела внимательно. – Ты какая-то не здесь – сказала она ровно, будто между делом, но в голосе уже была тревога. – Просто не выспалась – ответила я слишком быстро. Она молчала пару секунд, потом сказала тише, аккуратнее, но с нажимом, который всё равно чувствовался. – Это не «не выспалась». Что случилось? Я затянулась сильнее, чем нужно, и кашель вырвался сам. – Ничего – сказала я, будто это могло закрыть тему. Николь не поверила. Она никогда не верила в «ничего». – Ты не отвечала никому? Ты сегодня вообще... странная. Я резко подняла взгляд. – Николь, правда, всё нормально. Она хотела сказать ещё что-то. Я видела это по её лицу — она почти подошла ближе к правде, почти дотронулась до неё. Но я настояла. Я всегда умела настаивать, когда дело касалось молчания. Николь выдохнула дым и отвела взгляд. – Ладно. Как хочешь. И в этом «как хочешь» было больше, чем в утешении. Это было признание: я не могу вытащить тебя силой. Я не заметила сразу, что чуть дальше, у стены, стояли старшеклассницы. Они разговаривали вполголоса, курили так спокойно, будто им уже можно всё. Одна из них — низкая, почти незаметная рядом со своей одноклассницей, с внимательными зелёными глазами — вдруг посмотрела в нашу сторону. Она задержалась на мне чуть дольше, чем принято. Может, из-за волос — в них действительно всегда был этот странный красный оттенок, заметный даже в сером школьном свете. Может, из-за того, как я стояла — слишком напряжённо, будто всё внутри держится на нитке. Она будто хотела сделать шаг. Но моё лицо сказало за меня всё. Не подходи. Не сейчас. Она отвернулась первой. Весь день я держалась на тонкой нитке. Телефон лежал в кармане тяжёлым грузом. Я знала, что Билли написала. Знала, что она ждёт. Но не открывала. Не потому что мне было всё равно. Потому что отвечать значило признать, что я существую. А я сегодня не хотела. Где-то за тысячу километров, в другом городе, Билли всё ещё ждала. Это было почти нелепо — такая огромная дистанция, и при этом ощущение, что молчание слышно даже через неё. Она писала снова. Потом стирала. Потом просто смотрела на экран, будто там могла появиться причина. Ей было странно. Почти страшно. После месяцев сообщений без перебоя исчезновение выглядело не как пауза, а как трещина. Она даже не пошла в школу. Открывала сайт, листала новости, ловила себя на том, что ищет хоть что-то — фотографию, упоминание, доказательство, что я просто существую сегодня. Поздно вечером родители почти не смотрели на меня. Я сказала что-то простое, привычное, почти автоматическое: – Я выйду прогуляться с подружкой – голос прозвучал ровно, как будто это обычный вечер. Мама кивнула, не поднимая глаз. В этом доме никто никогда не задавал лишних вопросов, пока всё выглядело нормально снаружи. Я натянула куртку, сунула телефон в карман и вышла. Улица встретила холодным воздухом. Он был честнее людей. Он не спрашивал, как я. Он просто был. Я шла быстро, будто если остановлюсь — мысли догонят. Набережная была почти пустая. Река внизу двигалась медленно, тёмная, тяжёлая, как будто тоже устала. Я подошла к обрыву, достала сигарету. Руки дрожали не от холода — от того, что внутри всё было слишком громко. Огонёк вспыхнул. Первая затяжка обожгла горло, и я зажмурила один глаз, чтобы дым не попал. Глупая привычка, как будто это могло спасти хоть что-то. Сигарета не делала легче. Она просто давала паузу между вдохами, как будто можно пережить ещё минуту. Я смотрела вниз, туда, где вода казалась бесконечной, и думала о том, как просто исчезнуть хотя бы на один вечер. Тогда я услышала шаги. Не резкие, не чужие — осторожные. Я повернула голову. Девушка стояла чуть поодаль, тоже с сигаретой, будто мы обе случайно оказались в одном и том же месте не от хорошей жизни. Она была ниже меня, маленькая, почти хрупкая, но её присутствие ощущалось странно сильно. Она посмотрела внимательно, без осуждения. – Тоже сбежала? – спросила она тихо, будто это не вопрос, а признание. Я моргнула, будто её слова вывели меня из транса. В груди что-то дрогнуло — быстро, неловко. Мне не хотелось чувствовать ничего лишнего. Не сегодня. – Просто гуляю – сказала я, и сама услышала, насколько это звучит фальшиво. Она чуть усмехнулась, но без насмешки. Скорее так, будто понимает. – Ага. Я тоже. И только сейчас, когда я всмотрелась, меня кольнуло узнавание. Я видела её. Сегодня. За гаражами. Она смотрела на меня тогда дольше обычного, будто пыталась запомнить. Но я, конечно, ничего не сказала. Некоторые вещи проще оставить внутри. Несколько секунд мы просто стояли рядом. Река внизу казалась чёрной, как чужая мысль. Я затянулась, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри всё было наоборот. Дым попал в глаз. Я прищурилась одним, быстро отвернулась, чтобы не выглядеть глупо. Она заметила. Но ничего не сказала. – Ты из нашей школы? – вдруг спросила она, будто между делом. Я резко подняла взгляд. – Что? – Лицо знакомое. Мне кажется, я тебя видела. Сердце неприятно кольнуло. Я не любила, когда меня «видели». В школе это никогда не значило ничего хорошего. – Возможно – ответила я коротко. Она кивнула, как будто не собиралась давить. – Я Ева. Имя прозвучало просто. Обыкновенно. И почему-то это сделало её ещё реальнее. Я сглотнула. Настоящее имя назвать было странно. Как будто это означало впустить. Но я всё равно сказала: – Азалия. Она посмотрела внимательнее, будто примеряя его ко мне. И мне стало неловко, потому что я знала — я под него не подхожу. Слишком красивое имя для человека, который внутри постоянно трещит. – Красиво – сказала она тихо. Я пожала плечами. – Просто имя. Она снова усмехнулась, и в этом было что-то тёплое, почти опасное. – Я в этом году сдаю экзамены. Пытаюсь поступить. Поэтому иногда тоже... ухожу куда-то, чтобы не задохнуться. Слова прозвучали слишком знакомо. Я снова затянулась. – Ты в ВК сидишь? – спросила я, чтобы не молчать. Ева чуть поморщилась. – Телеграм лучше. Это прозвучало почти смешно, но я кивнула, будто это важно. – Тогда... обменяемся? Она достала телефон. Я тоже. И когда её контакт появился у меня на экране, внутри вдруг щёлкнуло ещё раз. Тихо. Почти незаметно. Как треск. Когда я пришла домой, было уже поздно. Квартира встретила тишиной, такой плотной, что она казалась отдельной комнатой. Я сняла куртку, прошла в спальню и рухнула на кровать, не включая свет. В голове снова начиналось. Сон. День. Сигареты. Набережная. Ева. Но Ева не задержалась внутри. Случилось и случилось. Это была просто встреча. Случайность. Меня больше занимало другое. Телефон лежал рядом. Я знала, что там Билли. Что она ждёт. Что я должна что-то сказать. И я вдруг поняла, что молчание стало слишком большим, чтобы его можно было просто продолжать. Я набрала коротко. – Всё нормально. 21:32 И нажала отправить. А потом замерла. Потому что это было самым неправильным ответом из всех возможных. Экран погас. Комната осталась прежней — тёмной, тихой. Я лежала, глядя в потолок, и думала, что теперь всё снова вернётся на свои места. Но ничего не возвращалось. Где-то далеко, за тысячу километров, Билли увидела уведомление почти сразу. Она держала телефон в руках слишком крепко, будто боялась, что он выскользнет. Всего два слова. «Всё нормально». И от этого становилось только хуже. Потому что это не было нормально. Билли перечитала сообщение ещё раз. Потом ещё. Её голубые глаза устали от экрана, но она всё равно смотрела, как будто между буквами могла появиться правда. Она хотела ответить. Пальцы уже легли на клавиатуру. Но внутри поднялось что-то другое — тревога, осторожность, страх сказать лишнее. Она знала: если сейчас написать неправильно, можно потерять больше, чем просто вечер. Телефон остался в руках. Сообщение — без ответа.